Липецкие истории

На остановке

Остановка. Подхожу не спеша. Неизвестно откуда появляется бомжеватого вида неизвестно кто. Мужчина? И да, и нет. Старик? Скорее нет, но возраст абсолютно не угадывается. Что-то когда-то бывшее человеком.

– Девушка…

Побарываю в себе желание сделать хотя бы шаг назад. Помню о том, кем он когда-то был (все-таки «он» или просто… так).

– Простите, ради бога, вы не подскажете, как мне проехать… Я забыл, куда мне… На что мне надо садиться.

– А куда проехать? – смотрю внимательно. Сколько времени надо, чтобы разглядеть человека. А человека в человеке. Не вопросы. Просто смотрю и вижу старое, поношенное пальто, больше похожее на тулуп, но длинное, до голени. И видно, что старое, но без дырок. И все остальное: и шапка-ушанка, и непонятная обувь, и торчащий свитер. Но при этом… Да, конечно, старое и просто неухоженное, но вполне еще ничего. По крайней мере, подходит его возрасту. А сколько ему лет? Сорок? Пятьдесят? При всех моих усилиях не могу определить. Он нетрезв, но не алкаш, как у нас принято их называть (кого их?), но и пьет не первый день.

И все это в доли секунды, потому что он перескакивает с одного на другое в своем сбивчивом рассказе.

– Простите меня, а вы не знаете… Здесь есть поблизости пивной киоск?

Оглядываюсь. Есть. Там, между домами через дорогу.

– Есть. Там должен быть. Между магазином и вон тем киоском.

– А он там точно есть?

Точно-то точно, а вот где именно, не могу вспомнить. Я сотни раз проходила мимо него, а где стоит, сказать не могу. Отсюда его не видно, да и темно уже.

– Ну вы перейдите через дорогу, а там спросите. Вам покажут.

– Нет, это далеко. Я, боюсь, не дойду. Я был у друга… Нет… У одного мужика, и мы выпили… А что еще остается. Он тоже бывший военный. И я… тоже. Я ведь Афган прошел, до этого тоже везде был, а вернулся, а жена вышла замуж за другого. А я подполковник. Я и Афган, и… А теперь вот… А я там на двадцать рублей пиво куплю?

Вот этого я даже предположить не могу.

– А сколько у вас пенсия?

– Пенсия. 1830 или 50. Так вот государство о нас заботится. Да, жена, понятно… А потом что делать… Пить. Далеко. Не дойду.

– А вам куда ехать?

Думает. Но кажется, что называет первое, что видел на автобусах.

– На трак… На НЛМК.

– Это вам на 22-й надо, – подъезжает транспорт. – Это мой.

– А, ну спасибо вам, простите меня, ради бога…

Ну если только ради…

Липецк, 2008

Ворон

Она прислонилась лбом к холодному стеклу балконного окна. В стекле отражались летние грозовые тучи. Плотной серой массой они закрыли солнце и небо. Свет не поступал в комнату, но Она продолжала стоять, прижавшись к стеклу. Она ждала дождь.

Через минуту он пошел. Капли стекали по ее отражению на стекле.

И тут раздался стук в дверь. Два глухих удара.

Она вышла в коридор и посмотрела на входную дверь. Она живет с матерью, гости к ним не ходят, у матери ключи. Страх и любопытство спутались и повисли где-то внутри.

Два глухих удара повторились, точно воспроизведя ритм ее сердца.

Мелькнула мысль: «Постучит третий раз, открою». И словно в ответ на ее мысль резкий и нетерпеливый стук.

Она открыла дверь. На пороге стоял молодой человек. Высокий, русый, в черной мокрой одежде.

– Я ваш сосед сверху, – он говорил отрывисто и просто сверлил ее темными глазами. – Я забыл зонт и ключи от дома. Промок, идти больше не к кому. Можно, я у вас посижу?

Больше похоже не на человеческую речь, а на телеграмму. Но страха не было, были только его темные глаза.

– Проходите.

Он ссутулился и прошел в квартиру, как-то странно перебирая ногами. Сел на кресло в зале. Она села на диван. Он продолжал сверлить ее взглядом.

Она начинала чувствовать волнение, которое сжалось в комок в животе.

– Дождь, – она повернула голову в сторону окна.

Он не отреагировал.

– Чаю. Можно?

– Да, сейчас. Я поставлю чайник.

Прошло минут десять. Все это время она провела на кухне, пытаясь выйти из оцепенения. Дождь постепенно затихал.

