Русская водка, чёрный хлеб, селёдка

ДВА АРТУРА

Много позже эта часть жизни будто выпала из ее воспоминаний. Была ли она столь тяжела, что легче было не думать о ней? Пожалуй, нет. Но это был перелом. Когда привычный, кажущийся незыблемым, порядок вещей вдруг смещается относительно оси, и становится непонятно: а где она, эта ось? Может, нет ее вообще?!

Период, когда человек, как земноводное, сбрасывает с себя старую, детскую кожу. Под ней оказывается его новое, истинное лицо, то, что было дано ему Богом, истинная суть его характера. Наносное же, воспитанное, идущее из глубин детства, превращается в труху, оставляя на новой коже едва заметные полоски – его следы.

Она запомнила один день, когда ехала в электричке. Вообще-то, она ездила в ней каждый день в институт и обратно. Скучные студенческие годы. Почему это их считают лучшими… Каким образом именно этот день запомнился? Он не был томительным или тяжелым. Она возвращалась домой. Его особенностью было лишь то, что это был последний, седьмой день ее голода. Зачем она это делала? Уж точно не для того, чтобы похудеть! Ей надо было избавиться от душевной боли, вызванной последним аккордом девичьей, навсегда не сбывшейся любви. Голодать ей было не впервой, но не столь долго. Что она чувствовала? Именно сегодня? Огромную, бешенную силу, клокочущую в ней, как вулкан. Ей казалось, что она может взобраться на Эверест, прыгнуть с третьего этажа и не разбиться, окунуться с головой в ледяную воду… Любовь, мучившая ее до этого неудовлетворенным бесом, растаяла, как иней на траве, и казалось теперь далекой и неважной. Она могла свободно дышать. Будто вышла из самого своего сердца и тела и смотрела на себя со стороны… Она была всесильна, и знала, что именно голод дал ей это… Ей было легко, она парила. Шаг был невесом. Щеки пылали жарким, здоровым огнем, таким редким для нее. Блаженство и покой были в теле, в каждой его клеточке. Каждую беспрерывную минуту.

Начиналась зима, но она не чувствовала холода, будто он был далеким и тоже не касающимся ее внутреннего огня. Она думала, что сейчас она приедет домой, вскипятит воду в сковороде и бросит в нее, кипящую, семь долек помидора. Чтобы потом, чуть остывшие, они нежно растаяли у ее отвыкшего от еды нёба…

Вот и автобус. Вспомнила, как еще две недели назад вот так же ехала в нем. Ей было так зверски плохо, что она, сидя, опустила голову. Она уронила ее очень, очень низко… Слезы клокотали в груди. Именно так, низко, ей был не столь мучителен белый свет… Больно, когда тебя отвергают, не прикоснувшись? Больно.

Едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться на глазах у всех. Вдруг она почувствовала, что кто-то тронул ее за плечо. Подняла голову. Над ней стоял какой-то мужик. Алкаш. «Эй, детка, не надо так… Все еще будет…» Слезы хлынули из ее глаз…

Сейчас же она светилась. Сила и радость спорили друг с другом. Вдруг уловила чей-то взгляд. Вскинула глаза: знакомый мальчик. Их семьи дружили. Кивнул ей и сразу стал продираться сквозь толпу и шиканье. Смотрел на нее удивленно, будто видел впервые.

«Привет, Нора» – сказал. Голос дрогнул. Много позже он говорил, что его поразил ее взгляд, весь облик, эманация силы, исходящая от нее. «Как барс перед прыжком. Никогда такого не видел». Признался, что тогда она притянула его, как магнитом. А она в ответ ему молчала, не открывая, в чем причина силы. Ему хотелось быть ближе, прикоснуться… В тот день, а автобусе, он пригласил ее на свидание. Просто пройтись по первому морозцу. Она пожала плечами. Почему нет?

Его звали Артур. Редкое имя. Но только не для нее. Так звали ее отца. Сразу, с первого же свидания, она невольно стала сравнивать Артура с отцом. И многое совпадало! Казалось бы, при чем тут имя? Может, и ни при чем.

