Академия Боли. Я умру вместо принца

Глава 29

Я впилась взглядом в свое предплечье и не могла заставить себя моргнуть.

Еще час назад кожа здесь была разодрана в клочья. Мокрая, пульсирующая, с воспаленными красными краями, она отзывалась острой, слепящей болью на каждое, даже самое микроскопическое движение пальцев.

А теперь…

Теперь на месте глубокого пореза тянулась лишь тонкая, бледно-розовая полоска. Нежная, новая, абсолютно гладкая кожа. Так выглядела бы рана, которой уже несколько дней, а не минут. И это при условии хорошего лечения.

Я осторожно, кончиком дрожащего указательного пальца, провела рядом с этим следом, боясь прикоснуться к самому центру. Сердце ударило о ребра так глухо и тяжело, что отдачей отозвалось в висках.

Он схватил меня именно за это место.

Нарочно? Или все-таки нет?

Его пальцы впились прямо поверх влажной повязки, туда, где боль была наиболее концентрированной, наиболее живой. Я до сих пор помнила это ледяное, мертвецкое прикосновение. Помнила, как из горла вырвался тонкий, птичий визг, как боль вспыхнула белым, ослепляющим огнем.

И еще… Еще там было что-то. На долю секунды.

Тепло. Странное, чужое, невозможное в его ледяном теле. Будто мне под кожу влили каплю расплавленного, живого золота, которое тут же растеклось по венам, сшивая разорванную плоть.

Тогда, в его покоях, я решила, что мне просто показалось. Что это спазм, шок, игра измученных нервов.

Но сейчас я вижу, что рана зажила.

— Он не мог, — выдохнула я в тишину.

Виерис Баллард не стал бы меня лечить. Не после того, как смотрел на меня сверху вниз в ритуальной комнате, брезгливо веля не кричать. Не после того, как сравнил меня с предыдущей, более «приличной» фамильяркой. Не после того, как без единого объяснения перетащил меня в свою берлогу.

Тогда почему рана зажила именно после того, как он схватил меня за руку?

Значит, дело в ритуале? Что-то действительно пошло не так?

Я медленно села на край широкой кровати, не отрывая взгляда от руки. Внутри, там, где после обряда поселилось чужое, навязчивое присутствие, что-то тихо дрогнуло. Не больно. Скорее тревожно. Как тень, шевельнувшаяся в самом темном углу комнаты.

Ритуал прошел неправильно. Я знала это. Принц знал это. Даже ректор на мгновение потерял свою маску безразличия. И все равно они продолжили, замкнув круг.

Потому что без фамильяра жизнь хозяина в опасности. А Академия допустить этого не могла.

Я сжала пальцы в кулак. Кожа на месте шрама неприятно натянулась, но не треснула. Не заболела. Лишь легкое, назойливое покалывание напомнило, что еще утром я была уверена: этот порез будет ныть и напоминать о себе несколько дней.

Может, связь теперь работает не только в одну сторону?

Глава 30

Эта мысль была настолько абсурдной, что я почти рассмеялась. Сухо, беззвучно, с горьким привкусом в горле.

Конечно. Очень смешно. Раны принца переходят ко мне. Боль принца переходит ко мне. Увечья принца переходят ко мне. А что переходит от него ко мне? Холодные руки? Дурной характер? Патологическая ненависть к неправильно застегнутым пуговицам и прочим несовершенствам.

Я закрыла лицо ладонями и попыталась дышать ровно, считая вдохи. Нужно было помыться. Смыть с себя запах страха, кровь и его подавляющее присутствие. Смыть его пальцы со своей кожи. Смыть этот день, если такое вообще было возможно.

Я вернулась в ванную, нюхая рубаху. Да, рубашку в стирку однозначно. Я так вспотела, что от меня пахнет как от боевого мага после тренировки!

На полке в идеальном порядке выстроились флаконы из темного, непрозрачного стекла: шампуни, масла, соли. Дорогие средства, названия которых я видела только у богатых студенток первого сорта.

Я осторожно, почти благоговейно открыла один из флаконов.

Запах ночных цветов ударил в нос.

Я тут же захлопнула крышку, словно обожглась.

Конечно. Даже мыло здесь пахло им.

— Прекрасно, — пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Теперь я буду мыться его высокомерным величеством.