– Вот чай. Может, печенье?

– Нет. Спасибо. Мне пора.

Он встал и как-то странно, полубоком направился к двери.

– Как пора? Вы же только пришли, – вдруг появилась масса мыслей, хотелось задержать, сказать что-нибудь такое…

– Сейчас моя мама придет.

Он обернулся, просто просканировав ее глазами. Она почувствовала, что краснеет.

– Вот именно.

И он ушел. Она закрыла дверь. Села пить чай.

В замке повернулся ключ, и мама с сумками и огромным зонтом протиснулась в узкую прихожую.

– Ух, и поливает, а говорили, что этим летом дождя не будет.

Она продолжила пить чай, а мать пошла переодеваться, но внезапно при входе в зал остановилась и недоуменно на нее посмотрела:

– Ты что, подушки стирала?

– Нет, с чего ты взяла?

– Какими-то перьями пахнет. Мокрыми. К нам приходил, что ли, кто?

– Да. Сосед сверху.

– С какого верху. С чердака? Голубь, что ли? – мать расхохоталась и пошла переодеваться.

И правда. С какого верху? Они же живут в пятиэтажке на последнем этаже. Сердце замерло и ухнуло вниз к пяткам.

А на ветке напротив окна сидел ворон и внимательно смотрел на девушку, которая, прислонившись к холодной от плитки стене, замерла с почти остывшей чашкой чая.

Липецк, 2008

Студёнки

«Это странное слово Камчатка» – пел Цой в своей песне. То же самое приходит на ум относительно Студёнок. Вы проходите мимо Педа. Идете прямо. Проходите по маленькому мосту. Можете немного постоять на нем и посмотреть на журчащий внизу ручеек – ну как не ручеек, а так, скопление водички. Переходите этот мостик и попадаете непосредственно на Студёнки. Сама по себе улица Студеновская начинается немного раньше моста, но именно Студенки (которые произошли от названия улицы) начинаются здесь и образовывают определенное уединённое место.

Территориальные рамки Студёнок определяются для меня от моста и до конца желтых домов, расположенных по левой стороне.

Студенки в моем понимании – это рай и абсолютно уникальное место. Рай, потому что здесь тихо. Вечером в частном секторе или во дворе дома жгут то ли листву, то ли еще что-то и все Студёнки пронизываются запахом костра и покрываются дымкой. На это очень красиво смотреть с моста.

Когда идешь по центральной улице Чапаева, то теряешь ощущение связи с реальностью. Особенно, когда жгут костры, но, если не заходить в частный сектор, а идти вдоль дороги по той же правой стороне, то возникает ощущение, что попадаешь в гоголевские «Вечера на Хуторе близ Диканьки». Месяц на идеально синем небе (как будто из баночки с синей гуашью), чисто желтый, срезанный наполовину. Маленькие домики и мужик, проезжающий по асфальту мимо этого великолепия на телеге с лошадью (дважды встречала его на Студенках в одно и то же время).

Абсолютно уникальное место, потому что представляет собой уменьшенную копию Липецка, образует город внутри города. На Студёнках есть все, что позволяло бы жителям существовать отдельно от города. Здесь есть школа, несколько магазинов (один из них круглосуточный), ломбард, бюро ритуальных услуг, жилые дома, соседствующие с частным сектором, церковь.

Левая сторона Студёнок (если двигаться в сторону Сокола) как будто хранит на себе отпечаток книг Достоевского. Заходишь во дворы желтых домов, садишься в беседку или на лавочку и смотришь на двухэтажные здания. Некоторые квартиры нежилые: окна пусты, темны и неприветливы. Но от этого не становится страшно.

По ним можно было бы пройтись, насвистывая «Здесь кто-то жил, но стерся номер…» Вообще песни «Люся сидит дома», «Сумасшедший автобус», «Свет горел всю ночь» (Сплин) очень бы подошли этому месту, этим домам.

И почти в каждом доме можно найти нежилую квартиру с голыми темными окнами, словно оставленными здесь для контраста.

В одном из дворов за скамейкой или беседкой есть земляное возвышение, на котором частный сектор опять смешивается с многоэтажками, расположенные вразброс гаражи. Слышно, как едут машины.

И мысли становятся ясными, настраиваются на положительный лад и кажется, что в мире все просто и все возможно.