У нее тоже странное имя: Элеонора. Попросту – Нора.

После голода еда пьянила. Каждый день стал невольным праздником. Сил было невероятно много. Она забыла, что такое усталость. Постоять полтора часа в переполненном транспорте два раза в день? Легко. Сократился даже сон.

Нора шла рядом с Артуром, потихоньку, в разговоре, разглядывая его. Странное у него лицо. Вовсе не красавец. Вытянутые, едва уловимо раскосые, голубые глаза, широкий мелкий нос, большой рот с неявным пушком над верхней губой. Не слишком высокий, но худой. Что ее привлекло в нем? Не внешность. Хотя уже спустя пару встреч она нашла в ней своеобразное очарование. Нравилось другое: его манера говорить, аккуратно и точно выражая свои мысли, его бьющая в глаза воспитанность, начитанность и, если хотите, «породистость». Юмор! О! Артур знал в нем толк. Ум мужчины – не только самая главная эрогенная зона, а еще и самая привлекательная его часть. Уж если влюбляться, так в ум. Она и влюбилась. Ей было так хорошо с ним, так просто, будто она встретила свою половину. Та ужасная неутоленная страсть, что владела ею совсем недавно, стала казаться даже некрасивой по сравнению с утонченностью ее общения с Артуром. Они понимали друг друга с полуслова. Как же ей повезло! – одна эта мысль приводила в восторг. Поцелуи, поцелуи, поцелуи! Блаженство и роскошь объятий. Он согрел ее руками, губами, шутками. Растаяла ледяная корка, в которой она задыхалась в прошлой любви. Ей было так хорошо, что даже страшно. Неужели так бывает в жизни? Вот так, сразу – и навсегда?

Ощущение нереальности не покидало ее. Как будто все это: горящие страстью глаза Артура, его признания, их робкая, еще не серьезная близость – игра. Пусть даже с настоящими ставками чувств. То же мятежное и безнадежное, что было за плечами, не давшее ни одного по-настоящему счастливого мгновения, то – было настоящее… Чего хотел от нее Артур? Очень просто. Секса. Нынешняя молодежь занимается им с самой ранней половой зрелости. Но она медлила. Почему? Слишком все было правильно… Словно ухо уловило в прекрасной симфонии одну неверную ноту…

«А может, это мира-а-аж…» – пела популярная тогда группа. А вдруг? Растает ее принц, будто специально рожденный для нее? А ей уже сейчас хотелось пройти с ним рядом всю жизнь!

Как и ее отец, преподававший четверть века электротехнику в Московском ВУЗе, да так и не получивший никаких степеней, Артур был умен. Он умел рассказывать самозабвенно и увлекательно, аргументировано и изящно. Так же, как и отец, имел тихий уверенный голос. Немыслимы были бы ругательства в их устах. Да она и не могла бы себе представить, чтобы отец или Артур повысили тон или, хуже того, произнесли бранные слова. Оба – интеллигенты от стрелок на серых брюках до неяркого, но тонкого юмора, от манеры сидеть, двигаться, до смешной привычки ухаживать за дамой: подать пальто или туфли, открыть ей дверь.

Где бы они с Артуром ни появились, на них всюду смотрели. Старушки в автобусе – во все глаза. Норе и в голову не приходило: а ведь они – красивая пара. Именно пара. Юные, окутанные вызывающим зависть флером невинности и романтики.

На людях Нора стеснялась не только целоваться, но даже просто идти с Артуром рука в руке, переплетя пальцы. Ну и пусть все так ходят. Наверное, им безразлично и пусто давно друг в дружке. Их руки – не дрожь пальцев, а поводок, связывающий двух волов в одну упряжь. Быть может, это эпатаж? Или официальное заявление миру и людям: мы вместе. Как штамп в паспорте. Только они этот штамп всем показывают. Нора думала о них с Артуром: глупо выставлять на всеобщее обозрение то нежное, трепетное, хрупкое и лучшее, что хранишь в сердце. Ведь нет на свете нежности большей, чем прикосновенье двух рук. Еще ей иногда казалось: она не имеет права так себя вести. Разве у них все решено? Разве ее Артур – навсегда? Нет, точно навсегда? А как же то странное смятение неверия, которое охватывает ее каждый раз, когда он говорит ей безумные слова?