Сама мысль показалась мне настолько нелепой, что я фыркнула.

Горячая вода почти мгновенно наполнила глубокую ванну густым, обволакивающим паром. Я опустилась в нее осторожно, зажмурившись от удовольствия и боли одновременно. Тело ныло после ритуала, после магической молнии, после всех сегодняшних шагов, которые я делала вопреки тому, что должна была лежать пластом в лазарете.

Вода обняла кожу мягко, почти ласково, забирая напряжение. И я вдруг с пугающей ясностью поняла, что за весь этот бесконечный день это было первое прикосновение, которое ничего от меня не требовало.

Я сидела в воде, пока пальцы не сморщились, а мысли не стали тяжелыми и вязкими, как смола. Несколько раз я поднимала руку, разглядывая заживший шрам. И каждый раз мне становилось холоднее, несмотря на обжигающую воду.

Когда я наконец вышла, завернулась в мягкое пушистое полотенце и вернулась в спальню, то замерла на пороге.

На маленьком круглом столике у окна стоял ужин.

Настоящий.

Не серая, безвкусная каша, похожая на овсянку с гренками из столовой второго сорта. Не омлет, который выглядит еще хуже, чем на вкус. Не жидкий суп, в котором овощи давно забыли, что когда-то были овощами.

На столе стояла глубокая тарелка с горячим, ароматным мясным рагу. Рядом — белый, еще теплый хлеб, сливочное масло, ломтики сыра, медовые яблоки, маленький кувшин с молоком и фарфоровый чайник, из носика которого лениво поднимался пар.

Я медленно подошла ближе. Живот предательски, болезненно сжался от голода.

На соседнем кресле лежала форма.

Я сначала решила, что ошиблась комнатой. Нет. Мой потрепанный чемодан по-прежнему стоял у стены. Мои старые, стоптанные ботинки — у кровати. Моя выцветшая сумка — на стуле.

Но форма была не моя.

Я осторожно взяла пиджак двумя пальцами, ожидая подвоха. Ткань оказалась тяжелой, мягкой, бархатистой. Темная, почти черная, но с глубоким фиолетовым отливом, который проявлялся только при свете лампы.

Подкладка — гладкий, холодный шелк. Пуговицы — золотые. Настоящие, тяжелые, не крашеная медь. На манжетах тончайшая вышивка серебряной нитью.

Форма элитных студентов. Нет. Даже лучше.

Я провела пальцем по жесткому воротнику, и внутри поднялось странное, тошнотворное чувство. Это было красиво. Дорого. Изысканно.

Хоть родители богатых студентов и оплачивали обучение фамильяра, чтобы тот защищал их деточку от боли, увечий и прочих неприятностей, но форма у нас сильно отличалась от хозяйской.

Но, отдать должное, выдавали ее каждый месяц. Однако сама форма приходила в негодность еще быстрее.

Я часто задумывалась над тем, а справедливо ли это?

Глава 31

В какой-то мере, да. Тебе оплачивают дорогостоящее обучение. Ты учишься по программе своего хозяина. Получается, что дочь прачки и герцогиня получают одинаковые знания. И эти знания дают дорогу наверх. К должностям и постам.

Однажды Эльви сказала, что многие из тех, кто привез сюда детей на роскошной карете, сами потомки фамильяров. Их род начинался не от достопочтенного предка, как они сами уверяют, а от ловкого и живучего сироты, сумевшего пробиться на самый верх.

Но справедливым всё это казалось только до первой раздирающей боли. Вот такой парадокс.

Я погладила форму и снова задумалась. А ведь у меня могло быть другое будущее. Если бы отца не казнили и не забрали всё имущество. Я бы поступила в Академию не как фамильяр, а как богатая студентка. И мне бы самой дали фамильяра.

Как бы я обращалась с ним? Помогала бы ему? Сочувствовала ли? Наверное, да. Хоть это всегда повод для жестоких насмешек среди аристократов.

Рядом с формой лежала аккуратная стопка новых учебников. Все предметы седьмого курса. Новейшие издания в тяжелых переплетах. Ни одного загнутого угла. Ни одной чужой пометки на полях. Ни одного пятна чернил.

На верхнем учебнике лежала записка. Всего одна строка, выведенная четким, размашистым почерком:

«К занятиям ты должна явиться в надлежащем виде».