***

Сидя на четвертой паре, остро чувствовала необходимость оказаться вечером, часов в семь на Студёнках. В тишине. В мире. В месте, где тебя никто не знает, ты никого не знаешь и от этого становится так хорошо. Там я всегда отдыхаю душой. Студенки forever.

Липецк, 2007

В четверг

Что можно успеть за время, пока готовятся пельмени? Посмотреть немного телевизор. Помыть, почистить и съесть яблоко. Постоять, просто посмотреть в окно или сочинить рассказ.

День начался подозрительно хорошо. Еще утром, едва открыв глаза, я поняла: все слишком хорошо. Мне не было жарко, я даже не вставала ночью, чтобы открыть окно от неимоверной духоты. Было хорошо, уютно, комфортно. Я не проснулась за несколько часов или, что еще хуже, за час до установленного в будильнике времени, чтобы сходить в туалет. Я выспалась! Открыла глаза, и спать больше не хотелось! Вода для умывания была идеальной температуры.

Чайник был полным и уже горячим! Я не спеша позавтракала (чего не делала класса с восьмого, потому что не успевала, но сегодня был просто какой-то особый день!). Неожиданно нашлась пара чистых носков, и сапоги оказались почищены. Ах, ну да! Я же сама их вчера вечером и начистила. Что это на меня вчера нашло. Значит, неправдоподобно хороший день начался ещё вчера? Пойти, что ли, кровать заправить… Не-ет… До такого я не опущусь… Наверно… Назло не буду заправлять! Хм. Все-таки заправила (недовольно-равнодушное). Ну-ну.

Стоило только мне подойти к остановке, как пришёл автобус. Приехала ровно по звонку с пары (мне ко второй). День в институте прошел как сказка, прочитанная ребенку перед сном. Быстро, безболезненно, оставив только приятные воспоминания.

Ключ без проблем вошел в замочную скважину. Я уже окрестила сегодняшний день, как «счастливый четверг». Разулась, переоделась. Включила компьютер. Сейчас поставим что-нибудь этакое… Скорее, почувствовала через стену движение в зале, открылось окно. Тишина. Легкие шаги. Скрипнул пол. Тишина. Музыку громче. Может, пройдут, убегут. Только бы не заходили. Снова шаги. Нет. Не в мою комнату. Тишина. Наверно, ушли. Посмотрела в окно. С улицы посмотрел на меня один из троих. Их было трое, это точно. Выбежала из комнаты на кухню. Нож со стола. Закрыть окно в зале. Быстрее. Нет. Сначала дверь в коридоре. Бог с ней. Железная. На задвижке. Ничего. Главное – окно. Опять звук. Нескрываемый. Грубый. Обратно, что ли, лезет? Придурок. Надо было сковороду брать! И вот он в проеме. Большой – не большой, а все равно сильнее. Да еще и с пистолетом. Ну что, сказать ему что-нибудь успокаивающе-ободряющее, типа «а за кражу со взломом срок меньше, чем за убийство с кражей» или «дяденька, дяденька, не убивайте, пожалуйста, я никому ничего не скажу, честно-честно». И откуда только взялось это:

– Мишка, ты что ли?

Конечно, он выстрелил. За такое я бы сама себя убила, не раздумывая.

И вот лежу я на холодном полу и думаю. Думаю… Отключилась.

Включилась. Повернула голову. Я лежала головой прямо напротив входа в кухню. На стене висели часы. Как удачно! Я буду знать время своей смерти! Мне это, наверно, здорово пригодится в жизни! Следующей.

Лежу. Так тихо, спокойно. Ну просто идиллия. Если бы не дырка в животе… Ай. Хе. Так щекотно на левом боку от стекающей медленно крови. Что-то я даже в прошлый раз не посмотрела, сколько было времени, когда я потеряла сознание, тогда можно было бы узнать, сколько длился мой… Отключилась. В следующий раз точно посмотрю.

16:20. Полежала. Вспомнила всю свою жизнь, ну не всю, конечно, а сколько вспомнила. Ничего так. Есть что вспомнить.

17:15. На целый час воспоминаний. Даже фильм не снимешь. Вспомнила анекдот – подружка вчера рассказала. Начала смеяться, подавилась кровью. Больше так делать не буду, мало ли… Что-то уж надоело лежать, может, хоть на бок повернуться… Отключилась.

17:35. Пришел какой-то старикашка. В черном пальто, с зонтиком. Седой, с лысиной на затылке. Перешагнул через меня. Прошел на кухню. Сел на стул рядом с дверью ко мне лицом. Тяжело вздохнул. Достал очки, надел. Опять вздохнул. Достал газету. Развернул и погрузился в чтение.

