Тем ярче свет

Пролог

Площадь перед храмом выстыла к ночи. Лето кончалось – это чувствовалось в холодке, что тянул от каменной мостовой, в запахе прелых листьев, долетавшем из маленького сквера, в том, как быстро темнело небо над дальними крышами. Город накрывали сумерки.

Факелы у крыльца ратуши чадили смоляным дымом. В окнах домов на площади свечей никто пока не зажигал, только из полуоткрытых дверей кабака вываливался в переулок косой прямоугольник теплого света. Где-то на задах забрехала собака и тут же умолкла. Тихо поскрипывала на ржавых петлях вывеска оружейной мастерской.

В сквере под старыми липами шевельнулось что-то темное – и не разберешь сразу, человек ли, зверь?.. Тень сдвинулась, дернулась, повернулась неловко и оказалась старухой – простоволосой, в лохмотьях и страшно худой. Она нелепо закружилась на месте, будто ее водила невидимая рука, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. То останавливаясь, то снова вертясь волчком, старуха вскидывала голову к темнеющему небу и что-то без умолку бормотала. Слов было не разобрать – только интонации: то жалобные, то вдруг властные, как у той, кто привык повелевать.

Из кабака в переулок вышли двое. Оба в добротных плащах, какие носят торговцы и купцы средней руки, один – помоложе, с жидкой бородкой, другой седой и грузный. Молодой поежился от вечерней прохлады и запахнулся плотнее, остановившись в пятне света, падавшем из двери. Его спутник оперся на крепкий дорожный посох и достал кисет.

– Ну и ужин, – молодой сплюнул на мостовую. – Похлебка с запашком, а пиво на ослиную мочу похоже.

– Зато дешево, – старый усмехнулся, набивая коротенькую трубку. – Лишнее серебро, Нэд, в харчевнях оставлять не стоит.

Тот хмыкнул и вдруг насторожился, всматриваясь в темноту площади:

– Слушай-ка, что это там?

Старик прищурился и разглядел темную фигуру под липами у ратуши.

– А-а, эта... Да ты ее тоже вчера слышал, помнишь? Все бормочет, сумасшедшая старуха.

– Нищенка? – молодой потерял интерес. – Да уж, мало ли безумных по миру бродит Ночь на дворе, холодно, видать, согреться решила.

Старуха кружилась все быстрее. Лохмотья беспорядочно взлетали, открывая тощие ноги... Потом она замерла, вскинула голову к темному небу и вдруг заговорила четко и громко, нараспев, так, что эхо заметалось между храмом и ратушей:

– Мать без дитя, дитя без матери – кто кого переживет, тот тому и постелет! Поздно ли, рано ли, не бывает вовремя А вернется ли ключ к замку, а вернется ли, да не в те руки!.. Не те, не те, не те!..

Голос у нее оказался неожиданно сильным, чистым, без старческой хрипоты.

– Жуть какая, – Нэд поежился. – Чего она мелет, Ирхад? Бред же?

Старший торговец помолчал, раскуривая свое зелье – огонек на миг осветил его морщинистое лицо под седой шевелюрой, – прислушался.

– Может, и не бред. Не всегда она такой была, да. Давно, лет двадцать назад, когда я еще с отцом сюда товары возил, она иначе выглядела. Была главным городским магом, шелк носила. Парчу. Выходила на площадь не милостыню просить, а исцеление давать.

– Да ну, – не поверил Нэд. – Она? Быть не может!

– И сильная была, – продолжил старик, будто не слыша. – Помню, мы тут на праздник попали. Она огонь зажигала над городом разноцветный, искрами до неба. Со всей округи приходили глядеть.

Нищенка тем временем перестала кружиться и замерла столбом, пристально глядя в одну точку – на запертые двери храма.

– А потом Сила ушла. Из мира ушла, от всех. А у кого ее много было, те того Не выдержали. Кто умер сразу, кто спился, кто рехнулся. Она, видать, из последних.

Голос нищенки вдруг снова разнесся по пустой площади, перекатываясь меж домов:

– Кто воду мутил, тот и хлебнет, а тому ничего не останется!.. Никому не останется, все ветер развеет, все сметет, ветер придет Каждый наперечет теперь, каждому достанется. Ветер ждите!.. ждите!.. Будет ветер Будет... Будет...

– Как бы беды не накликала, – Нэд торопливо сотворил оберегающий знак.