Без подписи. Но подпись и не требовалась.

Я медленно, с усилием скомкала записку в кулаке, чувствуя, как бумага врезается в ладонь.

— Как мило, ваше высочество, — прошептала я. — Почти забота. Если не знать, что это приказ.

Я смотрела на новые учебники. На форму. На горячий ужин, от одного запаха которого сводило желудок.

Ненавижу. Потому что всё это было неправильно. Чудовища не присылают новые учебники. Чудовища не заботятся о том, чтобы их фамильяр не ходил в рваной форме. Чудовища не кормят горячим ужином.

Они просто пользуются людьми.

Так гораздо проще.

Я сжала записку сильнее.

Нет.

Если это забота, то она пришла от самого неподходящего человека в этом мире.

От человека, который несколько часов назад спокойно наблюдал, как меня корчит от боли на полу ритуальной комнаты. От человека, который выбрал меня из десятков других девушек, перечеркнув мою судьбу. От человека, который однажды станет причиной моей смерти.

Ненавижу.

И почему-то от этой мысли стало еще голоднее.

Я хотела не есть. Очень хотела. Хотела гордо лечь спать голодной, чтобы хотя бы в этом маленьком акте бунта остаться собой. Но желудок сжался так болезненно, что гордость быстро оказалась где-то глубоко внизу, не в силах соперничать с запахом горячего рагу.

Я села за стол и взяла ложку. Первый кусок был таким вкусным, насыщенным, что я едва не заплакала. Не от счастья. От злости.

Потому что нельзя было так. Нельзя сначала отнять у человека жизнь, свободу, комнату, право на собственную боль, а потом поставить перед ним горячий ужин и дорогую форму, будто это что-то исправляет. Будто это покупает прощение.

Я ела медленно, упрямо, почти зло. Каждая ложка казалась поражением, но возвращала силы, которые мне еще пригодятся.

Глава 32

После ужина я еще долго сидела у окна, глядя на дождь, размывающий огни Академии. В комнате было тихо. Слишком тихо. За стеной, где начинались личные покои принца, не раздавалось ни звука. Ни шагов. Ни голоса. Ни карканья ворона. И от этой абсолютной тишины она казалась еще более живой, дышащей.

Я легла поздно, завернувшись в тяжелое одеяло до подбородка. Новая форма висела на спинке кресла, темная и безупречная, словно молчаливое, зловещее напоминание: утром прежней Лиады Торос уже не будет.

Я закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Или в видение.

Виерис стоял посреди темной, бесконечной комнаты, где не было ни стен, ни окон, ни дверей. Только черный, зеркальный пол под ногами и далекий, холодный свет, падающий откуда-то сверху, выхватывая его фигуру из мрака. Белые волосы лежали на плечах тяжелыми, блестящими прядями. На нем была та же черная рубашка, что и вечером.

Ворон сидел где-то в темноте. Я не видела его, но слышала тихий, мерзкий скрежет когтей по камню.

Я попыталась отвернуться, но принц уже оказался передо мной. Я резко повернулась в другую сторону — он снова стоял там, преграждая путь. Спокойный. Бледный. Невыносимо красивый и такой чужой, что хотелось закричать и разбить этот сон вдребезги.

— Уходите, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, словно под водой.

Он что-то ответил. Я видела, как красиво и лениво шевельнулись его губы, но не услышала ни звука.

— Что? — спросила я, подаваясь вперед.

Он сделал шаг ближе. Я попятилась, но темный пол под ногами вдруг стал вязким, густым, как смола. Ноги не слушались, увязая в этой тьме. Воздух сгустился, став тяжелым, пахнущим самыми горькими, дурманящими цветами из его ванной.

Виерис остановился так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его тела, как от открытого зимнего окна. Он снова что-то сказал. Тихо. Почти у самого моего лица, наклонившись так, что его дыхание коснулось моей кожи.

Я напряглась, пытаясь разобрать хотя бы одно слово. Казалось, если я пойму его, то вспомню что-то важное. Очень важное. То, что уже знала, но что стерли из моей памяти.

Принц медленно поднял руку.

Я хотела отшатнуться, зажмуриться, но не смогла пошевелить ни единой мышцей.

Его пальцы коснулись моей щеки.

