Русская водка, чёрный хлеб, селёдка

Первый этаж. Высокие окна. Сердце билось взволнованно. Тренькнул родной звонок. Сколько раз вот так же в детстве он радостно звонил… Даже сейчас ей показалось, что бабушка откроет дверь. Со страхом отогнала эту мысль.

Открыл отец. С первого мгновения Нора поняла: что-то не так. Что-то неузнаваемое, чужое было в нем. Неестественное. Так манекена пугаешься на улице. В каждом жесте, приветствии – фальшь, игра. Будто не он это, не ее отец. Вскоре Нора поняла, почему. Из кухни вышла невысокая темноволосая женщина. Разглядывала ее, Нору, как купец товар. Молчала. Ждала, что Нора поздоровается?! Ужас охватил ее. Руки сразу оттянули тяжелые судки с едой. Сердце билось в горле. Она же просила отца быть одному! Зачем он привел ее?! «Валентина Ивановна» – представил отец свою жену. «Рогова Валентина Ивановна» – поправила она, назвав фамилию отца и ее, Норы. Их фамилию. «Проходи» – снисходительно сказала жена отца. – «Чай сделаю. С травами. Тебе понравится». И пошла по коридору прочь. Нора смотрела ей вслед и не верила глазам, до такой степени она была похожа со спины на ее умершую бабушку, мать отца. Та же фигура, рост, тот же цвет волос, даже походка, даже легкий наклон тела … Вот так же бабушка шла этим коридором… Будто в глазах стояла.

«Чай? С травами?!» – думала Нора. – «С какими травами?!».

Всякой нечисти развелось тогда много. Как всегда, когда народу открывают глаза, когда он рождается к духовной жизни, но, как дитя, еще не понимает, что хорошо, а что плохо, как в любой переходный период. Модный колдун предлагал достижение любых целей с помощью дьявольских амулетов, огромное количество экстрасенсов, магов всех мастей, знахарей, гадалок и ведьм вышли на рынок труда.

«Чай с травами! Час от часу не легче!» – думала Нора. Женщина вернулась. Пока ее не было, и мысли вихрем неслись в голове Норы, она пыталась оставить отцу приготовленную собственноручно еду. Он отказывался.

«Так что?!» – властно спросила женщина.

«Нет» – тихо, но твердо сказала Нора. «Не буду пить ваш чай с травами. Зачем вы с отцом пришли? Я только его просила».

«Я – его законная жена! А вот кто ты?! Хочешь, я тебе отвечу?! Ты – недоразумение! Тебя вообще не должно было на свете быть!!!»

Нора густо покраснела, будто ее ударили хлыстом по лицу. Она беспомощно посмотрела на отца. Тот молчал. Молчал. Молчал. «Что это значит?!!» – прыгали непослушные, сумасшедшие мысли. «Недоразумение»?! Зачем она вообще живет на земле?!» Нора не знала, что ответить женщине. Просто не знала. Она не умела ругаться. Никто ее не учил. Скромная и застенчивая, просто стояла и смотрела на жестокую женщину. Отец молчал, молчал, молчал. Сумки оттягивали онемевшие вдруг руки. В голове Норы стучал вопрос: почему отец не заступается за нее. Почему? Он должен был сказать: «Нет. Ты неправильно говоришь. Это неправда. Чушь. Глупости». Но он молчал. Женщина развернулась и ушла на кухню. «Артур, ты идешь? Чай остынет» – отец невольно дернулся за ней. Нора стояла. Сумки стали вовсе невыносимыми. И неуместными. И вся она – тоже неуместная. Так и не прошла дальше коридора. А там, где-то там, в комнатах, карта мира на стене, старое бабушкино зеркало, ее швейная машинка, огромный письменный стол со скрипучими ящиками, глупые фарфоровые безделушки, репродукция картины Шишкина «Рожь»… старый, любимый дом…

Нора повернулась и вышла из него. Навсегда. Вместе с сумками. Чтобы никогда уже не вернуться.

