- -
- 100%
- +
Пролог
Площадь перед храмом выстыла к ночи. Лето кончалось – это чувствовалось в холодке, что тянул от каменной мостовой, в запахе прелых листьев, долетавшем из маленького сквера, в том, как быстро темнело небо над дальними крышами. Город накрывали сумерки.
Факелы у крыльца ратуши чадили смоляным дымом. В окнах домов на площади свечей никто пока не зажигал, только из полуоткрытых дверей кабака вываливался в переулок косой прямоугольник теплого света. Где-то на задах забрехала собака и тут же умолкла. Тихо поскрипывала на ржавых петлях вывеска оружейной мастерской.
В сквере под старыми липами шевельнулось что-то темное – и не разберешь сразу, человек ли, зверь?.. Тень сдвинулась, дернулась, повернулась неловко и оказалась старухой – простоволосой, в лохмотьях и страшно худой. Она нелепо закружилась на месте, будто ее водила невидимая рука, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. То останавливаясь, то снова вертясь волчком, старуха вскидывала голову к темнеющему небу и что-то без умолку бормотала. Слов было не разобрать – только интонации: то жалобные, то вдруг властные, как у той, кто привык повелевать.
Из кабака в переулок вышли двое. Оба в добротных плащах, какие носят торговцы и купцы средней руки, один – помоложе, с жидкой бородкой, другой седой и грузный. Молодой поежился от вечерней прохлады и запахнулся плотнее, остановившись в пятне света, падавшем из двери. Его спутник оперся на крепкий дорожный посох и достал кисет.
– Ну и ужин, – молодой сплюнул на мостовую. – Похлебка с запашком, а пиво на ослиную мочу похоже.
– Зато дешево, – старый усмехнулся, набивая коротенькую трубку. – Лишнее серебро, Нэд, в харчевнях оставлять не стоит.
Тот хмыкнул и вдруг насторожился, всматриваясь в темноту площади:
– Слушай-ка, что это там?
Старик прищурился и разглядел темную фигуру под липами у ратуши.
– А-а, эта... Да ты ее тоже вчера слышал, помнишь? Все бормочет, сумасшедшая старуха.
– Нищенка? – молодой потерял интерес. – Да уж, мало ли безумных по миру бродит… Ночь на дворе, холодно, видать, согреться решила.
Старуха кружилась все быстрее. Лохмотья беспорядочно взлетали, открывая тощие ноги... Потом она замерла, вскинула голову к темному небу и вдруг заговорила четко и громко, нараспев, так, что эхо заметалось между храмом и ратушей:
– Мать без дитя, дитя без матери – кто кого переживет, тот тому и постелет! Поздно ли, рано ли, не бывает вовремя… А вернется ли ключ к замку, а вернется ли, да не в те руки!.. Не те, не те, не те!..
Голос у нее оказался неожиданно сильным, чистым, без старческой хрипоты.
– Жуть какая, – Нэд поежился. – Чего она мелет, Ирхад? Бред же?
Старший торговец помолчал, раскуривая свое зелье – огонек на миг осветил его морщинистое лицо под седой шевелюрой, – прислушался.
– Может, и не бред. Не всегда она такой была, да. Давно, лет двадцать назад, когда я еще с отцом сюда товары возил, она иначе выглядела. Была главным городским магом, шелк носила. Парчу. Выходила на площадь не милостыню просить, а исцеление давать.
– Да ну, – не поверил Нэд. – Она? Быть не может!
– И сильная была, – продолжил старик, будто не слыша. – Помню, мы тут на праздник попали. Она огонь зажигала над городом разноцветный, искрами до неба. Со всей округи приходили глядеть.
Нищенка тем временем перестала кружиться и замерла столбом, пристально глядя в одну точку – на запертые двери храма.
– А потом Сила ушла. Из мира ушла, от всех. А у кого ее много было, те того… Не выдержали. Кто умер сразу, кто спился, кто рехнулся. Она, видать, из последних.