Это сейчас модно? В библиотеке, что ли? «Молодой человек», а вы, простите, кто будете?

– Кто… – попыталась спросить я, но опять отключилась. Эти обмороки сведут меня в… Хотя скоро там и буду.

18:22. Или 18.23, но точно не 21 и не 24. Пусть будет 22, хотя нет, уже 23.

Он продолжал читать газету, в которой я по мере того, как вместе с сознанием ко мне возвращалось зрение, начала узнавать свою еженедельную газетку. Я покупаю её, потому что мне нравятся рисунки на обложке. Я их вырезаю и складываю в отдельную папочку. Вот как раз вчера я его и вырезала. И сейчас мотался лишь верхний конец передовицы с сенсацией номера «Приход антихриста близок!». Старик приподнял брови:

– «Женщина вернулась с того света…». Ну да, – пробормотал он, – не опоздал бы, не вернулась. Но сегодня, – он оглянулся на часы, – сегодня я не опоздал. Пришел заранее.

Пришел за мной? Лично?

– Что значит лично? Я за всеми прихожу лично. А то я вас знаю, на пять минут опоздаешь, а тут уже бригада добровольцев: и скорую они вызвали, и массаж сердца сделали, и искусственное дыхание тоже. В прошлый раз какого-то деда вытащили. Ему уже под восемьдесят было. Он только обрадовался, а тут хлоп, и уже обратно. Еще пять лет прожил.

Смерть?..

– Как душе угодно. Хочешь смерть, а хочешь просто ангел смерти. Помню, пришел за поэтом, так он мне этих имён…

Может, не надо историй. И так тошно. А тебе… вам никуда не надо? Люди мрут, как мухи, всех надо лично встретить, и всё такое.

– Мне что теперь, разорваться? Знаешь, сколько желающих на мое место, – обернулся на часы.

А что это он на часы смотрит? Что, каждому свое время? И во сколько мое?

– Твое – при первом озарении.

Чудненько.

18:40. А музыка-то играет. Все, отслушалась. Может, попросить выключить. Он не знает, наверно.

Тут компьютер отключается, телефон издает характерный звук при отключении света. Ну, можно и так.

18:50. Что-то мама задерживается. Я же Светке реферат не распечатала для получения автомата на завтрашний экзамен, а она не учила! Ну все!

– Оп, – он встал, посмотрел на часы. – Ну что, пора. Озарение наступило. А то вон вижу, уже мать идет с работы. Пошли.

Почему пошли, а не полетели?

Осмотрелась. Сижу среди чего-то, похожего на облака, на белой лавочке, которая парит в воздухе. Главное, не бояться. Я не упаду. А может, это моя следующая жизнь? Не-е. Я бы тогда не помнила предыдущую. Правда, я не помню, как здесь оказалась. Да, нехорошо как-то в конце получилось. Лучше бы я этого не вспоминала! Бедная Светка, звонит мне, наверно, сейчас. Материт, на чем свет стоит.

– Прости-и! – пропела я вниз, к земле.

Отсюда всё так хорошо видно.

Что-то свалилось сбоку от меня на лавочку. Это… Светка?!

– Я думала, сюда прилетают снизу.

– Я тоже так думала. Но если мы видим, что происходит внизу, то вероятно, так оно и было, – она выглядела спокойной, немного даже недовольной в своем домашнем голубом халате. Главное, чтобы она не вспомнила про реферат.

Посидели, попинали облака.

– А ты как сюда попала-то?

– Да у нас квартиру грабили, а я пришла в это время. Пошла в комнату переодеваться, а они вылезли через окно. Я услышала звуки, посмотрела в окно, и один из них меня заметил. Залез обратно, и я здесь. Представляешь, это был Мишка с параллельного класса.

– Этот лысый?

– Ага. А ты-то как?

– Да сижу, ем яблоко. Тут как вспомню, что ты мне реферат не распечатала. И подавилась.

– Я думала, от этого не умирают.

– Я тоже так думала.

– И что нам теперь тут делать?

– Может, ждать следующей жизни? Надеюсь, она будет длиннее и осмысленнее…

– Я тоже.

