Мелодия тумана

И вот ведь странность. Я несколько дней грезил о ее освобождении, но, когда держал в руке стеклянный пузырек, начал паниковать. Сердце сделало пару ритмичных ударов, а после сдавленно прошептало: «Если ты отдаешь ей яд, то никогда больше не увидишь. Вылей его, тогда ты приедешь в замок через несколько лет и снова окажешься в компании Элизы и ее мелодий». И тогда я вспомнил слова Рональда, которые он мне сказал во время нашей прогулки по парку несколько дней назад:

– Слушай мозг, сердце – глупый орган.

Что ж, мистер Феррарс был прав. И в тот день, тридцать первого июля, я впервые прислушался к своему разуму, который сказал, что все я делаю правильно.

«Отпусти, не твое», – думал я, чувствуя в ладони будто настоящий кусочек Грааля. Мне сложно было отпускать эту историю, но иначе поступить я просто не мог.

«Надеюсь, мне это зачтется в карму», – думал я, обнимая Рональда.

А потом я мысленно оказался рядом с Элизой. Я протягивал ей противоядие, целовал холодные руки, а она… она благодарила меня. Искренне и очень щедро. Так, как может только Элиза – без лжи и притворства. Что и говорить, из всей нашей компании праведной оставалась только она. За мной, Рональдом и Ароном числилось слишком много вранья. Никто из нас не был ангелом.

Но я до последнего оттягивал наш с Элизой последний разговор. Я не мог заставить себя прийти к ней, протянуть пузырек и все рассказать про Томаса. Что-то постоянно останавливало меня. Мучаясь от сомнений, я даже собрал сумку и чемодан.

– Элиза, можно к тебе? – заглянув в комнату девушки, осторожно спросил я. Наручные часы показывали почти два часа дня.

– Да, конечно, – вымученно улыбнулась девушка. Она сидела на банкетке. Клап фортепиано был закрыт. Руки Элизы – опущены вниз.

– С тобой все хорошо? Ты неважно выглядишь, – подойдя к ней, сказал я. – Я не видел тебя несколько суток. Где ты пропадала?

– Все нормально, ДжонгХен, – Элиза попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло – казалось, ее лицо застыло подобно цементу. – Садись.

Я сел на банкетку в пол-оборота, чтобы видеть Элизу. И в этот момент, посмотрев на руки девушки, которые она сложила на коленях, я испытал острое желание взять их в ладони и согреть своим теплом.

– Не ври, – попросил я и нежно прикоснулся к ледяной руке Элизы. Мне хотелось поморщиться от неприятных ледяных иголок, которые пронзили мою ладонь, но я сдержался и лишь слабо улыбнулся, глядя на мраморное лицо девушки. – У меня для тебя кое-что есть.

Девушка вопросительно посмотрела на меня, но ничего не спросила. А потом я раскрыл правую ладонь, на которой лежал пузырек из толстого стекла.

– Что это? – не поняла Элиза, и взяла пузырек в руки. – Что это, ДжонгХен?

– Противоядие. Это тебе. От меня и от Арона.

Если бы Элиза была живой; если бы она могла что-то чувствовать, а не воспроизводить эмоции по памяти, я бы подумал – она меня любит. Когда я вручил ей в руки противоядие, ее голубые глаза стали сиять как все звезды на небе вместе взятые. Но это длилось не больше десяти секунд. На смену удивлению и счастью пришло недоверие и страх.

– Ты серьезно? – спросила Элиза и поднялась с банкетки. Она смотрела на меня сверху вниз взглядом, полным безумия. – Нет, этого не может быть. Это шутка такая? Ты тут что, голубую краску развел? Ты решил мне отомстить за мое не многословие? Это из-за Рональда, да? ДжонгХен? Почему ты молчишь?

Я замотал головой и тоже поднялся. Подойдя к девушке вплотную, я взял ее руки вместе с пузырьком в свои ладони и крепко их сжал.

– Он был закопан рядом с твоим склепом. Томас… – начал было я, но осекся.

– Что? Ты про моего отца? – Удивленно спросила Элиза. – Что он сделал?