Когда Норе не удавалось видеть его несколько дней, она страдала. Его губы и руки – это ее глоток воздуха, волшебный эликсир, дающий жизни смысл, ее мгновенье, становящееся на секунду вечностью.

Однажды, истосковавшись, договорились встретиться очень рано утром, до поездки по своим институтам. Была оттепель с изнуряющим, холодным дождем. Снег размок, хлюпал под ногами, ветер норовил забраться холодными ладонями под одежду. Мать Норы удивленно вскинула глаза: «Куда?!» Главное: «Зачем?! Делать тебе нечего…»

Артур усмехнулся, когда они вышли: «Не обращай внимания. Просто у твоей мамы никогда такого не было. Никто не ждал ее так сильно… Понимаешь? чтоб ходить под дождем…»

Раскрыли зонт. Стояли на дорожке под ним, смотрели друг другу в глаза, тая улыбку… Долго стояли. Нора не замечала холода. Она обхватила его пальцы своими, будто бы помогая держать рвущийся зонт. Мимо шли на работу люди. Никто на них не смотрел: уследить бы, что под ногами. Так и осталось то утро в памяти Норы – оледеневшие пальцы Артура, его смеющиеся и нежные глаза, зонт между ними и плачущим небом…

Она много раз ходила с Артуром в театр. Кино он не признавал, считал его грубым зрелищем. И неумным. Театр же будил его фантазию и красноречие. Потому что игра актеров создавала некую особую атмосферу, иную, будто бы настоящую жизнь… У этой атмосферы была своя, внутренняя логика и оправданность, свои законы бытия. Покидая уютные бархатные места, они обсуждали, обсуждали, обсуждали… На эскалаторе в метро, в холодной электричке, в пустом автобусе… Он всегда провожал ее до дома. Поздно все ж. Целовались в подъезде.

Однажды они смотрели спектакль «Антоний и Клеопатра», в котором роль Антония сильно отличалась от исторически принятого образа. Его играл Эммануил Виторган. Играл блестяще. Начало девяностых – многое из невозможного ранее становится реальностью. Костюм Клеопатры был изящен, но его особенностью были обнаженные маленькие груди актрисы, украшенные блестками и кармином. Костюм был необычайно органичен, ничуть не пошл и напоминал модерн.

В фойе театра Артур, пропустив Нору вперед, подхватил под руку и шепнул на ухо: «У тебя красивая попа!». Это прозвучало мило и немного смешно.

Когда ехали на эскалаторе, видимо, под впечатлением роли Клеопатры, Артур спросил ее: «Скажи, а женщины – коварные?!» Нора залилась смехом. Ну, как прикажите реагировать на такой детский вопрос? Хотелось сказать: «Я – коварная!» Нора себя сдержала. Не только потому, что это было не так. Она – искренняя и простосердечная. Вдруг поверит, что коварная? Уж больно Артур был серьезен. Ее же так и разбирал смех от его вида.

Спектакль, записанный на пленку, увидели родители Артура по телевизору. И пришли в ужас. От костюма актрисы.

Нора и Артур были, так сказать, одного круга. Семьи потомственных интеллигентов. Ее – инженеров, экономистов, преподавателей, учителей, его – военных врачей. Собственно, отец Артура, Владлен Аристархович, был сосудистым хирургом. Мать, Галина Яковлевна, – специалистом по ультразвуковой диагностике. Владлен Аристархович был невысок, некрасив, но сердечен и обаятелен – необычайно.

Как-то раз она была звана в гости домой к Артуру на его день рождения. Нора не ожидала, что это будут еще и смотрины. Хотя, зачем? Сколько раз они уже виделись семьями! Замечательно встретил ее Владлен Аристархович. Просто и ласково. У нее словно гора с плеч свалилась.