– Не накличет. Она давно свое отколдовала. – Старый купец перехватил поудобнее посох: – Ладно, Нэд, мне на подворье пора, а то завтра чуть свет в дорогу. Рад был встретиться. Домой вернешься, отцу от меня кланяйся. Ох, давно мы с ним не виделись...

– Скажу, – молодой кивнул. – Доброй ночи, Ирхад.

– Доброй.

Они разошлись. Нэд свернул в переулок, а седой торговец зашагал вдоль площади к мосту, чуть прихрамывая и дымя крепко зажатой в зубах трубкой.

Старуха под липами все кружилась. Лохмотья взлетали вокруг тощего тела, и слова ее – снова тихие и невнятные – стелились над остывающей мостовой, смешиваясь с запахом прелых листьев, с дымом факелов и близкой осенью.

Глава 1

Солнце клонилось к закату у меня за спиной, когда я увидела Ир-Ласс.

Стены взбирались на холмы неровными уступами, кое-где над зубцами торчали островерхие крыши, и весь город казался огромным зверем, припавшим к устью реки, прихотливо изогнувшей перед последним прыжком к морю. На левом берегу раскинулись луга с пасущимися коровами и редкими рыбацкими лачугами, по ним скользили длинные тени облаков. Порта – настоящего сердца Ир-Ласса, торговой столицы всех обжитых земель – отсюда не было видно. Зато залив как на ладони – сине-серая гладь до самого горизонта, блики на волнах и россыпь мелких островов под берегом восточного мыса. Кое-где над крышами поднимался дым, ветер доносил запах моря и чего-то странно-знакомого. Шелестел пожелтевшими травы, тревожил вереск. Где-то вдалеке перекликались чайки. Я тряхнула головой, отбросив непонятное наваждение.

Со склона холма дорога сбегала вниз и вливалась в Главные – западные – ворота города. Чем ближе – тем плотней вереница повозок, тележек, пеших И откуда их столько?

Дорога вымотала меня: тело ныло, глаза слипались, а в груди поселилась тупая, привычная тяжесть. За спиной висел тощий мешок с парой рубах да краюхой хлеба – все, что осталось от дома, которого больше нет. Да на поясе – нож, хороший, крепкий, неплохая защита в умелых руках.

Шесть дней. Шесть дней я шла через ничейные земли – полосу глухих буковых лесов, перемежающихся пустошами, между владениями клана Орлаэд и первыми деревеньками под защитой Ир-Лисса. За эти дни пыль Западного тракта въелась в кожу, скрипела на зубах, и каждый шаг отдавался глухой болью в натруженных ступнях. Ночевала я в руинах старых селений, сожженных еще в междоусобицу. Разбойники в этом захолустье до сих пор чувствовали себя вольготней клановых отрядов, так что я спала урывками, просыпаясь от каждого шороха и сжимая меч под плащом.

За месяцы скитаний к такой жизни можно привыкнуть, но от этого не легче . Пустота позади становилась все больше, а впереди Впереди сейчас ждал Ир-Ласс, в котором, может быть, найдется место для такой, как я.

Глубоко вздохнув, я двинулась дальше и влилась в очередь у Главных ворот.

Народу набралось порядочно: крестьяне с телегами, пара жрецов в темных рясах, торговцы и погонщик с вереницей навьюченных мулов. Я встала в хвост, опустила голову, стараясь казаться пониже, и плотно надвинула капюшон. Главное – не привлекать внимания. Лишние расспросы – больше риск, что ворота передо мной захлопнут.

Цель у меня простая – найти жилье, честную работу и за пару месяцев, если повезет, собрать денег на вступительный взнос в Гильдию наемников. Там не спрашивают лишнего, если умеешь держать меч. А я умела. Причем лучше многих. Солад это умение вбивал в меня годами, пока другие девочки учились готовить и прясть. Солад Имя, всплывшее в памяти, резануло болью. От него мне остался только меч. Который я взяла сама, потому что знала: тот, кто заменил мне отца, хотел бы этого.

Сейчас меч остался в тайнике, что я устроила в прибрежных холмах на подходе к городу. Без знака Гильдии никакому одиночке не пройти в город с мечом: с оружием в Ир-Лассе может ходить только стража, знать и наемники из Гильдии. К тому же – я стиснула зубы – у безродных девок таких клинков не бывает.