Голос нищенки вдруг снова разнесся по пустой площади, перекатывась меж домов:
– Кто воду мутил, тот и хлебнет, а тому ничего не останется!.. Никому не останется, все ветер развеет, все сметет, ветер придет… Каждый наперечет теперь, каждому достанется. Ветер ждите!.. ждите!.. Будет ветер… Будет... Будет...
– Как бы беды не накликала, – Нэд торопливо сотворил оберегающий знак.
– Не накличет. Она давно свое отколдовала. – Старый купец перехватил поудобнее посох. – Ладно, Нэд, мне на подворье пора, а то завтра чуть свет в дорогу. Рад был встретиться. Домой вернешься, отцу от меня кланяйся. Ох, давно мы с ним не виделись...
– Скажу, – молодой кивнул. – Доброй ночи, Ирхад.
– Доброй.
Они разошлись. Нэд свернул в переулок, а седой торговец зашагал вдоль площади к мосту, чуть прихрамывая и дымя крепко зажатой в зубах трубкой.
Старуха под липами все кружилась. Лохмотья взлетали вокруг тощего тела, и слова ее – снова тихие и невнятные – стелились над остывающей мостовой, смешиваясь с запахом прелых листьев, с дымом факелов и близкой осенью.
Глава 1. Неласковый Ир-Ласс
Солнце клонилось к закату у меня за спиной, когда я увидела Ир-Ласс.
Стены взбирались на холмы неровными уступами, кое-где над зубцами торчали островерхие крыши, и весь город казался огромным зверем, припавшим к устью реки, прихотливо изогнувшейся перед последним прыжком к морю. На левом берегу раскинулись луга с пасущимися коровами и редкими крестьянскими лачугами, по ним скользили длинные тени облаков. Порта – настоящего сердца Ир-Ласса, торговой столицы всех обжитых земель – отсюда не было видно. Зато залив как на ладони – сине-серая гладь до самого горизонта, блики на волнах и россыпь мелких островов под берегом восточного мыса. Кое-где над крышами поднимался дым. Ветер доносил запах моря и чего-то странно-знакомого, шелестел пожелтевшими травами, тревожил вереск. Где-то вдалеке перекликались чайки. Я тряхнула головой, отбросив непонятное наваждение.
Со склона холма дорога сбегала вниз и вливалась в Главные – западные – ворота города. Чем ближе – тем плотней вереница повозок, тележек, пеших… И откуда их столько?
Дорога вымотала меня: тело ныло, глаза слипались, а в груди поселилась тупая, привычная тяжесть. За спиной висел тощий мешок с парой рубах да краюхой хлеба – все, что осталось от дома, которого больше нет. Да на поясе – нож, хороший, крепкий, неплохая защита в умелых руках.
Шесть дней. Шесть дней я шла через ничейные земли – полосу глухих буковых лесов, перемежавшихся пустошами, между владениями клана Орлаэд и первыми деревеньками под защитой Ир-Ласса. За эти дни пыль Западного тракта въелась в кожу, скрипела на зубах, и каждый шаг отдавался глухой болью в натруженных ступнях. Ночевала я в руинах старых селений, сожженных еще в междоусобицу. Разбойники в этом захолустье до сих пор чувствовали себя вольготнее клановых отрядов, так что я спала урывками, просыпаясь от каждого шороха и сжимая меч под плащом.
За месяцы скитаний к такой жизни можно привыкнуть, но от этого не легче . Пустота позади становилась все больше, а впереди… Впереди сейчас ждал Ир-Ласс, в котором, может быть, найдется место для такой, как я.
Глубоко вздохнув, я двинулась дальше и влилась в очередь у Главных ворот.