Липецк, 2008

Мечта

Мне кажется, стучится кто-то к нам

Мне кажется – я слышу барабан

Я слышу сотни тысяч нот

Сливаются в сплошной поток

И заполняют всю меня, льют через край

Что хочешь здесь ты выбирай

Любую улицу и дом

Любую траву за окном

Что хочешь, это ведь мечты

Здесь будет все как хочешь ты

В нашем дворе жил один человек. Звали его Григорий Алексеевич. Он жил в двухкомнатной хрущевке со своей женой Мариной Антоновной.

Он умер месяц назад. Не перенес второй инсульт. И если бы месяц назад, кто-нибудь сказал, что это с виду здоровый и крепкий мужчина умрет, никто бы не поверил. Хотя он сам неоднократно говорил, что у него слабое здоровье, выглядел Григорий Алексеевич моложе своего возраста.

Может, его мечта, которую он пронес через всю свою жизнь, придавала ему силы.

Маленький Гриша был очень любознательным и впечатлительным ребенком. Его поражал окружающий мир. Ведь мир так огромен, безграничен, свободен. Когда он был поглощен каким-то зрелищем, его зрачки расширялись, щеки горели, дыхание замедлялось, как будто он боялся, что от его неосторожного вздоха могло все исчезнуть.

«Мой любимый» – важно сказал друг Гриши, когда они смотрели черно-белый фильм по телевизору. Сюжет фильма был довольно прост: один мальчик очень любил мечтать. Он мечтал и мечтал. Он всегда был погружен в свои мечты, но в то же время он был твердо уверен, что когда-нибудь его мечта исполнится. Друзья смеялись над ним, родители грустили, что вырастили мечтателя. Но он знал, что его мечта исполнится. И вот уже прошло много лет. Он вырос, женился, у него появились сначала дети, потом внуки. Он уже не так открыто не говорил о своей мечте, но продолжал мечтать. И в конце концов его мечта исполнилась.

Гришу поразил не столько сам факт исполнения желания, сколько упорность, назло всем и каждому, слепая вера этого человека. Эта вера, сила разума, души, его верность мечте, его целеустремлённость стали идеалом для мальчика.

На ум ему пришли слова, которые он где-то слышал: «Надежда умирает последней». Это стало его девизом, правилом, которому он следовал и подчинялся.

Шли годы. У Григория Алексеевича появились жена, дети, внуки.

За годы его мечта закалилась и стала твердой как алмаз. Нет, у него не было цели реализовать ее. В нем сидела твердая уверенность, что когда-нибудь она сама исполнится. Сама. И для этого не надо ничего делать. Для этого нужна только вера. И она у него была. У него было все, что нужно, чтобы мечта исполнилась. Но годы шли. Он старел. А мечта продолжала оставаться мечтой.

Но его вера оставалась непоколебимой. Когда-нибудь мечта исполнится. Когда-нибудь…

Вот только когда?

Времени оставалось совсем мало. Он не помнил, как перенес первый инсульт. Врачи говорили, что шансов пережить второй практически нет.

Его жена вспоминает, что, вернувшись из больницы он как будто еще больше постарел. Ссутулился. Глаза померкли. Неделю он ходил погруженный сам в себя, о чем-то думал.

Этот «подарок» судьбы перевернул его жизнь, изменил его мысли, заставил пересмотреть свою жизнь. Оценить. Почувствовать. Исправить. Вот только, чтобы исправить у него не было больше сил. Казалось, он был угнетен и подавлен.

Мария Антоновна пыталась узнать у мужа, в чем причина его состояния. Но он ничего не говорил.

Прошло еще несколько дней.

Однажды, как будто чувствуя, что конец близок, Григорий Алексеевич сказал, что вся его жизнь прошла напрасно. Мария Александровна попыталась его успокоить, но он только замотал головой и закрыл лицо руками. Он плакал. Было странно, больно и непонятно видеть слезы на лице старика. Они текли, теряясь в морщинах. Он сказал, что у него была мечта.

– Я жил ей, я дышал ей, страдал, любил ради нее. Я был уверен, что придет момент, когда она осуществится. Для этого не нужно ничего делать. Для этого нужна вера. Незыблемая, несокрушимая. И я думал, что именно так я и верю. Шли годы. Моя уверенность росла. Мечта заполнила весь мой рассудок, мое сердце. Она забрала мою душу. И вот, лишь теперь, стоя между жизнью и смертью, я понял то, чего не смог понять за всю свою жизнь: мечта человека из фильма исполнилась только после того, как он умер. Он верил. Он так слепо верил в свою мечту, так упорно, что бог вознаградил его. После смерти. Но мне не нужна мечта после смерти. Она мне нужна при жизни. Да, я жил ради нее, но я не могу, я не хочу ради нее умирать. Тот человек умер за веру, а я не могу. Значит, моя вера не была такой, какой я ее себе представлял все эти годы. Мечта не исполнится. Моя вера треснула и разбилась. Она выдержала время, но его не выдержал я. – он помолчал, а потом добавил. – Надежда, действительно, умирает последней. Но сначала умирает человек.