Очередь двигалась медленно, неспешно – солнце уже почти село, тени стали длинными и густыми. Над трактом, несмотря на сумерки, висел неутихавший людской гомон: кто-то переругивался с соседом, где-то позади расплакался ребенок, откуда-то долетел чей-то хохот, потом затих

Мне было тревожно, как всегда в толпе, и я невольно тронула пальцами амулет под рубахой. Простой серый камушек с дырочкой, подвешенный на потертом кожаном шнурке. Мать сделала его много лет назад и отдала перед самой своей смертью. «Чтобы ты выжила», – сказала она. На ощупь он был почти как обычный камень, но внутри под пальцами иногда пробегала странная дрожь – будто камень жил своей, едва уловимой жизнью. Сейчас, перед городом, я чувствовала это особенно остро. Будто он тоже устал Порой казалось, есть в его действии и другая сторона – меня редко замечали. Просто проходили мимо, не видя, не окликая, будто меня и нет вовсе. Словно я всегда была немного тенью. И к лучшему. Если ко мне приглядывались, сразу видели, что я чужачка. Ведь у людей, живущих в городах и на клановых землях, не бывает такого слишком узкого лица, таких гладких, тяжелых волос, темных и глубоко посаженных глаз.

Сейчас тепло камня успокаивало.

Народ впереди чуть расступился, и я наконец разглядела стражников. Их было четверо – двое проверяли въезжающих, двое стояли чуть поодаль, лениво поигрывая копьями. Один из проверяющих, коренастый, с красным от выпивки лицом, орал на тощего мужика с пыльным мешком за спиной. Бедняга бледнел, съеживаясь с каждым мигом, и все глубже вжимал голову в острые плечи. Стражник толкнул несчастного в грудь, тот неловко махнул руками, и мешок упал на дорогу, рассыпав какую-то мелочь. Мужик бросился собирать, суетясь и сгибая спину, кто-то захохотал.

– Что там? – спросил кто-то из очереди.

– Да стражу усилили, – ответили ему, – а те и лютуют. Опять на Южном тракте набег был, краденое ищут.

У меня внутри похолодело: значит, будут расспрашивать дотошней обычного. А тут я – на местных не похожа: жилистая, с ножом, который явно лучше обычных крестьянских. И ростом большинству мужиков не уступаю.

Бугай с красным лицом отпустил наконец несчастного крестьянина, лениво повернулся и уставился прямо на меня. Цепкий, хоть и мутный взгляд скользнул по моей одежде – старый плащ, рубаха не первой свежести, штаны, залатанные на коленях, – потом мазнул по лицу, рукам и вдруг задержался на поясе, где виднелась рукоять, обвитая крепкой кожей.

– Эй, ты! – гаркнул он. – Подойди.

Сердце пропустило удар, внутри все сжалось в тугой узел. В голове стало пусто и звонко...

Я подошла, стараясь не выдать волнения.

– Откуда идешь? – стражник упер руки в бока и еще раз оглядел меня с ног до головы. Вблизи от него разило перегаром и луком.

– Из земель Гард-Ардена, – ответила я, пытаясь дышать пореже.

– Гард-Ардена? Далековато, – он скривился. – А не врешь?

– Зачем? – я пожала плечами.

Бугай хмыкнул, переглянулся со вторым стражником, тот неопределенно качнул головой. Краснолицый снова уставился на меня, и в его глазах мелькнул нехороший огонек. Я встречала таких – им не нужна причина для злости, им нужно показать власть и силу. А для этого – унизить кого-то другого.

– Открывай мешок! Проверим, что там.

Я развязала мешок. Стражник ковырнул сменную рубаху, потряс флягу, убедился, что она пустая, разворошил сверток с краюхой хлеба и разочарованно сплюнул.

– А нож? Доставай – вдруг он длинней, чем у нас в Ир-Лассе положено.

Я медленно вытащила нож – самый обычный, без украшений, но из хорошей стали. Солад учил, что оружие должно быть в первую очередь надежным, что не красота в нем главное. Стражник взял, повертел в руках, взвесил на ладони.

– Откуда такой у бродяжки?

– От отца достался, – сказала я без выражения.

– От отца, вона как, – протянул стражник. – А может, ты кого зарезала и нож прикарманила?

Он шагнул ближе, нависнув надо мной, от него несло потом и злобой. Я буквально кожей ощущала, как ему хочется сорвать на мне злость на этот длинный и жаркий день, на муторную службу, которую начальство сегодня сделало еще труднее. Ведь я одна – без рода, без защиты. Как раз подхожу для битья Так ему казалось.

Я молчала, глядя стражнику прямо в глаза. Не показывай страха. Никогда не показывай страха. На груди под рубашкой разгорался огонь

И вдруг что-то изменилось.