«Убил тебя», – подумал я, но вместо этого сказал совсем другое. Мысленно прося прощения у Аластора за ложь, я тихо прошептал:

– Томас нашел ведьму, ядом которой тебя убили, и отнял у нее противоядие.

С минуту Элиза пристально смотрела в мои глаза. В тот момент я никак не мог понять ее реакцию. Девушка не плакала, не смеялась. Она просто смотрела на меня, ожидая еще каких-нибудь слов.

– Ты дурак, Со ДжонгХен! – выкрикнула Элиза и вырвала свои руки из моих ладоней. Я даже на секунду испугался, что по неосторожности она уронит пузырек, и он разобьется. Но все обошлось. Девушка держала противоядие также крепко, как альпинист веревку. – Я все знаю. Не надо разыгрывать передо мной спектакль. Давай хоть сейчас не будем друг другу врать. Пожалуйста, ДжонгХен…

Элиза отошла к окну. Когда на ее кожу попали лучи послеобеденного солнца, девушка засветилась. Я впервые стал свидетелем такой красоты. Обычно мы встречались всегда ночью, в темноте, а тут… Элизу обняло солнце и превратило девушку в настоящий бриллиант. Миллионы звездочек покрыли открытые участки ее тела и лица, создавая невероятное световое представление – они все переливались по-разному. Некоторые звездочки были маленькими, другие чуть побольше. Я сразу вспоминал Аластора и его прозрачность. Оба – призраки, но с совершенно разных планет.

«Неужели она такая, потому что проклята?», – подумал я, завороженно рассматривая кожу Элизы.

– Я все знаю, – вывела меня из своих мыслей девушка. Она повернулась ко мне лицом, отошла от окна к стене, где был тенек, и сразу перестала переливаться. – Зачем ты соврал?

– Не хотел тебя расстраивать, – вздохнул я и снова попытался приблизиться к Элизе. Однако, она меня остановила.

– Нет, присядь, – сказала девушка. – Присядь на стул.

Я послушался и сел на стул, который стоял у фортепиано. После этого Элиза села на банкетку и поставила пузырек с противоядием на закрытый клап.

– Вечером, когда тебя нашли у входа в замок, со мной что-то произошло, – начала рассказывать девушка, глядя на пузырек с противоядием. – До сих пор не могу понять, что это было. Сначала я почувствовала сильное удушение, будто меня пытались повторно убить. Оно быстро прошло, но через какое-то время начались новые приступы, которые сопровождались видениями. Я видела, как мой отец идет по лесу, как он откупоривает бутылку с вином, как капает туда какую-то черную жидкость… Не понимаю, почему я не видела всего этого двести лет. Такое со мной впервые, ДжонгХен. Может, это ложь? Интересно, призракам могут сниться сны?

– Нет, – я замотал головой, – тебе это не приснилось.

И я рассказал все, что со мной произошло за несколько суток.

Я говорил долго, монотонно, боясь пропустить все важные детали. Я описал все события, которые приключились со мной в склепе, замке Болтон и снова в склепе. Элиза слушала, не перебивая. Она не заплакала, не впала в истерику, когда я рассказал ей про нашу беседу с Аластором. Ни один мускул не дрогнул на ее бледном лице. Она все вытерпела как воин. Воин, который пережил тысячи сражений и не мог пасть в своем последнем бою. Когда я закончил рассказывать, единственное, что сказала Элиза, так это «спасибо». Она произнесла слово на английском, благодаря не только меня, но и, я уверен, Аластора.

А потом Элиза взяла в руки пузырек с противоядием, повертела в руке, открыла клап фортепиано и, поставив стекляшку на подставку для нот, начала неспешно играть незнакомую мне мелодию. Это была самая трагическая соната из всех, которые я слышал в исполнении Элизы. Не говоря мне ни слова, девушка пыталась отдать всю боль инструменту, чтобы запечатлеть в нем горькую правду – очередную историю Леди Элизабет Феррарс. Только не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы забыть навсегда.

Первые несколько часов я просто сидел и слушал мелодии, а потом пересел к Элизе на банкетку и, без лишних слов, мы сыграли с ней в дуэте.