И это ощущение было слишком настоящим, чтобы быть сном. Сначала ледяное, обжигающее прикосновение. А потом — то самое тепло. Тонкая волна, пробежавшая под кожей, заставляя нервы звенеть. Мурашки поднялись от шеи к затылку, такие живые, такие невозможные, что я перестала дышать.

— Не… — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается настоящая, горячая слеза.

Он наклонился еще ниже. Его губы почти коснулись моих. Почти.

И в это самое мгновение я услышала его голос.

Не ушами.

Внутри. Глубоко под ребрами, там, где пульсировала магическая связь. Низкий, вибрирующий, властный:

«Вспомни…».

Глава 33

Я резко открыла глаза.

Комната была залита серым, безжизненным утренним светом. За окном все еще монотонно шел дождь. Сердце билось так часто и громко, будто я бежала по бесконечной лестнице.

Одеяло сбилось у ног, мокрые от пота волосы липли к щекам, а кожа все еще помнила чужие, ледяные пальцы.

Будильник на тумбочке зазвенел резко, злобно, почти издевательски.

Я дернулась и чуть не смахнула его на пол. Несколько секунд я просто сидела, тяжело дыша и пытаясь понять, где нахожусь. Комната рядом с покоями принца. Восточная башня.

Я жива.

Я медленно провела пальцами по своей щеке. Там ничего не было. Ни влаги, ни тепла.

Разумеется. Просто сон. Магический фантом, побочный эффект связи.

Только почему тогда мурашки до сих пор не прошли?

Я встала слишком быстро, и голова тут же закружилась, окрашивая мир в темные пятна. Пришлось ухватиться за резную спинку кровати, чтобы не упасть. Время. Сколько времени?

Я посмотрела на часы и выругалась сквозь зубы. До начала первой пары оставалось меньше пятнадцати минут.

Новая форма оказалась впору. Идеально впору. Слишком идеально. Пиджак лег по плечам так, будто его шили именно по моим меркам, хотя никто и никогда их не снимал. Юбка не давила в талии. Рубашка была белоснежной, мягкой, облегающей каждую линию тела. Ботинки — новые, черные, с удобной, будто созданной для моей ноги колодкой.

Я посмотрела на себя в высокое зеркало и не узнала отражение. Из стекла на меня смотрела студентка, которую могли бы без колебаний пригласить за свой стол аристократки первого сорта.

Если не смотреть в глаза.

Глаза остались мои. Испуганные. Злые. С темными кругами под ними. Глаза фамильяра, который знает, что такое боль.

— Прекрасно, — пробормотала я, застегивая последнюю золотую пуговицу у самого горла, чувствуя, как она слегка давит на сонную артерию. — Теперь осталось только научиться не выглядеть так, будто меня ведут на эшафот.

Волосы не слушались. Я попыталась собрать их в строгий узел магией, но пальцы дрожали, а мысли все время возвращались к видению.

«Вспомни».

Что вспомнить? Голос? Прикосновение? Или что-то из той прошлой жизни, которую я не помнила, потому что она была чужой, до того, как не раздался звук гильотины?

Серебряная заколка выскользнула из пальцев, ударилась о край массивного стола, звякнула и покатилась по паркету.

— Да чтоб тебя… — выдохнула я.

Она закатилась под письменный стол. Я опустилась на колени, наклонилась и нащупала холодный металл у задней ножки. Пальцы уже сомкнулись на заколке, когда взгляд случайно зацепился за странную, неестественную щель под столешницей, у самой боковой панели.

Я замерла.

На первый взгляд стол был обычным. Темное дерево, резные ножки, выдвижной ящик. Но снизу линия древесины шла неровно. Слишком тонкая, чтобы быть трещиной от времени. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью.

Я осторожно провела подушечкой пальца по дереву.

Панель едва заметно дрогнула.

Сердце тут же забилось быстрее, отстукивая тревожный ритм. Я нажала сильнее.

А столик у нас с секретом!

Глава 34

Щелчок прозвучал тихо, но в утренней звенящей тишине комнаты он показался оглушительным, как выстрел.

Внутри открылось узкое, пыльное тайное отделение.

Там лежала тетрадь. Тонкая, в потертой темно-синей обложке. Без имени, без герба Академии, без подписи. Просто тетрадь, которую кто-то спрятал так тщательно, чтобы ее никогда не нашли.