Краснорожий бугай, уже протянувший руку к моему вороту, замер. Моргнул. Посмотрел на свою руку, будто впервые ее видел.

– Чего застыл? – окликнул второй из-за плеча.

Краснолицый оглянулся на него, потом снова на меня. Он потер лоб ладонью и поморщился. Взгляд его, только что злой и цепкий, вдруг стал рассеянным, будто он забыл, зачем подошел. Стражник посмотрел на меня и не увидел. То есть увидел, конечно, – высокую, тощую девку в плаще, но что-то ускользнуло, исчезло.

– Ты – начал он и запнулся. Повел плечом, оглянулся на напарников, снова на меня. – Давай проходи, чего встала?

И пихнул нож мне в руки.

Меня не надо было просить дважды. Я быстро пристроила нож на пояс, затянула мешок и двинулась к воротам. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле. Прошла мимо второго стражника, который смотрел на меня с ленивым недоумением, и нырнула вперед, под арку ворот, в город. И заметила утопленный в кладке свода Глаз истины – старинный артефакт, какие ставили в самых богатых городах и замках для проверки прибывающих. Он был тусклым и мертвым, как сейчас почти все, вышедшее из рук магов. Сила, которая снова может дать им жизнь, покинула мир и, наверное, больше никогда не вернется

– Стой! – крикнули сзади.

Я вздрогнула.

Но окликали не меня – толстая тетка не справилась с молоденькой кобылой, запряженной в телегу, и чуть не влетела в стену со всем скарбом. Краснолицый с азартом, взахлеб костерил и дурных баб, и таких же лошадей. Амулет на груди остывал, возвращаясь к обычному, едва заметному теплу. Я пошла дальше, стараясь не оглядываться.

Шла, не разбирая дороги, пока не свернула в первый попавшийся переулок и не прислонилась спиной к стене. Руки тряслись. Я перевела дух и тронула амулет. Он опять стал обычным камушком, едва теплым, без того огненного жара, что чуть не прожег кожу, пока я играла в гляделки со стражником. Кажется, он единственный из магических предметов, который все еще действует. По крайней мере, других, тоже сохранивших Силу, я в последние лет пять не встречала. Все были мертвы.

– Спасибо, мама, – прошептала одними губами.

Вокруг кипела жизнь чужого города, а я стояла в тени и пыталась поверить, что наконец добралась. Что справилась. Снова. А меч Меч подождет. Как только заработаю на вступительный взнос в Гильдию наемников, вернусь к холмам и достану его. И тогда уже никто не посмеет назвать меня безродной приблудой. Тогда я сама выберу, кем быть.

Я поправила мешок за плечами и окунулась в сумерки Ир-Ласса.

Город встретил меня шумом, дразнящими запахами харчевен и вечерней прохладой. Он был разделен на два круга – один в другом, точно косточка в вишневой мякоти. В самом сердце взбирались по холмам широкие мощеные улицы – к ратуше и храму Граней, которые стояли по разным концам Главной площади. Дома там были богатые, каменные, кварталы чистые и ухоженные. Не то что в Среднем круге. Его отделяла от Внутреннего крепкая и высокая Первая стена – выше, чем внешняя Вторая стена, окружающая Ир-Ласс и сам порт. В Среднем люд жил попроще, дома строили по большей части из дерева, глины или того и другого сразу. И только у Первой стены встречались такие же чистые кварталы, как и в сердце города.

Я решила держаться ближе ко Второй стене, к воротам, через которые вошла в Ир-Ласс, и в самые богатые, чистенькие районы не лезть. Даже в Среднем круге. Там, пожалуй, и стражи больше, и цены выше.

Первая таверна, куда я сунулась, называлась «Три короны». Вывеска с тремя корявыми шипастыми обручами покачивалась над входом, изнутри доносились голоса, звон посуды и вкусный запах жареного мяса. Я толкнула дверь – тяжелую, дубовую, с фигурной железной ручкой, – шагнула внутрь и сразу поняла, что здесь мне не обрадуются.

Слишком чисто. Пол посыпан свежей соломой, на лучших столах даже светлые скатерти есть, а у стойки трое прилично одетых, зажиточного вида мужчин обсуждают какие-то купеческие дела. Хозяйка – крутобокая, румяная – окинула меня взглядом с головы до ног. Будто на таракана у себя на кухне посмотрела.

– Чего надо?

– Ночлег, – сказала я как можно тверже. – Самый дешевый.