Он всегда считал свою жену красавицей. Разумеется, она ею не была. С первого шага Нора поняла, что Галина Яковлевна – человек сложный. Она вызывала у девушки внутреннюю дрожь и невольное отторжение. В чем было дело? Нора чувствовала себя в ее присутствии неловко: будто голая. И ее, голую, внимательно рассматривают. Как овощ. Свежий ли он? Можно ли класть его в борщ? Голос у Галины Яковлевны был тихий, приторный. Слова произносила, слегка их растягивая, что придавало им какую-то ненужную важность. В небесных глазах – неподвижность, будто налито голубое масло. И что-то неуловимо неприятное в линии носа и губ… При всей своей бьющей в глаза некрасивости Владлен Аристархович очень выигрывал перед ней. Что за ослепление им владело? Загадка. Они выглядели очень счастливой парой. Но почему-то щемило сердце от смутной обиды за него…

Галина Яковлевна была предельно вежлива, но задавала Норе смущающие ее вопросы. Например: с какого ряда партера они с Артуром смотрели «Антония и Клеопатру»? «Со второго, из партера» – честно ответила Нора. Или, окинув девушку взором: «Артур у нас неопытный мальчик, не знаю, сумеет ли выбрать правильную судьбу для себя… Сейчас столько ловких девиц… Он еще так молод… Интересно, когда он сделает меня бабушкой…» Будто специально ставя Нору в неловкое положение. Но с таким невинным видом, что заподозрить ее в чем-либо, помимо простоты душевной, было невозможно. Церемонность была ужасная. Нора страдала. Чувствовала себя, как глупая простушка. А ведь она, в общем, умела себя вести за столом. Знала правила этикета. Будь она грубее, колкие намеки Галины Яковлевны не задевали бы ее. Будь столь же закрыта и церемонна – могла бы отгородиться от них. Нора же была открыта и сердечна. И напряжена этим визитом, чтобы почувствовать юмор ситуации. К счастью, Владлен Аристархович был рядом и выручал ее. Предложил ей кофе.

«Вот это – для почетных гостей» – сказал Владлен Аристархович, показывая импортную баночку. И простую, советскую: «А вот это – для особо почетных».

Нора отхлебнула глоток. Она никогда не пила кофе. А потому он ей не нравился. Хоть для почетных, хоть для не очень… К нему нужна привычка. Отломила ложечкой кусочек торта.

Если смотреть поверхностно, вскользь, Галина Яковлевна – душка. Голос ласковый, тихая женственность. Но почему ей так неуютно? И сделать ничего не может с собой. Будто когти в горле. Горький кофе и паточная сладость торта.

Семья врачей. Артур со смехом говорил ей, чего в их доме всегда навалом: конфет, тортов, кофе и выпивки. «А тут еще ты торт принесла!» В баре – каких только бутылок нет. Со всего мира. Ликеры, вина, коньяки, виски…

Как же Нора была рада, наконец, уйти! Галина Яковлевна усиленно звала ее снова приходить к ним. «У Артура своя комната. Мы вам не помешаем». Еще чего! Ух! Нора с облегчением выдохнула, когда дверь за ней закрылась. Поскакала по ступенькам вниз, решив обойтись без лифта. Артур – неловко – за ней. Он был не слишком спортивен. Вряд ли он понимал, что она сейчас чувствует. Вида она не подавала: играла и кокетничала с ним, как обычно. Прыгали по ступенькам. Нора позволила себя поймать в объятия. Она думала: никогда, никогда не придет сюда в гости запросто, на чай. Одно счастье: провожая, Артур вознаградил ее поцелуями. И, хотя он очень был похож на мать холодом голубых глаз, нежность искупала все.

«Пойдем, пойдем» – торопила она его. Ей даже в подъезде его было неловко… Вдруг его родительница смотрит сейчас в окно…

Нора очень любила своего отца, Артура. «Очень» – все же не та степень. Она любила его безмерно. Все ее детство он был рядом. Все, что она знала о мире, это были его знания, мысли, слова… Невольно она копировала его во всем: манере поведения, неумении общаться с чужими людьми попросту, застенчивости, даже внешности. Черты его были несколько блеклыми. Невыразительные глаза, бледная кожа, светло-русые волосы. Мама всегда смеялась: «Тебе бы в разведке работать. На другой день ни за что не вспомнишь лица!».

