Из детства

Часть 1. Детство

У меня мама – военный. Ну, не совсем настоящий, а как будто, понарошку. Она в военной части работает. Там только моряки и офицеры – настоящие военные, и маршируют в форме. А женщины все – они на электронно-вычислительных машинах печатают. И формы у них нет военной. Жалко. Мне форма военная очень нравится. Синие кители, пуговицы блестящие. Кокарды золотые на фуражках, кортики в сумочках специальных. Кортики – ножики такие большие. Рукоятки у них широкие, резные, с позолотой. Жалко, что женщинам форму в военной части не дают. И кортики не дают тоже….

Там вообще все смешно очень в военной части: моряки есть, а моря-то и нет. Ага, нету моря совсем! Это же Москва почти. Тут никаких морей не бывает. Речки только разные. И у мамы в военной части – тоже речка маленькая. А моряки думают, что это – море, и на лодках по нему плавают. Забавные такие! Наверное, они и моря не видели никогда. Как его можно с речкой спутать? А они путают, и Праздник Нептуна всегда устраивают. Глупые. Тельняшки свои снимают, красками раскрашиваются, короны картонные на голову надевают, и в речку прыгают! Как дети прямо маленькие. Я вот даже в школу еще не хожу, а чтобы вот так – ну, ни за что бы не вымазалась! Стыдно ведь… Зрители сидят, на моряков этих смотрят, и удивляются. Женщины-то многие, конечно, даже радуются. Почему, интересно, они радуются?

Я люблю, когда мама с работы пешком идет. Через лес Пучковский. Она тогда земляники много приносит, прямо на веточках. В лесу земляники много, и крупная вся! И мама радостная. А меня уже бабушка из детского садика забрала, и я маму дома жду. И землянику тоже.

Меня мама только отводит в садик, а забирают бабушка и тётки мои. Тетя Валя и тётя Рая. Потому что мама на работе, а потом в Москву едет, учиться. Ей в институте интересней, чем со мной. А тётки все дома. И им со мной интересней. Они у меня хорошие. Только тётя Валя мне колготы узлом связывает, чтобы я не бегала много.

Мы раньше с бабушкой и дедушкой жили, на поселке. Там хорошо, и мышей нет. А в маминой деревне есть мыши. Спишь в терраске, и слышно, как они за стенкой над ухом бегают. Страшно. Не люблю в деревенской терраске спать. А вот на поселке – люблю. Дом у дедушки большой, финский, красивый такой. Как у Кржемелика и Вахмурки из мультфильма, и внутри – чисто. Яблони в саду растут. Бабушка у меня добрая, всю клубнику из компота разрешает съедать.

Собака там есть – Тобик. На лисичку толстую похож. Рыжий, а лапки коротенькие. Хороший. За просто так не брешет. Так дедушка говорит. Не лает громко, то есть. И тарантас у меня на поселке деревянный. Меня дедушка в нем по саду катает. Там колёса маленькие к деревяшке привинчены. И гнутые перекладинки по бокам. Это ходунки мои раньше были, когда я ходить не умела. А теперь дедушка тарантас смастерил. Только однажды я в тарантасе этом застряла. Когда уже подросла немножко. Ох, я и испугалась! Ни рук, ни ног вытащить не могла! Я тогда громко очень кричала. От страха. Даже соседи заволновались, что это с ребенком случилось. А всего-то я просто выросла! И мы в квартиру новую переехали, в Академгородок, на Пионерскую. Мама в институте работала, и ей квартиру от института дали. За то, что она там работает.

Квартира наша удобная, на первом этаже. Не надо по лестнице подниматься, как другим. В кухне – подвал большой, подпол называется. До нас здесь фотограф жил, и фотографии в подвале делал. Из фотоаппарата на бумагу. Интересно очень и здорово! Мой папа тоже фотографии делает. Лоточки у него красивые, прозрачные. Оранжевый и красный. Яркие такие! Там у папы вода налита. Пинцетики металлические, блестящие, рядом лежат. И баночки круглые, где опасные химикаты, проявитель и закрепитель называются, и мне трогать нельзя. Фотоувеличитель большой в подполе стоит. Кувшин длинный. Как в магазине «Соки-воды», только другой. Из железа, и серебристый весь.