Слезы градом катились по горячему лицу. Слезы – всю дорогу. Как дошла до станции – не помнила. Едва различала дорогу. В электричках плакала, стоя в тамбурах. Прислонялась пылающим лбом к стучащим замерзшим окнам. На нее, наверное, смотрели люди. Она не видела. Нестерпимая мука разрывала сердце – потому что только так умирает любовь. И жгучая обида. «Недоразумение!» За что?! Разве можно человеку говорить такие слова? Тем более юному человеку?! Как же так – отец – не заступился… Отец – заступился бы. Значит, думает так же, как его женщина? К концу третьего часа слез, почти добравшись до дома, обессиленная, остановилась в проходе между домами. Тут всегда был ветер. Леденящий щеки. Сильный ветер. Он терзал полы ее зимнего пальто, пробирая до костей. Нора ощутила странную пустоту под сердцем. Перестала плакать.

И вдруг поняла, что теперь у нее нет отца. Хотя он, бывший им, жив.

Дома вылила скисший борщ и неизвестно как умудрившееся испортиться мясо. Вымыла судки.

Близился ее день рождения. Нора очень любила это время в природе, когда весны еще нет, но она – будто просачивается исподволь сквозь отяжелевший наст, падает искрами с сосулек, голубеет вдруг развеянным небом… И льется особым, солнечным, зимним еще теплом…

Вскоре она узнала, что квартиру дедушки и бабушки отец отдал старшей дочери новой жены, выписавшись из нее.

Не сказать, что Нора расстроилась. Приняла, как должное. Ведь это не ее отец…

Она пригласила Артура на свой день рождения. Его одного. Потому что мечтала побыть с ним, только с ним. Им было всегда интересно вдвоем. Нора твердо обещала себе, что ничего не будет рассказывать про отца, про то, что до сих пор терзало ее и не покидало мыслей…

Артур явился нарядный, надушенный и сияющий. С цветами. Нора умилилась его праздничным видом. Чмокнула его в губы. Стол мама собрала замечательный. Разумеется, Нора помогала ей. Цветы его еще больше украсили. Мама сказала, что уходит к подруге. Хлопнула дверь. Нора осталась с Артуром вдвоем. Все, как она мечтала. В числе подарков были вездесущие у врачей конфеты и странная маленькая бутылочка – не более десятка сантиметров высотой. На ней было написано: Courvoisier cognac luxe 40% France. Видимо, кто-то привез врачам в подарок из duty free какого-нибудь аэропорта.

Сначала чинно ели, что-то обсуждали, над чем-то смеялись… Зажженное бра на стене лило таинственный и чарующий свет. Тихая музыка. Как раз такая, которая не мешает умной и тонкой беседе. Нора знала, что нравится ее Артуру. Выпили шампанского. Оно расслабило Нору. Есть уже не хотелось. Боль, державшая ее в тисках все время со встречи с отцом, отступила. Нет, она не прошла, только сделала шажочек прочь… Нора никогда не пила, полбокала вина – максимум. И то в редких случаях, как этот, например, день ее рождения. Она, все же, была еще юной. Сразу поняла, что шампанское дало облегчение ее сердцу. Выпила еще. Артур удивленно поднял брови. Удивленно и значительно, тая улыбку. Он над ней смеялся. Она – смеялась тоже. Он считал хорошим тоном не допить и не доесть. Нору это веселило. Потому что она так не считала. Уж если есть вино, его надо допить! Тем более в бокале! А еду на тарелке – доесть! Что за интеллигентские глупости! Хохотала над его серьезным, праздничным видом – до слез…

Расплакалась. Рассказала все про отца. Про неслыханное оскорбление… Он слушал внимательно, вдруг посерьезнев лицом. Комкал бумажную салфетку в тонких пальцах…

Молчал. Нора ждала от него теплых, утешительных слов, чего-нибудь вроде: «Да, плюнь на все. Что случилось-то? Я же с тобой. Все уладится». Но Артур молчал. Рассказала, как любила отца, даже детский сон о золотом всаднике рассказала… И от том, что отец отдал квартиру ее, своей женщины, детям… И что это неважно, потому что она потеряла больше… Артур молчал. Странное чувство охватило ее. Будто слова ее летят в пустоту, будто стоит она на краю темного, необозримого ущелья и кричит в неизвестность и бескрайность… Кричит, а крик – не крик, а шепот… Артур тронул ее за плечо.