Нора не ощущала себя красавицей. Одевалась скромно, как и положено студентке на шее у родителей. Почти не наносила макияж. Негустые мягкие темно-русые волосы пепельного оттенка струились по плечам. Фигура была очень стройной, но не тощей, как было модно.

Счастье в ее детском представлении – это идти рядом с отцом – куда угодно – хоть в магазин, хоть на край света – и слушать, слушать, слушать… Потому что такой массы интересных вещей не знал никто в мире – в этом Нора была уверена на все сто. Разве могли сравниться с ее отцом учителя? Ни один человек, которого она встречала с рождения, не был столь интересен, разнообразен в знаниях и суждениях, и столь непредсказуем. Какую бы тему он не затрагивал, Нора всегда узнавала доселе неведомое. Каждая прогулка с отцом превращалась в приключение. Будь то прошлое, настоящее или будущее, предсказанное сказочниками-фантастами…

Книги для нее выбирал он – что читать. Но никогда не учил, что она должна была вынести, понять для себя, прочтя что-то конкретное, считая, что у каждого – свой взгляд. Отец рассказывал Норе о художниках, учил понимать живопись в самых разных проявлениях. Учил слушать и слышать музыку. Она любила рисовать – дар, не оборвавшийся в детстве, – он всячески поощрял ее.

Вспоминая детство, Нора видела себя крошкой-девочкой, бегущей за отцом. Он выставлял за спину кисти рук, и Нора со смехом хваталась за его пальцы, висла на них… Потом они шли долго, долго, Нора надежно держалась за его пальцы. Где-то в поле она собирала нехитрые цветы – ромашки, васильки, кашку, желтые сорняки – в подарок маме.

«Красивый букет?» – спрашивала Нора. Отец ласково кивал, тихонько гладил ее по голове и называл «цыпленком».

Он научил ее маленьким жизненным хитростям и умениям: как чистить сваренное вкрутую яйцо, как упасть и не разбить себе нос, как шнуровать кеды… Кормил ее сгущенкой с ложечки… Он был лучшим в мире отцом.

Иногда просыпалась утром с радостным летним солнцем, бьющим в окна. Просыпалась, оглядывалась, видела рядом аккуратно сложенную огромную стопку детских книжек, и понимала: родители ушли – бегать по лесам и окрестным полям. Норе не было страшно: ведь с ней были книжки. «Дядя Степа» и «Мистер Твистер», «Что такое хорошо и что такое плохо», львы и тигры в зоопарке и дома в семье дрессировщиков, нелюбимый «Мойдодыр» и обожаемый «Волшебник Изумрудного города». И еще много-много других. Рядом стояла любимая игрушка – рыжий тигренок. Ну и пусть он набит соломой. С ним ей не страшно. Ласково гладила его короткую полосатую шерстку.

Мама с папой прибегали домой радостные, смеющиеся, дышащие упругой молодой силой и лесом. Мама иногда приносила с собой букетик фиалок или ландышей. Он стоял в маленьком стакане и пах так, что Нора радостно прыгала вокруг него и поминутно нюхала.

Когда Норе было четыре года, она уже помнила почти все, что с ней случалось. Помнила всю жизнь. Так вот, в четыре года ей приснился кошмар. Его она запомнила навечно. И никому, никогда не рассказывала, как всплеск ее ранимой души. Немыслимо было рассказывать, тем более отцу. Этот кошмар был истинным мерилом ее любви к нему все последующие годы, как и тогда, на заре ее сознательной жизни. Заключался кошмар в следующем: будто бы она, Нора, маленькая девочка, стоит неподалеку от огромной золотой статуи всадника на сверкающем коне. Под статуей – отец. В руке всадника длинный золотой меч. Он занес руку с ним вверх. Для удара. Один взмах… Она ничего не может сделать, ничем ему помочь… В ужасе, когда меч опустился на отца, Нора проснулась. Долго не могла прийти в себя. Дети иначе воспринимают сны и реальность. Все ли об этом помнят? Она – да. Ей казалось, что она могла бы броситься под этот золотой меч, защищая отца…