Свет в ванной нельзя включать, когда мы с папой фотографии делаем. Пленка засветится, и не получится ничего. Люблю смотреть, как папа фотографии делает. Он пустые листочки в воду кладет, пинцетиком придерживает, и на них картинки появляются! Вот Тобик, вот я с бабушкой, вот мама идет. Потом картинки мокрые на большой прозрачный лист из плексигласа наклеивать надо. И скалкой специальной резиновой по ним катать. Чтобы вода ушла, и фотографии высыхали быстрее. А потом фотографии с плексигласа собрать надо, и под тяжелый пресс положить. Чтобы выпрямить. Потому что сгибаются сильно. Очень мне интересно фотографии с папой делать. Жалко, спать пора. Завтра – в садик.

У нашей группы веранда на дорогу выходит, на улицу Юбилейная. Садик наш новый, красивый такой весь. Здесь у всех детей мамы и папы в институте работают, где мама моя. Сначала я в ясли старые ходила. Одноэтажные совсем, и яблони вокруг насажены. И запах молочной каши стоит.

Только эти ясли я не помню вовсе. Я маленькая была. Всего один годик. Мама говорит, я ревела всегда и капризничала. Не хотела, потому что, рано утром из дома в ясли уходить, когда темно еще. И почему не хотела, интересно? У нас и воспитатели были хорошие, Таисия Александровна и Анна Ивановна. И нянечки добрые. Они с нами из яслей в старый садик перешли, рядом. Но, конечно, новый садик, на Юбилейной, намного лучше!

Только однажды зимой у меня здесь санки украли. Новые совсем, со спинкой. А оставили нам старые какие-то, без спинки. Обидно очень. Ну, зимой-то вообще не весело. Холодно потому что, и валенки в сугробах застревают, если на горке играешь. Дворники горки снежные около подъезда наваливают, и здорово забираться, кто выше. А валенки – на вырост, и в снегу теряются. Глубоко очень, и не достать. Мне тогда домой босиком идти приходится, в носках шерстяных. Дома мама ремень достает, и ругается. А папа идет валенки искать.

Зимой я вообще люблю на посёлок к бабушке с дедушкой приезжать. На санках. Дедушка мне горку в саду заливает. И я в большом белом тазу скатываюсь далеко-далеко, до Тобиковой будки. Тобик меня носом холодным обнюхивает и хвостом виляет.

Обратно в городок папа мешок картошки от дедушки везет. И банки с огурцами солёными и капустой. На моих санках. А я тоже на санках хочу, потому что – в горку, и идти неудобно. Взрослым-то хорошо, они вон, оденутся себе, как хотят. Пальто, сапоги модные…И идут в горочку легко. А тебе тут и валенки с галошами, и три кофты напялены, и шуба каракулевая на вырост в ногах путается. Платок из-под шапки на глаза лезет. Никакого удобства же! Мой папа добрый. Он меня всегда на санки сажает, если я долго очень ною. На санках – здорово. Мешок с картошкой неудобный, конечно. Зато я банки придерживаю, чтобы не упали вдруг. А мама моя – вот барыня какая – ничего не делает. Просто так себе идет, гуляет. Даже папе не поможет никогда.

Однажды зимой мы по речке замерзшей гуляли. Из маминой деревни в Академгородок пешком возвращались. И по речке прямо шли. Подо льдом водоросли видно, и воду с белыми пузырьками. Красиво очень. Только мама зачем-то начала каблуками своими по льду стучать. И лед гудеть начал страшно. И трещать даже. Я быстрее на берег убежала. На всякий случай, мало ли, что. Зачем мама каблуками стучала? Не пойду больше по речке гулять.

Но больше всего, конечно, я весну люблю. Потому что лужа большая около дома появляется, и там – камешки разноцветные всегда. Я куртку легкую надеваю, оранжевую, блестящую, и камешки в карманы собираю. Очень люблю камешки собирать. И одеваться тепло не надо.

И лето тоже люблю очень. Меня летом раньше из садика забирают. Мы после сна выходим на участок гулять – а уже и «Запорожец» дяди Ванин стоит, и папа идет за мной на веранду. И мне радостно. Никого на машине из садика не забирают, все рядом живут. А меня – забирают. Я, конечно, тоже рядом живу. Но мы по важным делам едем. Мы в Пучково едем, маму с работы встречать, из военной части. Мама сначала на служебном автобусе из части едет. Только автобус этот до микрорайона идет, где фабрика. А маме в научную часть надо. Мы на Солнечной теперь живем, в квартире новой, трехкомнатной. Далеко. А на фабрике институтов нет, только дома деревянные, и мужчины нетрезвые ходят. Поэтому мы маму на машине встречаем, чтобы она по фабрике одна не ходила. Так, на всякий случай встречаем, мало ли, что.