– Мест нет, – отрезала она и отвернулась к купцам.

– Хотя бы угол в конюшне?

Она даже не ответила. Только махнула рукой – мол, проваливай.

Я вышла, дверь со стуком захлопнулась за спиной. Хорошо. Значит, пойдем туда, где таких, как я, хотя бы не шугают с порога.

Город гудел. Осенняя ярмарка – только о ней в толпе и говорили. Купец ждал караван и жаловался другому, что тот задерживается. Торговцы переругивались, костеря друг друга на чем свет стоит, деля будущие места в торговых рядах. Кумушки судачили, что в порту сегодня разгружали три огромных корабля с товарами из Айриссена, что через пару недель здесь будет настоящее столпотворение, чужаков – не продохнуть А уж зевак, воров и шлюх точно прибавится, только успевай следить за кошельками да мужьями!

Ха! А я еще удивлялась, что на воротах такая очередь Суета в городе для меня означала одно: найти жилье будет еще сложней, чем я думала.

Вторую таверну я присмотрела в переулке, ведущем к порту. Вывеска над ней болталась попроще – облупившаяся рыбина с глупой мордой. «Веселый угорь», да уж. Народу здесь было не в пример больше, чем в «Трех коронах». За грубо сколоченными столами сидели мастеровые, грузчики, пара возчиков и, кажется, даже купец средней руки. И сразу было понятно, за чем они сюда набились – над всем царил запах кислого пива. Хозяин – тощий, лысоватый мужик с бегающими глазками – вытирал кружку грязной тряпкой и разглядывал меня, пока я подходила к стойке. Внимательнее, чем хозяйка первой харчевни, но ничуть не добрее.

– Деньги есть? Оплата вперед. Время такое, сама понимаешь.

– Есть. Если в цене сойдемся.

Он хмыкнул.

– Ты откуда вообще? Что-то морда у тебя не похожа на привычные.

Я улыбнулась одними губами, стараясь казаться поприветливей. Ночевать на улице не хотелось страшно.

– Издалека я. С севера. Подмастерьем в Кадаре была, а теперь тут думаю устроиться.

Мужик наморщил острый нос и как-то резко поскучнел.

– А знаешь что? Нету у меня мест. Все занято. Вон, видишь, – он махнул рукой в сторону зала, – людей сколько? Иди давай отсюда.

– Мне хоть лежанку где-нибудь.

– Сказано ж – нету. Иди дальше ищи.

Он отвернулся, бормоча что-то о клановых и о том, что ему проблем не надо. Я развернулась и вышла, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

В какой-то момент я перестала считать отказы. На одном постоялом дворе меня даже на порог не пустили, в другом – вытолкали взашей и захлопнули дверь перед носом. В таверне «Тихий причал» пьяный хозяин попытался облапать, и я едва не сломала ему руку, прежде чем успела вспомнить, что сейчас не на тракте, а в городе, где за такое по головке точно не погладят. Еще в одном почти притоне – тощая, злая старуха долго рассматривала меня через щелочку в двери, а потом прошамкала:

– У нас для таких, как ты, местов нету. Проваливай, пока я стражу не позвала.

Улицы Ир-Ласса пустели. Кое-какой народ еще сновал туда-сюда в густеющих сумерках – припозднившиеся подмастерья с инструментом, бабы с корзинами, какие-то расфуфыренные типы, явно приезжие. Чувствовалось, что город набит битком, каждый угол занят, каждая лежанка продана. И я здесь чужая – без денег, без роду-племени. И кажется, без ночлега.

Еще один постоялый двор я нашла в западном районе порта. Почти у самой внешней стены. Здесь, в путанице узких улиц и грязных переулков вокруг маленькой площади, ютились дома бедняков и совсем лачуги-развалюхи. Воняло тухлой рыбой и еще чем-то кислым. Таверна называлась просто – «Якорь». Дверь едва держалась на кожаных петлях, внутри чадили дешевые светильники, еле-еле разгоняя предосенние сумерки.

Хозяйка оказалась грузной бабой с толстыми руками и лицом, изъеденным оспой. Она даже не дала мне рта раскрыть.

– Ночевать негде, – рявкнула, едва я переступила порог. – Нету мест. И не будет. Иди отсюда, не мешай.

– Я заплачу, – сказала я.

– Чем заплатишь? Ты посмотри на себя – оборванка, поди, из клановых беглая. Не нужны мне такие. Вали, сказала.