Маме нравился Артур, ее друг. Она была не против их отношений. Говорила: «Семья хорошая. Да и сам он по загранкомандировкам ездить будет. У него престижный институт и факультет. Золотой мальчик!». Артур учился в финансовой академии международному банковскому делу. Рассказывал Норе, как он попал в этот ВУЗ. Очень смеялись. Золотая медаль давала ему право поступления, если он сможет сдать главный предмет на отлично – английский язык. Естественно, он усиленно готовился с репетиторами. Родители ждали его выхода с экзамена в родных «Жигулях». Он сразу увидел их. Ему срочно надо было им сообщить! Он поднял два пальца вверх – указательный и средний, изображая английскую букву «V». «Виктори», то есть, победа. Они подумали, что он схлопотал пару. Какие у них были лица! Умереть от смеха. Тем приятнее было их разубедить.

Случилось невероятное. «Взрыв» среди мирной жизни. Отец Норы заявил, что уходит из семьи. Мать была в отчаянии. Что сделаешь, если человек хочет уйти? Ничего.

Предыстория была такова. Умер дедушка Норы, и, чтобы не потерять квартиру на окраине Москвы, родители Норы развелись фиктивно. Отец вписался в квартиру своего отца, дедушки Норы. Увы, иначе при социализме квартира вновь стала бы государственной. Приватизации еще не было. Немного, совсем немного не дожил дедушка Норы до ужасов перестройки. Ужасов, разумеется, для старшего поколения. И вот теперь отец уходил. Нора была в каком-то страшном оцепенении, не могла поверить в это. Почему, ну почему сейчас, когда она счастлива? И как она, Нора, будет жить без отца? Она взрослая? Ерунда. Она любит его бесконечно.

Мама спросила отца: «Может, у тебя есть женщина?» Он ничего не ответил. Но, когда она привычно выворачивала перед стиркой карманы его синтетической куртки, увидела записку, написанную крупным женским почерком. Заливаясь краской стыда и гнева, она ее прочла. Записка была о встрече в театре. Ясно было, что он специально оставил ее, чтоб она нашла. Главное, мама Норы никак, ну, никак не ожидала такого поворота судьбы. Артур казался ей надежным, как стена. И таким же неизменным и незаметным. Муж? Он есть и все. Как родина. Должен быть. Они прожили двадцать лет. Тем больнее ей было падать.

Отец Норы забрал с собой все, что считал своим: дореволюционные книги деда и книги по искусству, дорогие безделушки и даже консервы, собранные на черный день. Когда он уходил, Нора, словно в беспамятстве, сидела на диване, вцепившись в него, боясь упасть. Голова кружилась. Может, ей и не было бы столь больно, если б отец, как другие отцы, не особенно интересовался ею и ее творческим развитием. Ну, ушел и ушел. Все равно, как чужой. Но он вложил в нее столько мыслей, любви к прекрасному, столько плодов своего ума! Смутно осознавала, что матери, наверное, много хуже, чем ей…

Встречи с юным Артуром продолжались. Он спросил Нору, почему она грустная. Она пожала плечами: все равно узнает. Сказала, что у отца теперь другая семья. Артур удивленно вскинул домики бровей и ничего не сказал. Ни слова сочувствия.

Нора подумала: в самом деле, что тут можно сказать? Хуже того: она чувствовала неловкость, будто призналась в чем-то постыдном.

Будто это она виновата в том, что отец ушел. Шла, ощущая какую-то «корку» на коже. Ей стало неуютно в своей одежде. Артур сурово, тягостно молчал. Обычно он не допускал перерыва в разговоре. Считал это невежливым, видимо. Нора беспомощно оглянулась по сторонам. Ища темы, ища выхода. Она сказала ему главное о себе, потому что любила отца. И его, Артура. О потаенном и сокровенном. Но почему ей неловко? Почему любовь, ее горе – неприличны?! Щеки Норы вспыхнули. В чем же ее позор?