Люблю в лесу пучковском орехи собирать. И грибы с ягодами. А дядя Ваня на машине как раз из деревни возвращается. Он там отдыхает, у речки в машине сидит. Ходить потому что не может. А потом за мной в садик с папой заезжает.

Мы в Пучково около дороги в сторону сворачиваем, когда маму ждем. Чтобы пылью не дышать. А дышать полезным лесным кислородом. И на природу любоваться. На сосенки молодые, березки, орешник. В августе в лесу орехов много. Мы с папой большие сумки набираем, пока мамин автобус не подъехал. Только в лесу аккуратным надо быть. Потому что здесь много вредных насекомых летает. И живут они стаями в кочках и валежниках. Вот, например, когда-то давно лес убирали, и ветки сухие свалили в кучу аккуратно. Мы с папой через кучу полезли, а там – шершни! Осы толстые, страшные, в полоску.

А лес я люблю. Особенно если веток нет, которые по носу попадают. И старых деревьев нет поваленных. У мамы в военной части хороший лес. Чистый. И белых грибов – море. За час можно три ведра набрать. Это даже если старые не срезать. А только молодые, крепкие. Мама моя молодец, что здесь теперь работает. Она, как квартиру новую в институте получила, так сразу сюда, в военную часть, работать и ушла. Что ей там, в институте этом? А здесь – офицеры все в красивой форме, и грибов много…. Я бы тоже ушла бы!

А бабушка моя в институте работать осталась, и дедушка тоже. Бабушка меня к себе на работу после садика часто забирает, в лабораторию космических исследований. Здесь почти все женщины – бабушки. Только не совсем еще старые. И на машинке печатной печатать разрешают. Клавиши у машинки круглые, и буквы стерты. Но стучит она здорово. Люблю на машинке печатать! Когда вырасту, на такой буду работать.

А дедушка у меня в другом здании работает, не знаю, в каком. Он приборы собирает, и спутники секретные иногда. Он вообще молодец, в экспедиции за границу плавает. На китобое.

Китобой – корабль такой, с него рыбаки китов огромных в море ловят. И в трюмы складывают. А на палубе приборы научные стоят, в ящичках специальных. И дедушка за приборами следит. Они потому что волны в воздухе ловят. А какие в воздухе волны-то? Волны же на воде только бывают…

Мой дедушка – хозяйственный. Он много вещей красивых из экспедиций привозит. Ковры, скатерти разные. Заграничные, пушистые такие, бархатные. С пастухами и пастушками, и цветов много. Очень они мне нравятся! Люблю их руками гладить. Еще кораллы под телевизором в тумбочке стоят. Из моря. Белые, колючие, высохшие. И клык моржовый с картинкой, мне трогать нельзя. Там пингвин нарисован. Так рыбаки делают, когда время есть свободное. Они картинки на клыках моржовых рисуют, а мне моржей жалко. И китов жалко тоже.

Еще я пилить на посёлке люблю. И гвозди забивать. Только мне не дают. Меня бабушка вышивать учит. Она красиво вышивать умеет, гладью называется. Салфеточки у неё, а на них фиалки вышиты. Как настоящие! А я только крестиком вышиваю. Не очень красиво.

У дедушки на поселке кроликов много. И свинка Машка есть. Большая, глупая очень. Всегда в грязи зачем-то роется. Пятачок вечно черный, неопрятный такой. И уши смешно болтаются, если по саду бегает. Она там бегает и к Тобику пристает. Тобик спит около своей будки, в тенечке. Там приятно, и травой свежей пахнет всегда. Машка глупая вокруг него ходит, и пятачком своим толкает. А Тобик старенький, ему уже и волноваться не интересно. Он и не просыпается.

А кролики у дедушки в сарае живут. В клетках с сеном, и поилки на дверцы прикручены. Кролики – серые и черные. Мне черные больше нравятся. Они пушистые, и всех боятся. Дедушка маленьких крольчат за уши берет и мне на руки сажает. Их только за уши брать можно, иначе оцарапают. У них когти острые – ого-го! А одной мне нельзя в сарай заходить. Там яма глубокая, деревяшками накрыта. Это погреб раньше был. Давно еще, при старых хозяевах, когда дедушка с бабушкой молодые были. Они тогда старый дом купили, и новый на его месте построили. У меня вообще все бабушки с дедушками молодцы. У всех дома построены. И хозяйство есть.