Он продолжал сидеть. Его жена беспомощно обнимала его колени. Она чувствовала его боль. Он был сломлен и это ее пугало.

Через несколько часов он умер. Врачи оказались правы: второго инсульта он не перенес.

Что это? Слепая вера? Обманутая надежда? Напрасное ожидание? Крылья Икара, поддерживающие его в небе до тех пор, пока его не коснется солнце, луч осознания истины. Самообман? А что было бы, если бы кто-нибудь сказал, что его мечта – ложь и никогда не исполнится. Разве он поверил бы?

Мечты меняются, сбываются, устаревают. Наступает момент, когда ты понимаешь, что мечта никогда не исполнится.

И твоя надежда испаряется, как дым, по взмаху чьей-то руки.

23 июля 2003 года

Яблоко

Возможно, все сложилось бы иначе, если бы бабушка не положила сверху груженого пакета еще мешочек яблок. Хороших таких яблочек. Но она положила. И все случилось так, как наверно, должно было случиться.

Я приехала из деревни на автобусе. Бросила все сумки в коридоре. И легла спать, потому что я рано встала, автобус еле тащился, и меня укачало.

15.00

Я уснула.

15.05.

Ключ в замке повернулся. Дверь открылась. В квартиру вошла Нина – моя старшая сестра. Увидела сумки, поняла, что я приехала. Взяла сумки и понесла их на кухню. Вдруг ручки одной из сумок с продуктами порвались и яблоки, лежавшие сверху покатились по коридору. Нина оттащила сумку на кухню, разобрала ее. Потом вернулась в коридор и собрала яблоки. Но не все. Приготовила ужин. Осмотрела холодильник, написала список и ушла в магазин за продуктами.

17.12

Ключ в замке снова повернулся и пришла моя младшая сестра Света. Едва разувшись, она побежала в ванную застирывать свои белые штаны. Заодно, в порыве рабочего энтузиазма постирала пару своих замоченных кофточек. Развесила чистую одежду на веревочки в коридоре, поставив под них тазики. Естественно, одного тазика на всю одежду не хватило. Но кого это волнует?! Съела тарелку приготовленного супа. Переоделась и ушла гулять.

17.55

Вода с одежды накапала мимо тазика.

18.15.

Я встала в туалет. Наощупь добралась до указанного «заведения» (никак не хотелось отпускать такой хрупкий сон). Почти у самой двери чуть не наступила на яблоко, оно оказалось очень упругим и просто отскочило в сторону. На обратном пути снова чуть о него не споткнулась, отпихнула его ногой. Оно куда-то укатилось.

18.27

Струйка воды потекла по коридору.

18.40.

Лужица воды дотекла до яблока.

19.01. Ключ в замке повернулся и вошел Илья. Муж Нины. Принес железное ведро с землей для рассады. В полумраке не заметил яблоко, мирно лежавшее перед его ногами. Наступил на него, яблоко, находившееся в лужице с водой, резко двинулось вперед. Илья с ведром тоже. Ведро взмыло в воздух. Земля полетела во все стороны. Илья грохнулся лицом в лужу, сверху приземлилось ведро.

Илья жив. Относительно здоров. Правда ему пришлось вставить 1 зуб. Теперь мы его так между собой и зовем «Фарфоровый зуб». Он не обижается, потому что не знает. И почему-то стал чаще смотреть под ноги.

А яблоки и правда были хорошие.

Липецк, 2003

Le sens de la vie (Смысл жизни)

«Выплеснуть. Накопленное и продуманное. Выбросить. Отдать. Сказать и навсегда забыть, чтобы не помнить, чтобы освободиться, чтобы быть спокойной».

Я

Бродяга

Король, король, а видно, не дурак!

Всё вроде так. И всё-таки не так:

Выходит, в жизни к смерти всё идёт,

И цель-то – смерть. Ан нет, наоборот!

Бокал с вином не для того блестит,

Чтобы потом сказали: «Он разбит».

Он для того искрится от вина,

Чтобы сейчас сказали: «Пей до дна!»

Ну что ж, что разобьют в конце концов, -