Мама Норы пригласила родителей юного Артура к себе домой. И еще несколько знакомых семей. Ей хотелось немного развеяться, увидеть лица друзей. Вечеринка не получилась веселой, несмотря на музыку, танцы и все усилия мамы. Видимо, ей сочувствовали, понимая, что человека нужно поддержать в трудную минуту жизни. Какое уж тут бесшабашное веселье? Но вино и анекдоты – лились рекой. Многие вещи тогда можно было купить только по талонам. Даже сахар и мыло. Стол же мамы Норы ломился от деликатесов. Анекдот тех времен: «Пришли гости. «Где у вас можно помыть руки?» Хозяева: «Если руки с мылом, то чай – без сахара». Потому что именно эти товары отпускались по талонам.

Родители Артура не пришли. Видимо, были заняты.

Спустя месяц Нора, затосковав по отцу, позвонила ему на кафедру, в институт. Другого телефона у нее просто не было. И – мигом кинулась к нему, прогуляв одну пару занятий.

Никогда она не думала, что человек может так измениться за какой-то месяц. Похудел страшно. Кожа повисла на щеках. Лицо почерневшее. Над губой и на щеке ссадины, под глазом – синяк. Как же он в таком виде перед студентами… У Норы брызнули слезы. Отец стоял отчужденный и равнодушный. «Ты плохо кушаешь?» – спросила она. Пожал плечами. «Плохо» – подумала Нора. «Что это?» – на ссадины. Махнул рукой и отвернулся. Ей хотелось погладить его по голове, как маленького, так, как он всегда гладил ее в детстве. Его тихость, его истерзанное лицо – разрывали ей сердце. «Но так нельзя!» – Нора робко возмутилась. «Папа!» Он молчал. Когда ехала от него домой, почему-то подумала: «Глаза пустые. Не жалуется. Как зомби».

Долго и мучительно Нора думала, что делать… Как помочь ему? Мать… Она добрая… Она его простит. Не сейчас, конечно. Кто может их соединить? Только она, Нора! Больше некому. Отец побит и исцарапан. Худ – не узнать. Вряд ли ему хорошо с той женщиной. Еще не зная ее, Нора уже ненавидела. За отца. За мать.

Единственное, что пришло ей в голову – нужно уговорить отца пожить одному, без той женщины. Нора уже представляла, что будет готовить отцу еду. А потом, быть может, ей удастся уговорить мать… Отец поправится, его никто не будет бить и обижать… Так ей виделось.

План этот Нора сразу же начала приводить в исполнение. Позвонила отцу. Попросила о встрече в субботу, в квартире дедушки. Отец сказал: «В десять». Нора согласилась. Конечно, это было рано. Из ее подмосковного города до квартиры дедушки было ровно три часа езды в электричках. Встала – ни свет, ни заря. В четыре утра, чтобы успеть приготовить отцу еду. Пожарила мясо, заправила борщ. Первое – в термос. Мясо – в судок. Долго тряслась в двух электричках. Судки грели ей колени. Знакомой до боли с детства дорожкой шла от станции до дедушкиного дома. Каждый поворот, каждый дом – будто старые друзья. Вот ее любимые качели. Они огромные, у них мощный размах. Ах, как летели навстречу высокие, шумливые тополя! После дождя от них особый, какой-то клейкий и терпкий запах… Было лето. Лето – всегда здесь. Бабушкины пельмени и клубника на завтрак – на табуретке. Потому что по телевизору идет ее любимый фильм «Кортик» по роману Рыбакова. Нора шла, и детство шло вместе с ней, за плечами. Зимой, как сейчас, каждую субботу и воскресенье – сюда… Знакомые порожки. Каждая выбоина в них. Вот здесь, перед домом стоял гроб бабушки. Норе тогда стало плохо.