Я тоже очень хозяйственная. В садике всегда много интересного на участке нахожу. Камешки красивые, бусинки разные. И у мальчишек наших вымениваю всякие вещи полезные. Вот один мальчик, например, принес в садик кольцо мамино. Золотое. С рубином. Он его другой девочке принес. А я мальчику мандаринку отдала, и он колечко мне подарил. Только воспитательница кольцо все равно отобрала. Потому что мальчик без спроса взял. Обидно очень. Зато я его весь день носила. Ни у кого такого не было, а у меня – было.

Мне многие мальчики камешки драгоценные из дома приносят. Я их прошу, они и приносят. Однажды я камешек в нос случайно засунула. Во время «тихого часа». Я, конечно, не специально. Я посмотреть хотела, поместится он там, или нет. Он и провалился глубоко. Воспитательницы испугались сразу, что у меня кровь носом идет. Когда я камешек пыталась обратно выковырять.

Еще люблю, когда в садике на обед – компот с ягодами. Мы косточки берем, и в туалете сандаликами раскалываем. Потому что у сандаликов каблучки тяжеленные, из камня сделаны. Хорошо косточки раскалывают. А серединки мы кушаем. Вкусно очень. И гренки мне белые нравятся. Когда не в супе, а сухие еще. Меня однажды позже всех из садика забирали, ночью, и я плакала. Потому что на улице – темно, все дома уже, а за мной не идет никто! Мне страшно очень было и одиноко. Вдруг не заберут вовсе??? Вдруг про меня дома забыли, и мама теперь только младшего брата любит? Я плакала, и нянечка мне все гренки белые отдала. Целую тарелку! И я всё съела

Однажды нам сказали пижамы теплые в садик принести. И шапки с ушами, завязывались чтобы. Потому что в группе на «тихий час» окна будут открывать, а на улице – зима. «Закаливание» называется. Я совсем тогда и не замерзла. Только нос замерз сильно.

Мне в садике больше всего физкультурный зал нравится. Там обручи лежат, погремушки большие и мячики разноцветные. И мешочки черные с песком, маленькие, мягкие такие. Мы мешочки бросаем, кто дальше забросит, соревнования, как будто. И пианино здесь есть. Клавиши забавно проваливаются, если играет кто. Мы под музыку по залу маршируем, и упражнения делаем. Люблю по залу маршировать. И музыку люблю очень. У меня в группе друг есть, Серёжа Черток. Талантливый, и в музыкальную школу ходит. И на пианино играет красиво. «В траве сидел кузнечик» и «Кошачий вальс» тоже. Мне очень нравится. Сережа часто на пианино играет, когда воспитателям отойти надо. Он у нас вообще молодец. Красивый, и меня всегда слушается. Мы с ним, наверное, поженимся.

Утренники в саду тоже часто бывают. Когда Новый год, или Восьмое марта наступило. И мы для гостей выступаем. Гости все – наши мамы и бабушки. Они в зал приходят, и сидят в шапках, любуются. Я на Новый год всегда выступаю. Потому что стихи лучше всех рассказываю.

Сначала, в яслях, я Снежинкой была, и мама мне платье для выступления сшила, с мишурой блестящей. В магазинах потому что костюмов нарядных не продают совсем. Потом я Лисичкой была. Здесь костюм готовый дали. А потом два года я Снегурочку изображала. Потому что волосы белые. Мне мама тоже костюмы сшила. Красивые, как покупные. Один – тёмно-синий, бархатный. Шапочка, платье и сапожки. Мама вату накрахмалила, и по краям платья приклеила. Чудесный костюм получился! Второй костюм – голубой. Тоже с мишурой. Только из атласа, блестящий. И у меня там сапожки на чешки не налезали. А потом мама эти костюмы отдала куда-то! Не знаю, кому. Жалко очень! Они же мои были, мама мне их шила…

Мама у меня молодец. Она юбку Матрешки мне однажды сделала. Красную, в белый горошек. Для «Танца Неваляшек». Это где «мы – милашки, куклы-неваляшки, яркие рубашки». Но тоже потом отдала…. Такая она нехозяйственная!