– Хватит, – прошипела я сквозь зубы.

Меня накрыло злостью – я не беглая. Я не сбежала, а ушла. Свободно. И у меня есть право быть здесь, есть право на ночлег, на работу, на жизнь, в конце концов. Но кто меня будет слушать?

Хозяйка уставилась на меня в упор.

– Ты чего сказала?

Я выдохнула. Медленно.

– Ничего. Уже ухожу.

Выйдя в стремительно остывающий после дневного зноя вечер, я долго стояла, прислонившись спиной к стене, и глядя, как зажигаются редкие огни в окнах. Хозяева некоторых домов выставляли на подоконник свечи, чтобы хоть немного разогнать темноту на городских улицах. Но таких было мало. Усталость навалилась на меня так, что ноги подкашивались. Шесть дней в пустошах, а теперь еще это – ходить по тавернам, выслушивать отказы, терпя презрительные взгляды. Я сползла по наколоченным доскам и села прямо на землю. В груди поселился холод.

Дальше я искать не стала. Какой смысл? Денег у меня не прибавится, другой шкуры – почище и покрасивее – тоже негде взять. А ночевать где-то надо. Я встала и побрела вниз по улице, туда, где за домами угадывалась то ли речушка, то ли канал. Может, не крыша, так хоть мост над головой будет – все лучше, чем на обочине и чуть ли не в канаве.

Мост там и правда стоял. Старый, каменный, в три широких арки – как раз хватило улице перепрыгнуть через небольшую речку. Внизу слышался тихий плеск, пахло тиной и сыростью. На этом берегу под аркой кто-то уже сидел – на фоне воды проступали два темных силуэта. Отсюда не поймешь – честные бродяги, местные пьянчуги или кто похуже. Так что я решила попытать счастья на другой стороне. Спотыкаясь на выбоинах мостовой, перешла на другой берег и спустилась к реке.

Под мостом кто-то пошевелился.

Я пригляделась – тени, кучи отбросов, пара тощих собак. И человек. Один, сидит у самой воды и раскачивается тихонько – взад-вперед, взад-вперед Как маятник. Грязные седые лохмы колышутся, закрывая лицо.

Устраиваться рядом не хотелось, но сил искать другое место уже не было. Я прошла под арку, нашла сухой пятачок у стены, где не дуло, скинула мешок и села, сжавшись в комок под плащом. Рука сама легла на нож.

Спать. Просто спать. Не думать ни о чем.

Холод пробирался под плащ, под рубаху, к самому телу. Лето еще не кончилось, да, но ночи уже стылые. Осень на пороге. Это особенно остро чувствуется, если тебе негде преклонить голову.

– Пу-у-усто – вдруг раздалось из темноты.

Я вздрогнула: голос был тихий, скрипучий, будто неживой. И, кажется, женский.

– Пусто, – повторила бродяжка, тихонько шлепнув рукой по воде. – Нету больше, нету... давно нету... но вернется, ох вернется...

Она раскачивалась и бормотала, ни на что не обращая внимания, путалась в словах, замолкала и начинала снова. Я отвернулась, пытаясь не слушать, но голос проникал в голову, вязкий, как смола. Повезло же ночевать радом с сумасшедшей

Я и прежде видела таких – они бродят, потерянные, и говорят с духами. Кто поразумней, просит милостыню, кто совсем обезумел, роется в отбросах и ест, что найдет. Но почти все безобидны: если сумасшедший на людей с кулаками кидается, он долго не живет

– Чуешь? – вдруг внятно спросила безумица, и я поняла, что она смотрит прямо на меня. Или не на меня, а сквозь – в ту темноту, откуда мы пришли и куда уйдем. – Ты чуешь? В тебе есть... было... остыло... но ветер вернется...

Поежившись, я промолчала. Лучше таким не отвечать, тогда скорее уймутся.

– Вернется ветер, развеет золу а кому достанется? Никому все пусто Время идет вспять, время идет вбок, время забывает имена

Голос стелился над сумрачной водой, смешиваясь с плеском мелких волн. Я посмотрела на нищенку и вдруг ощутила, как внутри все холодеет. Не от страха – от чего-то другого. Будто я знала ее когда-то, будто слышала уже эти слова

– Скоро, – шепнула она и спугнула странное чувство. – Скоро все изменится. А ты... ты Семь ветров, семь дорог, семь печалей

Бродяжка замолчала и снова уставилась на воду. Одна из собак подошла и прижалась к ее коленям. Женщина погладила узкую голову.