«Я пойду» – сказал. Нора замотала головой. Шампанское еще маячило в бутылке. И в его бокале – тоже. «Мы еще не пили вот это!» – скала она, указывая на сувенирную бутылочку с настоящим коньяком, принесенную им. Артур презрительно скривил губы и молча ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, она расплакалась снова. Зачем она все рассказала?! Зачем… Выглядит, наверное, ужасно. Тут кто хочешь сбежит… И бутылочка эта его с коньяком… Смешно и стыдно. Встала, качаясь, поставила ее под стекло, в сервант. Будет ее хранить. На память. Вдруг пригодится название переписать?

Что Артур теперь будет думать о ней? Она сейчас выбилась из его схемы, отведенной ей: умной, тактичной, скромной, интеллигентной девочки. Горько усмехнулась. Ее страстность, ее горе – были неуместны и безразмерны. Они не вписывались в отведенные им границы ее образа… Кроме того, Нора осознавала, что привлекло к ней Артура: сила, клокочущая в ней. А сейчас она была слаба. Бесконечно слаба. Гораздо слабее, чем тогда, в автобусе, когда ее пожалел алкаш… Девочка, о которую вытерла ноги незнакомая тетка, за которую не заступился отец. Обессиленная, беззащитная, убогая. Теперь она бесприданница… Дура! Нельзя было рассказывать. Ах, шампанское! Бросилась убирать посуду. Скорее, скорее все смыть… Чтоб духу этого вечера не осталось.

Прошло недели две, Артур не звонил. Наконец, не выдержав, Нора позвонила сама. Разговаривал как обычно, ровно. Сказал, что уезжал к родственникам. Согласился на следующий день прийти к ней в гости. Нора была счастлива.

Обычный весенний вечер. На балконе еще сугробы, но темнеет уже позже, и солнце, солнце…

Он пришел вовремя, как всегда. Нора хотела броситься к нему на шею, но что-то ее остановило… От Артура веяло холодом. Разговор не клеился. От чая и кофе он отказался. Всего минут двадцать – и он засобирался. Визит вежливости. Чтоб она все могла понять… Нора готова была разрыдаться. Но вида не подавала. «Как же так… как же так…» – стучало в мозгу. «Всё?!».

Проводила его до лифта. Солнце косыми оранжевыми лучами – в высокие, огромные подъездные окна. Шум старого лифта.

Он поцеловал ее в губы – как тонким листком, едва касаясь. Прощальный поцелуй – она, наконец, поняла. Ни слова объяснения.

Лифт увез его. Она стояла.

Через день, не выдержав муки, позвонила ему. Что-то лепетала. Ей хотелось понять, почему? Почему сейчас, почему? Когда ей так больно?! Артур говорил с ней так, будто они были едва знакомы, и он очень удивлен ее звонку. Он же сделал все, чтоб она поняла. Что же еще? Она же не дура? Когда Нора положила трубку, осознала, что действительно – все. Нельзя звонить ему. Он же попрощался с ней – поцелуем…

Через некоторое время они с мамой перемывали хрусталь и всю посуду в доме. Это был их обычный домашний ритуал. Два раза в год – обязательно. «Кровь из носу» – как говорила мама. Нора не особенно любила заниматься этим, но сейчас обнаружила, что мытье отвлекло ее от мыслей об отце и об Артуре. Она немного расслабилась. Один стеклянный кувшин был слишком велик для тазика с водой и уксусом. Нора пошла споласкивать его в ванную. Он был простой, дешевый, толстостенный, с веселыми яркими цветочками на прозрачных пузатых боках.

Нора не поняла, как он выскользнул из ее рук. Старалась поймать его в полете, но оказалось – он уже был разбит. Толстое стекло резануло по руке. Хлынула кровь. Она именно хлынула. С капающей кистью бросилась к маме, в комнату. Подняла вверх руку. Мизинец не сгибался. Крикнула в шоке: «Мама!!! Мизинец!»

Кровь падала на красный ковер.

«Что ты кричишь!» – рассердилась мама. «Иди, забинтуй!»

Нора потом долго плакала. Левая рука ничего не чувствовала, онемев. Назавтра, отодрав бинт, попробовала подвигать мизинцем. Нижняя фаланга не сгибалась. Мама сказала: «Сходи к отцу Артура, в военный госпиталь. Он же хирург».