Зато, когда всех на прививки отправляли, мама не разрешила мне прививки делать. Потому что – аллергия, и прививки нельзя. Мы к врачам специальным ездили. В Москву. Там мне руку поцарапали остренько, и растворчиком на руку покапали. И рука распухла страшно, женщина-доктор сама испугалась, и домой нас сразу отправила. И сказала обязательно в Крым переезжать жить. Там у меня все будет хорошо, и аллергия пройдет. Но мама не хочет переезжать. Потому что у нее здесь дом, деревня, тётки все, дядя Ваня наш на колясочке. Как же она переедет-то? А я потерплю…

И кот у нас дома живет, Кузя. Старый, и глаза одного нет. Потому что с другими котами драться любит, и глаз ему выцарапали. Там теперь такая дыра страшная!

А на поселке котов нет. Были когда-то давно, а теперь нет. Потому что у дедушки – астма. Это у него после войны. Он разведчиком был, и много нервничал. От этого всегда астма бывает. И пальцев двух на руке у дедушки нет. Оторвало один раз, когда он через линию фронта переходил. И дедушку тогда домой сразу отправили, потому что без пальцев в разведчики не берут уже.

Бабушка моя тоже на фронте была. Только не далеко, а здесь, под Москвой, из зениток по самолетам стреляла. У нас и фотографии есть. Дедушка – в форме военной, красивый такой. Как артист иностранный. Высокий, и нос прямой. И глаза голубые. И бабушка в форме – тоже красивая очень. У неё глаза большие, черные-пречерные, будто там ночь. И волосы черные, кудрявые. А лицо – белое. Поэтому папа мой красивый родился. И я красивая тоже. А у мамы моей нос большой очень. У тёток всех носы нормальные, а у мамы – большой почему-то…

К дедушке на поселок брат иногда приезжает, тоже дедушка. Он – поп. В церкви работает. На Демиса Руcсоса из телевизора похож. Заросший весь, косматый. У него одна жена старая, а другие молодые все. Послушницы называются. Он с каждой послушницей по очереди в гости к дедушке на выходные приезжает. И мама моя с ним много разговаривает. Хочет как-то покреститься. Не знаю, что это. Наверное, хочет, чтобы у неё тоже много мужей было. А как же папа мой? Не хочу, чтобы мама крестилась. Ну это все! Потому что дедушка Боря, поп, даже и не воевал совсем. Представляете? Все воевали с немцами, а он – нет! Он на священника учился! Трус какой.

А мой дедушка – не трус. Он в детстве из дома сбежал, от родителей своих, из Вязьмы. На Балтийское море сбежал, в училище мореходное. Чтобы моряком стать. И на корабле служил, «Азимут» называется. Он каптенармусом там служил, и хозяйством заведовал. Только корабль утонул, и моряков всех в воронку затянуло. Дедушка мой, конечно, живой остался. Но испугался очень. И в разведчики ушел.

Он на гитаре играет здорово. Хотя у него двух пальцев на левой руке нет, клешня только страшная. Он клешней струны ловко зажимает, а правой рукой музыку играет. Цыганскую. Я так эту музыку люблю! Даже мурашки бегают, и слезы на глазах. И дедушка плачет, когда романсы поёт…Почему, интересно, он плачет? Наверное, домой, в Вязьму хочет. Я бы тоже в Вязьму хотела. Там у дедушкиного папы – Семёна – глубокий пруд был с карасями. И дом был красивый, двухэтажный, каменный, и лошадей много. Давно еще, до революции. Только я лошадей не люблю. Боюсь очень. Они большие потому что. А вот пруды я люблю.

И речку нашу люблю тоже. Я бабушку уговариваю на пляж сходить. Бабушка не хочет, конечно. Потому что – жарко, и идти далеко. А вот папа ходит. Он загорать очень любит, и я люблю тоже. Только мне скучно загорать. Мне купаться интересней. У нас в городке два пляжа есть. Один – перед речкой, где дачи писательские стоят, и пионерский лагерь «Высота» построили. Там – здорово. И идти удобно – по тенёчку все время. Второй пляж – у маминой деревни, в Ботаково. Это – уже через речку надо. Мы по мосту подвесному идем. Мост старинный, красивый, только качается подозрительно. Не люблю, если мост качается. Боюсь очень. А на высокой горке над пляжем – кладбище старинное. Там мои прабабушка и прадедушка похоронены. На самом краю, под березами большими. Их с пляжа видно.