Я играл с ошибками, паузами, погрешностями, но все же играл. Пока мои пальцы рождали мелодию, которая была значимой не только в жизни Элизабет и Питера, но и в моей собственной, девушка ничего не говорила, а только пыталась подстроиться под мой неспешный ритм. В это время я пропускал через себя боль, отчаяние, страсть. Я чувствовал, а может лишь только представлял, какая непостижимая любовь была между Элизабет и Питером.

«Не твое, отпусти», – мелькало у меня в голове раз за разом.

Пока мои пальцы касались клавиш, перед глазами мелькали разные события прошлого. Я словно стал тайным наблюдателем двух жизней – первая встреча влюбленных, их прогулки, неловкие касания рук, розовеющие щеки Элизабет, ее неловкая улыбка и глаза, в которых хотелось раствориться или утонуть. Я вдавливал клавиши до самого пика, а по моим щекам текли слезы. Слишком много всего я испытал за месяц, чтобы оставаться спокойным. Мне было плохо. Мы было больно. Мое нутро разрывала тоска, а картинки с прошлым не переставали мелькать перед глазами – я видел, как Питер обнимает Элизабет, как гладит ее волосы, как вдыхает их запах, как целует в макушку. И что самое странное, я понимал – это не игры моего воображения. Все, что я видел, когда-то было реальным. Кто мне рассказал? Инструмент и сама мелодия – в них была заточена душа и воспоминания Элизабет, которые необъяснимым образом стали моими видениями. Теперь я понял, что со мной было в склепе – мне помогал не только Аластор, но и Элиза приложила к этому немало усилий. Как, я не имел ни малейшего понятия. Элиза – тоже. Но между нами точно что-то произошло. Три энергии слились воедино и сломали титановую стену времени.

Когда я закончил играть, мои руки обессилили, безжизненно свисая вниз. По щекам все еще текли слезы, капая на джинсы. Тогда мне казалось, что моя душа вот-вот разорвется от боли ко всем чертям. В тот момент я пытался пройти какое-то очищение. Я отдал фортепиано свою историю, чтобы в будущем отпустить ее. Отпустить навсегда. Но я сильно ошибался. Я не музыкант, чтобы общаться с инструментами. Я – писатель. И единственное исцеление я мог получить, только рассказав все на листе бумаги. Жаль, но это я понял не сразу, а спустя несколько десятков лет, когда написал свой первый роман.

Мы закончили играть, и Элиза встала с банкетки. Она подошла к окну и выглянула на улицу. Солнце уже заходило за горизонт, и небо превратилось в картину художника. Розовые и голубые мазки создавали невероятный красоты английский пейзаж.

Я тоже встал и направился к девушке. От нее веяло холодом, который уже давно стал моими вечным спутником и любовью. Тогда я дал себе обещание, что навсегда запомню эту свежесть – свежесть зимы. Бодрящая, пробирающая до всех органов и костей. Это как нырнуть в ледяной водоем. Это как плавать в реке, в которой невероятно холодно.

И тогда, пока я стоял рядом с Элизой, понял, почему три недели назад полез в воду. До этого я не переносил морозы, и только после встречи с ледяной водой, стал относиться к ним проще. Только после купания я мог находиться в компании Элизы, не трясясь как в морозильной камере. Все случилось не просто так.

– Я люблю тебя, – вдруг прошептал я. Сделал я это как можно тише, чтобы слова не утратили всю свою силу, значимость и хрупкость. Мне казалось, те чувства, о которых я говорил, должны были произноситься еле слышно, так, чтобы никто, кроме Элизы, о них не узнал. Ни стены, ни, тем более, фортепиано.

И тут я закрыл глаза. Я испугался взгляда Элизы и спрятался, как трус, в кусты.

Постепенно мне становилось все холоднее и холоднее, словно в комнате включили кондиционер на самый холодный режим. А потом я ощутил легкое покалывание на своем лбу – чувство, будто кто-то приложил кусочек льда к горячей коже.

Элиза поцеловала меня в лоб, как ребенка, жаждущего материнской любви и поддержки. В этот момент по моей щеке скатилась одинокая слеза. Наверное, именно в тот момент я почувствовал, что слезы могут сжигать кожу подобно кислоте.

– Возьми, – тишину нарушил слегка дрогнувший голос Элизы.