Нора не хотела идти к нему. Маме не было понятно это ее нежелание. Ей и в голову не приходило, что они с Артуром расстались. Лишь спустя месяц мама настойчиво спросила о нем. Нора тихо ответила: «Ну… просто он Артур…».

Больше мама ее о нем никогда не спрашивала.

Еще Нора представила, как Владлен Аристархович расскажет Артуру, что у нее стряслось с рукой. Будто видела всю сцену воочию. «Ты знаешь уже, да?». «Угу» – кивнет Артур, как ни в чем не бывало.

Самое интересное, Нора была уверена: что бы ни сделал Артур, Галина Яковлевна всегда найдет ему оправдание… Она – последний человек, с которым ей, Норе, хотелось бы говорить об Артуре. Неужели все матери слепы? А она сама будет такой когда-нибудь?

Еще Нора вспомнила: с тех пор, как отец ушел, и контакты с семьей врачей как-то прекратились… В самом деле, мама ее теперь женщина свободная…

А как объяснит Артур родителям, что они расстались? Когда-то же ему придется сказать хоть что-нибудь. Что с ней не было секса? По обоюдному согласию? Или она, Нора, так захотела? Почему-то она не верила, что он расскажет, как было. Нет, он не будет, конечно, возводить на нее напраслины… Отделается намеками и полуправдой. Что-что, а говорить он умеет. И держать себя – тоже.

А что он хотел? Чтоб она думала о себе: «какая я дура, что не дала такому сокровищу, как он?!» Ни за что!

«Что ж. Какая разница…» – Нора пожала плечами. Пошла.

Владлен Аристархович встретил ее очень хорошо, как родную. Повел к «кистевику».

Процедурный кабинет, весь белый, стол стерильный. Нору усадили за него. Разбинтовали руку. «Кистевик» повертел ее пальцы. Сделал досадливую гримасу. «Сразу надо было идти сюда, девушка. Зашивать не буду, все сносно. А что касается сухожилия… Не срастется, оперировать – поздно, слишком тонко. Тут даже великий Кош ничего уже не сделал бы… Тебе как зафиксировать – согнутым или прямым?».

В тот день весна хлынула ручьями. Они неслись бурно и неистово. Так бывает не каждую весну. Потоки превращали дороги и дорожки в непроходимую топь. У Норы было черное драповое пальто. Оно делало ее строже и как-то взрослее. Странно белела забинтованная рука на его фоне…

Распущенные пепельные волосы змеились по плечам. Их трепал юный весенний ветер, первозданный ветер. Он всегда такой ясный, холодный и новый, когда впервые снимаешь шапку после долгой зимы. Он путает волосы и соединяет тебя с небом…

Придя домой, Нора не могла найти себе места. Ходила из комнаты в комнату. Ей чего-то хотелось, но чего? Странное томление. Вдруг поняла – ей хочется этого ветра, который так студит голову… Снова надела черное пальто и вышла. На нее смотрели люди. На белоснежный бинт, флажком маячивший на руке. Рана еще надсадно ныла. Тем приятнее было идти. Куда? В никуда. Нора просто шла. Чтобы идти.

В ушах вдруг услышала голос Артура: «Скажи, а женщины – коварные?» И свой смех тогда… Вспомнила его лицо… Почему она не пошла с ним дальше объятий? Холод голубых глаз… «Он похож на свою мать» – подумала Нора. «В нем тоже есть нечто неуловимо отвратительное…» Просто она, влюбленная, тогда не видела этого… Поцелуй, первый в ее жизни поцелуй… Это он виноват.

Ноги вязли в жиже, промокали в стремительных ручьях. Она шла бездумно, пока не выбилась из сил. Увидела, что прошла почти весь город. По эдакому-то беспутью! Пока шла, на грани усталости, вдруг четко осознала, что травмированная рука – ответ ее подсознания на потерю двух Артуров – отца и мальчика. Так она простилась с ними, так отсекла их. Зачем же она идет? Зачем? Ноги, мокрые, ватные, замерзшие, едва двигались. Рука стала болеть сильнее. Зачем?…

Тяжело дыша, остановилась. «Ну, еще несколько шагов» – уговаривала себя, как в детстве, когда отец учил ее ходить на дальние расстояния. Надо преодолеть. Все преодолеть: густую, вязкую жижу, потоки воды, свои потери, боль души и тела, себя… Радостью вдруг пронзила мысль, что эта бурая, талая вода – бывший снег этой зимы, зимы, что соединила их с юным Артуром. Теперь он тает, земля возьмет его в себя – навсегда. Она возьмет их шаги, их следы, занесенные новым снегом… Пусть упало несколько капель ее крови – неважно. Она все преодолеет. А земля – впитает. И эту боль – тоже.