Народу набралось порядочно: крестьяне с телегами, пара жрецов в темных рясах, торговцы и погонщик с вереницей навьюченных мулов. Я встала в хвост, опустила голову, стараясь казаться пониже, и плотно надвинула капюшон. Главное – не привлекать внимания. Лишние расспросы – больше риск, что ворота передо мной захлопнут.
Цель у меня простая – найти жилье, честную работу и за пару месяцев, если повезет, собрать денег на вступительный взнос в Гильдию наемников. Там не спрашивают лишнего, если умеешь держать меч. А я умела. Причем лучше многих. Солад это умение вбивал в меня годами, пока другие девочки учились готовить и прясть. Солад… Имя, всплывшее в памяти, резануло болью. От него мне остался только меч. Который я взяла сама, потому что знала: тот, кто заменил мне отца, хотел бы этого.
Сейчас меч остался в тайнике, что я устроила в прибрежных холмах на подходе к городу. Без знака Гильдии никакому одиночке не пройти в город с мечом: с оружием в Ир-Лассе может ходить только стража, знать и наемники из Гильдии. К тому же – я стиснула зубы – у безродных девок таких клинков не бывает.
Очередь двигалась медленно, неспешно – солнце уже почти село, тени стали длинными и густыми. Над трактом, несмотря на сумерки, висел неутихающий людской гомон: кто-то переругивался с соседом, где-то позади расплакался ребенок, откуда-то долетел чей-то хохот, потом затих…
Мне было тревожно, как всегда в толпе, и я невольно тронула пальцами амулет, скрытый на груди под темной потрепанной рубахой. Простой серый камушек с дырочкой, подвешенный на потертом кожаном шнурке. На ощупь он был почти как обычный камень, но внутри иногда возникала странная дрожь, точно камень жил своей, едва уловимой жизнью. Сейчас я чувствовала это особенно остро. Будто он тоже устал… Мать сделала амулет много лет назад и отдала перед самой своей смертью. «Чтобы ты выжила», – сказала она. Порой казалось, он не только защищает, и есть в его действии и другая сторона – меня редко замечали. Просто проходили мимо, не видя, не окликая, словно меня и нет вовсе. Словно я всегда была немного тенью. И к лучшему. Если ко мне приглядывались, сразу видели, что я чужачка. Ведь у людей, живущих в городах и на клановых землях, не бывает такого слишком узкого лица, таких гладких, тяжелых волос и темных глубоко посаженных глаз.
Сейчас тепло камня успокаивало.
Народ впереди чуть расступился, и я наконец разглядела стражников. Их было четверо – двое проверяли въезжающих, двое стояли чуть поодаль, лениво поигрывая копьями. Один из проверяющих, коренастый, с красным от выпивки лицом, орал на тощего мужика с пыльным мешком за спиной. Бедняга бледнел, съеживаясь с каждым мигом, и все глубже вжимал голову в острые плечи. Стражник толкнул несчастного, тот неловко махнул руками, и мешок упал на дорогу, рассыпав какую-то мелочь. Мужик бросился собирать, суетясь и сгибая спину, кто-то захохотал.
– Что там? – спросил кто-то из очереди.
– Да стражу усилили, – ответили ему, – а те и лютуют. Опять на Южном тракте набег был, краденое ищут.
Я похолодела: значит, будут расспрашивать дотошней обычного. А тут я – на местных не похожа: жилистая, с ножом, который явно лучше обычных крестьянских… И ростом большинству мужиков не уступаю.
Бугай с красным лицом отпустил наконец несчастного крестьянина, лениво повернулся и уставился прямо на меня. Углядев под старым плащом нож на поясе, вдруг гаркнул:
– Эй, ты! Иди-ка сюда.
Сердце пропустило удар, внутри все сжалось в тугой узел. В голове стало пусто и звонко...
Я подошла, стараясь не выдать волнения.
– Откуда идешь? – стражник упер руки в бока и еще раз оглядел меня с ног до головы. Вблизи от него разило перегаром и луком.