В Ботаково моя бабушка родилась. В доме на углу. У меня вообще там родни много. Но я не знаю никого. Только бабушку Нину знаю, и тётю Зину. У бабушкиного папы кузница тут была. До революции. И лошади были, и конюшня. Почему-то тогда у всех лошади были, и дома большие. А сейчас – нет ни у кого. И кузниц нет тоже. И домов нет больших, каменных. Почему так?

Я бы хотела, чтобы у меня дом был. Двухэтажный, каменный, как в «Мисс Марпл». Уютный такой, и плющ вьется. Цветы под окном. И чайная на первом этаже. Это где люди приезжают, и чай могут попить. У моей прабабушки в Былово чайная была. Только не в самом Былово, а рядом. В Полянах. И постоялый двор был. Это, например, едут какие-нибудь люди по своим делам. Издалека едут. И устают очень. Им кушать и спать хочется. Потому что ночь на дворе. Они на постоялый двор заворачивают, чай пьют, и спать ложатся. Удобно очень! А сейчас постоялых дворов нет, и чайных нет тоже. Жалко. Мы иногда в гости к тёте Тане едем, в Болшево, и я устаю очень. Потому что сначала – на автобусе до Москвы ехать надо, потом – на метро, и на электричке еще час. Далеко. И мне хотелось бы чаю с пирожными где-нибудь попить. А – негде. Только кафе одно на вокзале попадается. Грязное такое, и на обед всегда закрыто. Или на учёт какой-то…Очень неудобно! Вот раньше удобно было. До революции еще.

Мы, когда революцию празднуем, всегда на парад с институтами идём. Люблю на парады ходить. Весело и народу много. Все с цветами идут, флажками размахивают. Цветы-то, конечно, не настоящие. Из бумаги разноцветной сделаны, и на палку деревянную примотаны. Но все равно красиво.

А если парад долго идет, я замерзать начинаю. Ведь зима почти, и холодно. Я на парадах на машине ехать люблю. С флагами и транспарантами. Машины грузовые досками торжественно обвешивают. С картинками разными. И в кузов люди забираются. Только туда не всех пускают. А только сотрудников, кто в институте работает. Или передовиков производства. Меня папа на такую машину сажает. Потому что он – передовик, и приборы новые изобретает. А сам рядом идет. Мало ли, я упасть могу.

К нам в квартиру на праздник революции вся родня собирается, и на полу ночует. На матрасах толстых. Потому что места нет.

И мне не нравится. Не люблю, когда людей в квартире много, и мне на полу спать не дают. И дети их наши игрушки ломают и разбрасывают. А потом собирать не хотят. Всегда мне собирать приходится. Потому что я – старшая.

Тётки после еды песни петь начинают. Народные. Страшно очень, как гуси на речке кричат. И мама моя с ними. А мне убежать сразу хочется, и спрятаться. Не люблю такие песни. Некрасивые они, глупые и крикливые какие-то. Я органную музыку только люблю. Инструмент такой красивый – орган называется. И музыка там прекрасная, я ничего лучше в жизни не слышала! А еще Челентано люблю, и Бониэм. Это певцы иностранные, у папы на магнитофоне записаны. И Бах записан тоже. Папа мою музыку любит. А мама – нет. Она громко петь любит, и тётки все. А мне и пойти некуда. На кухню не пускают, там мужчины стоят, курят. И дверь закрыта. Только запах все равно в комнаты идет, и мне не нравится.

Дядя Ваня наш тоже курит. Он и не в праздники даже курит, а когда к нему в гости дядя Миша соседский приходит. Из соседней квартиры. Страшный такой, большой весь. На руках картинки синие нарисованы. Он в каком-то штрафбате в войну воевал, и ему там картинки нарисовали. Только я его не боюсь. Потому что он добрый. Хоть и говорит страшно, рычит, как будто…

Дядя Миша соседский – молодец. Он балкон себе остеклил, когда мы все в новый дом на Солнечной заселились. Ну, окошко стеклянное на балконе сделал. И нам тоже сделал. Потому что папа не умеет балконы стеклить. А дядя Миша – умеет. Только пахнет от него всегда плохо. Потому что пьет много. Так мама моя говорит.