Почему же она не доверилась Артуру до конца? Может, у них все было бы иначе? И он не бросил бы ее? Что ее остановило? Уж не та ли фальшивая нота в прекрасной симфонии отношений, жестов, фраз, улыбок и взглядов, что нечаянно уловило ее сердце? Наверное. Ну, оставил бы ее потом, в другой ситуации. Какое счастье, она теперь – свободна. И не будет церемонности отношений с Артуром, не будет Галины Яковлевны и страха, что она что-то сделает не так…

Что будет с ней? У нее будет все «окей». Во всех отношениях. Она напишет множество прозаических произведений, вдохновляя людей своей страстностью, а также безразмерным умением горевать и радоваться.

У Артура будет сказочная жизнь. Он женится, объездит полмира, заработает кучу денег, не один раз сделает Галину Яковлевну бабушкой, и даже раньше, чем она предполагает! Она будет сидеть с внуками не девяносто дней за лето, а целых девяносто семь!

Сингапур встретит его белым сверкающим львом удачи, как когда-то, по легенде, принца Нила Утама. Лондон – комфортом и сквозящей в старых улицах вековой патриархальностью. Финляндия – скукой законсервированных озер и отличной рыбалкой. Главное: везде, вне России, где бы он ни был, все будет правильно. Начиная от произношения звуков и заканчивая сложенными полотенцами в отелях. Никаких сюрпризов! Ничто не будет выбиваться страстью и кровавой болью за отведенные границы.

Что еще? Ах, да! В изысканной среде британского среднего класса Артуру очень пригодятся его манеры, опробованные на Норе, а также его сдержанность. «V» – Виктори!

Нора вдохнула ветер, глубоко, глубоко, горлом, во все легкие. Он наполнил ее свежестью и весной. Постепенно, по мере того, как Нора размышляла, усталость уходила. Ликование замещало ее. Может, это ветер перелился в нее светом и сиянием? Она уже не чувствовала ног и боли в руке. Все правильно! Она все сделала правильно! Ветер расчесывал мысли, ласкал воспаленные глаза. В конце концов, Нора стала смотреть только вдаль, а не под ноги. Она совсем не видела жижи, мутных потоков, не видела, куда ступает. Ей было все равно. Вокруг – ни души. Кто же захочет идти в такую непогодь?! Она шла пустынной тогда улицей Свердлова. По ней даже машины не ездили, а потому Нора шла по самой середине проезжей дороги. Здесь был асфальт, а по бокам мчались радостные воды. Все ниже и ниже, к площади. Все быстрее и быстрее талые ручьи. Они почти прозрачны и чисты… Нора чувствовала, будто летит над дорогой… Как хорошо, что вокруг нее – никого… Ей хотелось идти так вечно… Она любит, бесконечно любит эту бурную, талую водь, это мчащееся навстречу небо, этот ветер, целующий волосы, этот спящий, ленивый город, эти голые ветки, готовые брызнуть вербным пухом. Она хочет снова и снова рождаться на свет здесь, на этой земле, снова и снова – вместе с весной. Каждую весну – как в первый раз. Сто, тысячу весен подряд… Что ж ей сделать, чтоб не забыть, никогда не забыть этого мига? Чтоб всегда знать, что она – сильная! Что она – все выдержит! Сумела же она дойти сюда! С ноющей пораненной рукой, в распутье! Сумела принять свою судьбу! Сделав еще несколько шагов, в полном изнеможении, остановилась. Вынула из хрустального вешнего потока омытый камень. Маленький, белый и очень круглый. Повертела в пальцах. Он был холодный и красивый. Подумала: «Ты – будешь символом моей силы! Я – победительница! Я смогла!» В тот же миг повернулась и пошла обратно, сжимая его, свое сокровище, добытое в муках, символ силы. Круглый кусочек известняка.