– Из земель Гард-Ардена, – ответила я, пытаясь дышать пореже.
– Гард-Ардена? Далековато, – он скривился. – А не врешь?
– Зачем? – я пожала плечами.
Бугай хмыкнул, переглянулся со вторым стражником, тот неопределенно качнул головой. Краснолицый снова уставился на меня, и в его глазах мелькнул нехороший огонек. Я встречала таких – им не нужна причина для злости, им нужно показать власть и силу. А для этого – унизить кого-то другого.
– Открывай мешок! Проверим, что там.
Я развязала мешок. Стражник ковырнул сменную рубаху, потряс флягу, убедился, что она пустая, разворошил сверток с краюхой хлеба и разочарованно сплюнул.
– А нож? Доставай – вдруг он длинней, чем у нас в Ир-Лассе положено.
Я медленно вытащила нож – самый обычный, без украшений, но из хорошей стали. Солад учил, что оружие должно быть в первую очередь надежным, не красота в нем главное. Стражник взял, повертел в руках, взвесил на ладони.
– Откуда такой у бродяжки?
– От отца достался, – сказала я без выражения.
– От отца, вона как, – протянул стражник. – А может, ты кого зарезала и нож прикарманила?
Он шагнул ближе, нависнув надо мной, от него разило злобой. Я буквально кожей ощущала, как ему хочется сорваться на мне за этот длинный и жаркий день, за муторную службу, которую начальство сегодня сделало еще труднее. Ведь я одна – без рода, без защиты. Как раз подхожу для битья… Так ему казалось.
Я молчала, глядя стражнику прямо в глаза. Не показывай страха. Никогда не показывай страха. На груди под рубашкой разгорался огонь…
И вдруг что-то изменилось.
Краснорожий бугай, уже протянувший руку к моему вороту, замер. Моргнул. Посмотрел на свою руку, будто впервые ее видел.
– Чего застыл? – окликнул второй из-за плеча.
Краснолицый оглянулся на него, потом снова на меня. Он потер лоб ладонью и поморщился. Взгляд его, только что злой и цепкий, вдруг стал рассеянным, будто он забыл, зачем подошел. Стражник посмотрел на меня и… не увидел. То есть увидел, конечно, – высокую, тощую девку в плаще, но что-то ускользнуло, исчезло.
– Ты… – начал он и запнулся. Повел плечом, оглянулся на напарников, снова на меня. – Давай проходи, чего встала?
И пихнул нож мне в руки.
Меня не надо было просить дважды. Я быстро пристроила нож на пояс, затянула мешок и двинулась к воротам. Ноги едва слушались, сердце колотилось где-то в горле. Прошла мимо второго стражника, который смотрел на меня с ленивым недоумением, и нырнула вперед, под арку ворот, в город. И заметила утопленный в кладке свода Глаз истины – старинный артефакт, какие ставили в самых богатых городах и замках для проверки прибывающих. Он был тусклым и мертвым, как сейчас почти все, вышедшее из рук магов. Сила, которая снова может дать им жизнь, покинула мир и, наверное, больше никогда не вернется…
– Стой! – крикнули сзади.
Я вздрогнула.
Но окликали не меня – толстая тетка не справилась с молоденькой кобылой, запряженной в телегу, и чуть не влетела в стену со всем скарбом. Краснолицый с азартом, взахлеб костерил и дурных баб, и таких же лошадей. Амулет на груди остывал, возвращаясь к обычному чуть заметному теплу. Я пошла дальше, стараясь не оглядываться.
Шла, не разбирая дороги, пока не свернула в первый попавшийся переулок и не прислонилась спиной к стене. Руки тряслись. Я перевела дух и тронула амулет. Он опять стал обычным камушком, едва теплым, без того огненного жара, что чуть не прожег кожу, пока я играла в гляделки со стражником. Кажется, мамин подарок – единственный из магических предметов, который все еще действует. По крайней мере, других, тоже сохранивших Силу, я в последние лет пять не встречала. Все были мертвы.