Я медленно, словно боясь разбудить призрака, вытащила ее. Пыль пощекотала пальцы. На обложке не было ничего. Ни имени владельца, ни фамилии. Ничего.

Я открыла первую страницу.

Почерк был незнакомым. Красивым, ровным, почти изящным, но с нажимом, выдающим внутреннее напряжение. Каждая буква ложилась на бумагу так аккуратно, будто человек писал не в спешке, а очень старался оставить после себя хоть что-то достойное, хоть какое-то доказательство своего существования.

Я начала читать, и буквы расплывались перед глазами:

«Я не знаю, сколько я проживу. Наверное, немного.

Многие мечтают оставить свой след в истории. Я не успела сделать ни великое открытие в области магии, ни основать свой знатный род. Я ничего не успела.

Иногда мне кажется, что самое страшное — не смерть.

Самое страшное — исчезнуть так, будто тебя никогда не было. Чтобы утром назвали твое имя в кабинете ректора, а вечером уже подбирали новую девочку на замену.

Если ты читаешь это, значит, меня больше нет.

Значит, ты следующая».

Громкий, размеренный стук в дверь заставил меня дернуться так резко, что тетрадь едва не выскользнула из рук.

Я захлопнула ее, прижав к груди.

— Почему я должен опаздывать из-за фамильярки?

Голос за дверью был спокойным. Холодным. И бесконечно недовольным.

Виерис.

Я лихорадочно сунула тетрадь обратно в тайное отделение. Пальцы не слушались, предательски дрожали. Панель никак не хотела закрываться, заедая.

Еще один стук. Тише. Опаснее.

— Я долго буду тебя ждать?

Судя по голосу, за дверью стояла моя смерть. Лично.

Панель наконец щелкнула, вставая на место. Я вскочила, схватила сумку, едва не уронив новые, тяжелые учебники, и бросилась к двери, распахивая ее настежь.

Когда я вышла в коридор, принц уже стоял там.

Безупречный. Раздражающе, несправедливо красивый. В темной форме, застегнутой идеально ровно, ни единой складки. Белые волосы были собраны у затылка черной бархатной лентой, открывая строгую линию шеи. На его плече сидел Белит и смотрел на меня своим умным, черным глазом с таким выражением, будто лично засекал каждую секунду моего опоздания.

Виерис медленно, методично окинул меня взглядом. От макушки до кончиков новых ботинок.

Я невольно выпрямилась, втянув живот и подняв подбородок.

Ненавижу. Ненавижу, что мое тело сделало это автоматически, повинуясь его немому приказу.

Глава 35

— Волосы терпимо, форма — нормально, ботинки — удовлетворительно, — произнес он, и в его тоне не было ни похвалы, ни насмешки. Просто констатация факта.

— Какое счастье, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Теперь мой день точно удался.

Фиалковые глаза сузились, становясь похожими на осколки льда.

— Мы опоздали на десять минут.

— Моей прежней хозяйке было все равно, хожу я на пары или нет, — заметила я, захлопывая дверь своей комнаты и запирая ее на ключ.

— А мне не все равно.

— Почему? — вопрос вырвался сам собой, дерзкий и глупый.

Он посмотрел на меня так, словно я спросила, почему небо синее.

— Потому что теперь ты моя фамильярка.

Слово «моя» снова ударило под ребра, тяжелое и собственническое. Я судорожно сжала ремень сумки.

— То есть вы заботитесь о моей успеваемости исключительно из чувства собственности?

— Я забочусь о порядке, — сухо произнес Виерис, разворачиваясь. — А ты теперь часть моего порядка.

— Очень трогательно.

— Не путай с трогательностью. Это дисциплина. Без дисциплины невозможно достичь совершенства.

Он пошел по коридору. Я поспешила следом, стараясь не отставать, цокая новыми каблуками по мрамору. Шаг у него был быстрым, ровным, бесшумным. Шаг человека, который действительно никогда не опаздывал. Никогда не торопился. Никогда не выглядел так, будто мир имеет право нарушить его расписание.

— Вы всегда такой невыносимый по утрам? — не унималась я, чувствуя, как нервы натягиваются до предела.

— Я не невыносимый.

— Правда? Значит, я ошиблась. Просто вы так убедительно сыграли невыносимого человека, что я поверила.

— Я не опаздываю, Лиада Торос. Никогда.