Я открыл глаза. Мне не сразу удалось вернуться в реальность, поскольку все это время я находился где-то в другом месте, там, где не было времени, где все застыло, приобретая какую-то особую форму.

– Это мне? – спросил я, смотря вещь в ладони девушки. Элиза держала карманные часы на тонкой цепочке. Золотые часы с резьбой.

– Да. Их мне подарила моя матушка на шестнадцатилетние. Они не ходят, но… – Элиза посмотрела на предмет в своей руке и слегка улыбнулась. – Это тебе мой подарок. На память. Обо мне и моем замке.

Вот оно – застывшее время в ее руках. Вот, где я постоянно пропадал.

Я протянул руку, и Элиза вложила в мою ладонь холодные, золотые часы.

– Может, все-таки оставишь их у себя? Это же память о твоей маме.

Элиза, улыбнувшись, замотала головой.

– Ты забыл? Они мне теперь не нужны.

– А, ну да, – засмеялся я, рассматривая подарок. Часы стоили космических денег.

– Думаю, их можно починить, – предположила девушка.

– Ну уж нет, – я замотал головой. – Вдруг потеряю или на меня нападут воры. Лучше будут лежать дома такие, какие есть.

– Как знаешь, – улыбнулась Элиза. – Они твои. Делай с ними, что душе угодно.

Я улыбнулся и обнял Элизу, чувствуя, как в мое тело вонзают сосульки. Когда мы отпрянули друг от друга, я заметил на своей футболке тонкий слой инея.

– Хочешь, сыграю что-нибудь еще? – нарушила неловкое молчание Элиза.

– Хочу.

– Тогда садись, исполню что-нибудь повеселее.

– Нет, не надо веселого, – сказал я. – Играй то, что хочешь. Играй грустные мелодии. Я хочу насладиться ими в последний раз.

– Хорошо, – смущаясь, тихо произнесла Элиза.

Мы просидели в комнате весь вечер и всю ночь. Элиза играла, а я сидел рядом, не понимая, как благодарить девушку за все, что она для меня сделала.

Что я мог сказать? Спасибо? Сказать «спасибо» можно за оказанную услугу, но не за чувства, которые вызвал у тебя человек. Нельзя просто сказать «спасибо» за доброту, симпатию, дружбу и любовь. Но что тогда говорить? Неужели ничего?

Я сидел рядом с Элизой, перебирая в голове тысячи слов благодарностей, не имея ни малейшего понятия, что сказать. Мне хотелось осыпать ее поцелуями, обнять, сжать в своих руках. Мне хотелось пропитаться ее холодом до костей. Но я сидел, и слушал ее мелодии, понимая, что это намного лучше всех нелепых проявлений своих чувств.

А потом, когда Элиза закончила играть и взяла меня за руку, я основательно потерял всякий счет минутам и часам. Мы сидели у фортепиано, глядели друг другу в глаза и безмолвно прощались. Мы также просили друг у друга прощения и в душе обливались горькими слезами. Время шло, а мы не могли его остановить или попросить еще немного подождать, не лететь так быстро, не спешить. Тик-так. Тик-так. Казалось, у меня в душе тикал какой-то механизм. Он приближал меня к расставанию, которого я страшился все последнее время…

Все когда-нибудь заканчивается. Как плохое, так и хорошее. Это неизменное правило жизни. После лета наступает осень, а после осени зима. И в этом нет ничего ужасного. Главное помнить, что все можно повторить. И если не нам, то нашим детям. Когда что-то умирает, вместе с этим рождается что-то новое. Или кто-то.

«Давай снова встретимся в следующей жизни», – думал я, глядя на Элизу.

В этот момент я благодарил судьбу за невероятный подарок, которая она мне так внезапно преподнесла. Я полюбил. Подарок мне от судьбы – это любовь.

«Еще пару минут, и я больше ее никогда не увижу», – раз за разом проносилось в моей голове.

– Спасибо тебе, – все-таки прошептал я. Мои слова растворились в воздухе, их впитали стены.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Элиза.

– Сразу после завтрака. В девять.

– Сейчас уже почти семь.

– Я знаю. Но, пожалуйста, не напоминай о времени. Давай подойдем к окну.