– Спасибо, мама, – прошептала одними губами.
Вокруг кипела жизнь чужого города, а я стояла в тени и пыталась поверить, что наконец добралась. Что справилась. Снова. А меч… Меч подождет. Как только заработаю на вступительный взнос в Гильдию наемников, вернусь к холмам и достану его. И тогда уже никто не посмеет назвать меня безродной приблудой. Тогда я сама выберу, кем быть.
Я поправила мешок за плечами и окунулась в сумерки Ир-Ласса.
Город встретил меня шумом, дразнящими запахами харчевен и вечерней прохладой. Он был разделен на два круга – один в другом, точно косточка в вишневой мякоти. В самом сердце взбирались по холмам широкие мощеные улицы – к ратуше и храму Граней, которые стояли по разным концам Главной площади. Дома там были богатые, каменные, кварталы чистые и ухоженные. Не то что в Среднем круге. Его отделяла от Внутреннего крепкая и высокая Первая стена – выше, чем внешняя Вторая стена, окружающая Ир-Ласс и сам порт. В Среднем люд жил попроще, дома строили по большей части из дерева, глины или того и другого сразу. И только у Первой стены встречались такие же чистые кварталы, как и в сердце города.
Я решила держаться ближе ко Второй стене, к воротам, через которые вошла в Ир-Ласс, и в самые богатые, чистенькие районы не лезть. Даже в Среднем круге. Там, пожалуй, и стражи больше, и цены выше.
Первая таверна, куда я сунулась, называлась «Три короны». Вывеска с тремя корявыми шипастыми обручами покачивалась над входом, изнутри доносились голоса, звон посуды и вкусный запах жареного мяса. Я толкнула дверь – тяжелую, дубовую, с фигурной железной ручкой, – шагнула внутрь и сразу поняла, что здесь мне не обрадуются.
Слишком чисто. Пол посыпан свежей соломой, на лучших столах даже светлые скатерти есть, а у стойки трое прилично одетых, зажиточного вида мужчин обсуждают какие-то купеческие дела. Хозяйка – крутобокая, румяная – окинула меня взглядом с головы до ног. Будто на таракана у себя на кухне посмотрела.
– Чего надо?
– Ночлег, – сказала я как можно тверже. – Самый дешевый.
– Мест нет, – отрезала она и отвернулась к купцам.
– Хотя бы угол в конюшне?
Она даже не ответила. Только махнула рукой – мол, проваливай.
Я вышла, дверь со стуком захлопнулась за спиной. Хорошо. Значит, пойдем туда, где таких, как я, хотя бы не шугают с порога.
Город гудел. Осенняя ярмарка – только о ней в толпе и говорили. Купец ждал караван и жаловался другому, что тот задерживается. Торговцы переругивались, костеря друг друга на чем свет стоит, деля будущие места в торговых рядах. Кумушки судачили, что в порту сегодня разгружали три огромных корабля с товарами из Айриссена, что через пару недель здесь будет настоящее столпотворение, чужаков – не продохнуть… А уж зевак, воров и шлюх точно прибавится, только успевай следить за кошельками да мужьями!
Ха! А я еще удивлялась, что на воротах такая очередь… Суета в городе для меня означала одно: найти жилье будет еще сложней, чем я думала.
Вторую таверну я присмотрела в переулке, ведущем к порту. Вывеска над ней болталась попроще – облупившаяся рыбина с глупой мордой. «Веселый угорь», да уж… Народу здесь было не в пример больше, чем в «Трех коронах». За грубо сколоченными столами сидели мастеровые, грузчики, пара возчиков и, кажется, даже купец средней руки. И сразу было понятно, за чем они сюда набились – над всем царил запах кислого пива. Хозяин – тощий, лысоватый мужик с бегающими глазками – вытирал кружку грязной тряпкой и разглядывал меня, пока я подходила к стойке. Внимательнее, чем хозяйка первой харчевни, но ничуть не добрее.