Он даже не обернулся, но от его низкого голоса по коже прошел холодок.

— А сегодня опоздали, — бросила я ему в спину. — Я не вижу в опозданиях чего-то такого, что способно разрушить мир.

Принц остановился так внезапно, что я едва не врезалась ему в спину, чувствуя запах озона и горьких цветов.

Белит тихо каркнул, будто выражая недовольство.

Виерис медленно повернул голову. Не полностью. Только так, чтобы я увидела резкую, хищную линию скулы и краешек фиалкового взгляда.

— Из-за тебя! — произнес он тихо, и в этом слове не было привычного раздражения. Было что-то другое. Нечто темное. Почти личное.

Почему-то от этой простой фразы мне стало не по себе. Не потому что он злился. А потому что в его голосе прозвучала тень той самой аномалии, которую мы оба чувствовали во время ритуала.

— Из-за меня? — спросила я, сама не понимая, зачем провоцирую его.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго, так, что воздух между нами стал вязким.

А потом его взгляд на мгновение, всего на долю секунды, скользнул вниз. К моей руке. Той самой, что была спрятана в кармане пиджака. К руке с почти зажившей раной.

Я машинально, инстинктивно спрятала руку за спину.

Губы Виериса едва заметно дрогнули. Не в улыбке. В чем-то неуловимом, что я не смогла расшифровать.

— В следующий раз мне будет плевать, готова ты или нет, — сказал он, и лед вернулся в его голос. — Пойдешь в том, что есть.

Он пошел дальше, не дожидаясь моего ответа.

— А как же совершенство? — спросила я, глядя на его спину.

А я осталась стоять на месте на один короткий миг, чувствуя, как внутри, под ребрами, снова шевельнулась чужая, теплая тень.

Только бы не забыть про ту таинственную тетрадь. Мне не терпится прочитать ее.

Глава 36

Я едва поспевала за принцем.

Мои легкие горели, а в висках все еще пульсировала тупая, назойливая боль от вчерашнего ритуала, но я не смела отстать.

Виерис шел по коридору быстрым, ровным шагом. Для него опоздание на десять минут было не просто нарушением расписания, а личным, непростительным оскорблением, нанесенным ему самим мирозданием.

«Чтоб тебе отличник достался следующим! Чтобы он не пропускал ни одного занятия! И занимался день и ночь, отрабатывая заклинания за счет твоего магического резерва!» — ругались в общежитии.

И действительно, двоечники и прогульщики были куда лучшими хозяевами. Они не трогали магический резерв фамильяров, наплевательски относились к занятиям, поэтому у фамильяра был шанс выжить куда больше, чем если бы хозяин был отличником.

Они часто отправляли своих фамильяров на лекции вместо себя, чтобы те написали конспект и сделали домашнее задание. Поэтому мы все дружно завидовали тем, у кого хозяин двоечник. Жаль, что в Академии таких было немного. Но их фамильяры были счастливчиками.

Я шла вслед за принцем, чувствуя на себе любопытные взгляды.

Студенты расступались перед ним.

Буквально. Как темное, неспокойное море перед ледоколом, разрезающим ледяную гладь. Кто-то почтительно, почти подобострастно кивал, вжимаясь в холодные каменные стены. Кто-то поспешно отводил взгляд, боясь встретиться с его фиалковыми глазами.

А потом, стоило ему пройти, эти взгляды обрушивались на меня.

Новость уже разлетелась по Академии. Я чувствовала это буквально кожей, словно тысячи невидимых, липких пальцев ощупывали мое новое, позорное клеймо.

— Это она? — донесся приглушенный шепот слева.

— Да. Дочь того самого бунтовщика. Аристократка, между прочим…

Я стиснула зубы, вспоминая, как надо мной издевались не только хозяева, но и фамильяры. Они ненавидели аристократов и радовались до визгу, когда среди фамильяров кто-то был из опальной аристократической семьи. «Гляди-ка! Аристократочка! А что ж без фамильяра? А? О, простите. Я и забыла, что ты теперь фамильяр!»

— Не похожа. Выглядит слишком… обычной.

— А какой ты ее представляла?

— Не знаю. Думала, она посимпатичней будет.

Мы прошли мимо, и этот шепот остался за спиной, но тут же, словно по команде, начался новый. Тихий, циничный, пропитанный азартом.