Помню, в одну из бессонных ночей в замке, я поклялся себе, что встречу в этом месте один из их самых незабываемых рассветов в своей жизни. Я сдержал обещание. Стоя бок о бок с Элизой, я смотрел, как просыпается солнце. Оно ласкало поля, реки, озера. Оно окутывало легким сиянием двор замка и сам замок. В тот момент мы с Элизой были вечностью или ее малой частью. Даже расставаясь со своей первой любовью, я успокаивал себя, мысленно повторяя раз за разом, что мы еще встретимся и будем стоять вот так всю ночь, смотря на рассвет и чувствуя в наших душах легкую тяжесть. Тяжесть пройденного времени и тоски. Но мы не поймем их причины.

– Мы обязательно еще встретимся, – сказал я, глядя на солнце.

На мое предположение Элиза ничего не сказала. Но, думаю, она улыбалась. Интересно, о чем она в тот момент думала? О том, как исчезнет? Или, наверное, называла меня психом или влюбленным мальчишкой. А может говорила, что любит меня. Любит как брата. Но мне было достаточно и таких чувств.

– Уже пора.

– Сколько времени?

– Почти восемь. Тебя наверняка ищет Арон. Да и Мэри накрыла на стол.

– Мэри. Опять, наверное, сварила овсянку. Знаешь, она варит потрясающую овсянку.

– Правда?

– Да. Когда я только приехал к вам, и Арон сказал, что мы весь месяц будем есть на завтрак овсянку, я был очень огорчен. Но потом распробовал блюдо и проникся к нему особой любовью, – засмеялся я, глядя на розоватое небо.

– Тебе, правда, уже пора. Время…

– Еще немного.

– Нет, ДжонгХен. Опоздаешь.

– Я не могу…

– ДжонгХен.

– Я попрошу Арон взять мне еду с собой.

– Нет, иди, ДжонгХен…

Помню, как обнимал Элизу в последний раз, стараясь запомнить ее холод; пытаясь наполнить ее запахом свои легкие. Она пахла утром. Холодным английским утром. Она была настоящей росой.

– Элиза, сыграй мне мою любимую мелодию.

Ни слова не говоря, девушка села на банкетку и снова заиграла.

Элиза играла так, как умела только она – проникаясь каждым звуком, морща лоб, закрывая глаза и очень легко надавливая подушечками пальцев на клавиши. Сначала на белые, потом черные, потом и на те, и на другие. И так без остановки. Она склонялась к инструменту, словно молясь. Но она, и правда, молилась. Это была ее личная молитва ко времени.

Я стоял уже почти у двери, наблюдая за Элизой и за ее мистической игрой. Картинки из недалекого прошлого тут же замелькали у меня перед глазами. Я вспомнил, как первый раз услышал эту мелодию; как очарованный бежал по коридорам, желая отыскать комнату, в которой сидела пианистка. Вспоминал, как первый раз увидел Элизу, поражаясь ее неземной красотой и чудаковатому наряду. Вспомнил, как не верил легенде. Вспомнил холод речной воды. Я словно вновь в ней оказался.

За короткий месяц случилось слишком многое. Я не мог стереть это из своей памяти. До сих пор не могу. Элиза Феррарс осталась во мне навсегда, ровно, как и месяц, который я провел в Беркшире.

Элиза играла, а я пятился назад, к двери. Я видел ее последние секунды. Я пытался запомнить ее образ на всю жизнь: ее спина, ее тонкие пальцы рук, ее красота…

Еще один шаг назад. И еще. И еще. Элиза была все дальше от меня. Расстояние увеличивалось. Сердце билось как ненормальное. Душа обливалась ядом. И в тот момент я понял, как же сложно было Питеру покидать эту девушку. А потом меня вдруг осенило – они ведь прощались точно так же. Элиза играла, а Питер уходил.

«Прощай», – подумал я.

Нащупав за своей спиной дверь, я открыл ее и переступил порог. Музыка ласкала слух и буравила душу. Я навсегда запомнил тот момент своей жизни – Элиза, играющая на фортепиано, и ее белоснежные волосы, спадающие на хрупкие плечи…

И когда я бежал с лестницы, сжимая руки в кулаки, в моей душе все еще звучала та мелодия. Она стала вечным спутником моей жизни. Она стала незыблемой частью меня.