– Деньги есть? Оплата вперед. Время такое, сама понимаешь.
– Есть. Если в цене сойдемся.
Он хмыкнул.
– Ты откуда вообще? Что-то морда у тебя не похожа на привычные.
Я улыбнулась одними губами, стараясь казаться поприветливей. Ночевать на улице не хотелось страшно.
– Издалека я. С севера. Подмастерьем в Кадаре была, а теперь тут думаю устроиться.
Мужик наморщил острый нос и как-то резко поскучнел.
– А знаешь что? Нету у меня мест. Все занято. Вон, видишь, – он махнул рукой в сторону зала, – людей сколько? Иди давай отсюда.
– Мне хоть лежанку где-нибудь.
– Сказано ж – нету. Иди дальше ищи.
Он отвернулся, бормоча что-то о клановых и о том, что ему проблем не надо. Я резко крутанулась и вышла, сжав кулаки.
В какой-то момент я перестала считать отказы. На одном постоялом дворе меня даже на порог не пустили, в другом – вытолкали взашей и захлопнули дверь перед носом. В таверне «Тихий причал» пьяный хозяин попытался облапать, и я едва не сломала ему руку, прежде чем успела вспомнить, что сейчас не на тракте, а в городе, где за такое по головке точно не погладят. Еще в одном почти притоне – тощая, злая старуха долго рассматривала меня через щелочку в двери, а потом прошамкала:
– У нас для таких, как ты, местов нету. Проваливай, пока я стражу не позвала.
Улицы Ир-Ласса пустели. Кое-какой народ еще сновал туда-сюда в густеющих сумерках – припозднившиеся подмастерья с инструментом, бабы с корзинами, какие-то расфуфыренные типы, явно приезжие. Чувствовалось, что город набит битком, каждый угол занят, каждая лежанка продана. И я здесь чужая – без денег, без роду-племени. И кажется, без ночлега.
Еще один постоялый двор я нашла в западном районе порта. Почти у самой внешней стены. Здесь, в путанице узких улиц и грязных переулков вокруг маленькой площади, ютились дома бедняков и совсем лачуги-развалюхи. Воняло тухлой рыбой и еще чем-то кислым. Таверна называлась просто – «Якорь». Дверь едва держалась на кожаных петлях, внутри чадили дешевые светильники, еле-еле разгоняя предосенние сумерки.
Хозяйка оказалась грузной бабой с толстыми руками и лицом, изъеденным оспой. Она даже не дала мне рта раскрыть.
– Ночевать негде, – рявкнула, едва я переступила порог. – Нету мест. И не будет. Иди отсюда, не мешай.
– Я заплачу, – сказала я.
– Чем заплатишь? Ты посмотри на себя – оборванка, поди, из клановых беглая. Не нужны мне такие. Вали, сказала.
– Хватит, – прошипела я сквозь зубы.
Меня накрыло злостью – я не беглая. Я не сбежала, а ушла. Свободно. И у меня есть право быть здесь, есть право на ночлег, на работу, на жизнь, в конце концов. Но кто меня будет слушать?
Хозяйка уставилась на меня в упор.
– Ты чего сказала?
Я выдохнула. Медленно.
– Ничего. Уже ухожу.
Выйдя в стремительно остывающий после дневного зноя вечер, я долго стояла, прислонившись спиной к стене, и глядя, как зажигаются редкие огни в окнах. Хозяева некоторых домов выставляли на подоконник свечи, чтобы хоть немного разогнать темноту на городских улицах. Но таких было мало. Усталость навалилась на меня так, что ноги подкашивались. Шесть дней в пустошах, а теперь еще это – ходить по тавернам, выслушивать отказы, терпя презрительные взгляды. Я сползла по наколоченным доскам и села прямо на землю. В груди поселился холод.
Дальше я искать не стала. Какой смысл? Денег у меня не прибавится, другой шкуры – почище и покрасивее – тоже негде взять. А ночевать где-то надо. Я встала и побрела вниз по улице, туда, где за домами угадывалась то ли речушка, то ли канал. Может, не крыша, так хоть мост над головой будет – все лучше, чем на обочине и чуть ли не в канаве.
Мост там и правда стоял. Старый, каменный, в три широких арки – как раз хватило улице перепрыгнуть через небольшую речку. Внизу слышался тихий плеск, пахло тиной и сыростью. На этом берегу под аркой кто-то уже сидел – на фоне воды проступали два темных силуэта. Отсюда не поймешь – честные бродяги, местные пьянчуги или кто похуже. Так что я решила попытать счастья на другой стороне. Спотыкаясь на выбоинах мостовой, перешла на другой берег и спустилась к реке.
Под мостом кто-то пошевелился.
Я пригляделась – тени, кучи отбросов, пара тощих собак. И человек. Один, сидит у самой воды и раскачивается тихонько – взад-вперед, взад-вперед… Как маятник. Грязные седые лохмы колышутся, закрывая лицо.
Устраиваться рядом не хотелось, но сил искать другое место уже не было. Я прошла под арку, нашла сухой пятачок у стены, где не дуло, скинула мешок и села, сжавшись в комок под плащом. Рука сама легла на нож.
Спать. Просто спать. Не думать ни о чем.
Холод пробирался под плащ, под рубаху, к самому телу. Лето еще не кончилось, да, но ночи уже стылые. Осень на пороге. Это особенно остро чувствуется, если тебе негде приклонить голову.
– Пу-у-усто… – вдруг раздалось из темноты.
Я вздрогнула: голос был тихий, скрипучий, будто неживой. И, кажется, женский.
– Пусто, – повторила бродяжка, тихонько шлепнув рукой по воде. – Нету больше, нету... давно нету... но вернется, ох вернется...
Она раскачивалась и бормотала, ни на что не обращая внимания, путалась в словах, замолкала и начинала снова. Я отвернулась, пытаясь не слушать, но голос проникал в голову, вязкий, как смола. Повезло же ночевать радом с сумасшедшей…
Я и прежде видела таких – они бродят, потерянные, и говорят с духами. Кто поразумней, просит милостыню, кто совсем обезумел, роется в отбросах и ест, что найдет. Но почти все безобидны: если сумасшедший на людей с кулаками кидается, он долго не живет…
– Чуешь? – вдруг внятно спросила безумица, и я поняла, что она смотрит прямо на меня. Или не на меня, а сквозь – в ту темноту, откуда мы пришли и куда уйдем. – Ты чуешь? В тебе есть... было... остыло... но ветер вернется...
Поежившись, я промолчала. Лучше таким не отвечать, тогда скорее уймутся.
– Вернется ветер, развеет золу… а кому достанется? Никому… все пусто… Время идет вспять, время идет вбок, время забывает имена…
Голос стелился над сумрачной водой, смешиваясь с плеском мелких волн. Я посмотрела на нищенку и вдруг ощутила, как внутри все холодеет. Не от страха – от чего-то другого. Будто я знала ее когда-то, будто слышала уже эти слова…
– Скоро, – шепнула она и спугнула странное чувство. – Скоро все изменится. А ты... ты… Семь ветров, семь дорог, семь печалей…
Бродяжка замолчала и снова уставилась на воду. Одна из собак подошла и прижалась к ее коленям. Женщина погладила узкую голову.
Я сидела, глядя на черные силуэты домов за рекой, и думала о том, что сказала эта женщина. «В тебе есть…». Что во мне есть? Что она увидела, почувствовала?.. Потом хмыкнула: нашла, кого слушать – безумицу! В голове у нее гуляет тот ветер, о котором она бормочет. Надо уснуть. Я закрыла глаза.