- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
— Кажется, я ошибся сестрой. Простите, но сегодня у этого алтаря я хочу видеть не вас, а вашу младшую сестру.
Сначала мне показалось, что граф Элерс Эмери произнес это не мне.
Не мог же мужчина, чья ладонь только что сжимала мою руку перед лицом жреца, перед королевским регистратором, перед нашими семьями и всем высшим светом, вдруг сказать такое.
Ирьяне Бельвиль.
Своей невесте.
Женщине, которую через тридцать секунд должны были назвать его женой.
Мозг отказался воспринимать смысл его слов, но кончики пальцев мгновенно стали ледяными, словно я опустила руку в зимнюю реку. Колени предательски ослабли, и пол под ногами показался ватным, ненадежным. В груди, там, где ещё минуту назад билось теплое, радостное ожидание, разверзлась черная, холодная воронка пустоты.
Я смотрела на Элерса и ждала.
Сейчас он моргнет. Уголок его губ дрогнет в той самой улыбке, от которой у меня перехватывало дыхание на первом балу. Он скажет: «Я пошутил». Гости нервно рассмеются. Мама всплеснет руками, охая от такого непристойного юмора. Отец нахмурится, но потом махнет рукой: «Главное, что свадьба состоится!».
Но Элерс не улыбнулся.
Он медленно разжал пальцы.
Его кожа была теплой, сухой.
Когда его прикосновение исчезло, моя ладонь осталась висеть в воздухе — никому не нужная, зажатая в белой кружевной перчатке, с тонкой, предательской дрожью, которую теперь, я знала, видели все.
Я поспешно опустила руку, прижимая букет к корсажу.
В первом ряду, среди кружевных вееров и начищенных до блеска орденов, кто-то тихо, судорожно втянул воздух.
Зал ожил. Не голосами — взглядами. Они стекались со всех сторон, тяжелые, липкие, ощупывающие. В них не было сочувствия. В них был голод. Высший свет почуял новость, сенсацию, повод для сплетен. Завтра об этом будут судачить в гостиных, прикрывая рты веерами. Через месяц меня будут узнавать не по фамилии, а по этой позорной истории.
Та самая леди Бельвиль. Та, которую жених поменял у алтаря, словно лошадь на почтовой станции.
Пальцы перестали чувствовать стебли роз.
Я сжала их сильнее, и острый шип пробил тонкую кожу перчатки, впиваясь в ладонь. Я смотрела на темную каплю крови, проступающую на белом кружеве, и не чувствовала боли.
Воздуха в зале вдруг стало катастрофически мало.
Казалось, тяжелые каменные своды, помнящие поколения Бельвилей, начали медленно сходиться вместе, выдавливая из меня кислород.
Запах цветов, украшающих алтарь, вдруг ударил в нос с такой силой, что подступила тошнота. Так пахнет мой позор. Так пахнет отчаяние.
— Элерс... — выдохнула я. — Ты… Ты мог бы сказать раньше… Хотя бы…
Голос получился чужим, хриплым и тихим.
Он наконец отвел взгляд от моей сестры и посмотрел на меня. Так, словно делает одолжение. Словно я должна заплатить ему за этот взгляд, благодарить его за то, что он вообще повернулся в мою сторону.
В его голубых глазах не было безумия. Не было внезапного порыва, о которых пишут в дешевых романах. Не было даже раскаяния.
— Я совершил ошибку, — произнес он. Его голос был ровным, бархатистым, таким же безупречным, как узел его шейного платка, скрепленного сверкающей бриллиантами брошью. — Мне следовало сделать предложение вашей младшей сестре. Я думал над этим всю ночь перед свадьбой и понял, что именно она должна стать графиней Эмери. Она, а не вы.
Всю ночь он думал...
Пока я не спала, глядя на потолок и представляя, как он будет целовать мой висок после брачных клятв. Пока модистка колола пальцы, пришивая последнюю жемчужину к моему корсажу. Пока отец лично отбирал вино для гостей, бегая за советами к маме и дворецкому.
Он думал. О Миранде.
Моя младшая сестра стояла в трех шагах от меня, в бледно-голубом платье, оттеняющем цвет ее глаз. Не в белом. Не у алтаря. Но теперь весь собор смотрел на нее так, словно фата и букет всегда предназначались ей.
Миранда прижала тонкие пальцы к губам. Ее глаза, огромные и влажные, блестели от слез.
Мне стало стыдно за эту мысль, но я не могла отвести взгляд. Даже испуг шел ей. Миранда умела быть прекрасной. Умела казаться удобной. Она не спорила, не имела своего мнения и никогда не перечила родителям.
Я вдруг поняла страшную, нестерпимую вещь.
Через час никто не вспомнит, какого цвета были ленты на колоннах. Никто не вспомнит игру музыкантов. Никто не вспомнит, как идеально сидело на мне белое атласное платье.
Все будут помнить только одно.
Ирьяну Бельвиль бросили у алтаря ради младшей сестры. За минуту до того, как жених скажет свое “да”.
Каждая жемчужина на моем корсаже теперь казалась тяжелым свинцовым грузом. Они кричали о том, что меня выбрали, а потом передумали. Слезы жгли глаза, но я не могла позволить им упасть. Я вцепилась в собственное достоинство, словно в край обрыва, понимая, что падаю в пропасть отчаяния.
— Доченька... — донесся до меня шепот матери.
Я медленно повернула голову, цепляясь за этот голос, как за протянутую руку. Сейчас она обнимет меня. Сейчас мы уйдем. Сейчас начнется скандал, который сотрясет весь город, и она будет защищать меня.
Но мать смотрела не на меня.
Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил по подолу голубого платья Миранды. Мать уже прикидывала, как быстро портнихи смогут переделать мой наряд под сестру. Как лучше повернуть ситуацию, чтобы Миранда не выглядела виноватой. Как спасти репутацию семьи, пожертвовав той, кто уже стала невестой второго сорта в глазах привередливого общества.
Это разбило меня сильнее, чем слова Элерса.
Отец шагнул вперед. Его широкая спина в безупречном камзоле закрыла от меня алтарь. Он повернулся к гостям, и на его лице расцвела улыбка — натянутая, до боли знакомая, та самая, которой он пользовался на советах директоров, когда нужно было скрыть убытки.
— Господа и дамы, — его голос гремел под сводами, уверенный и властный. — Нам понадобится минут двадцать, чтобы... внести небольшие коррективы в церемонию. Вы пока можете наслаждаться музыкой и закусками. Вина сегодня просто восхитительны. Мы специально достали их из старых погребов, в честь такого события!
Нервный, подавленный смешок пробежал по рядам.
Отец обернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, сменившись маской абсолютного, ледяного прагматизма. Он смотрел на меня не как на дочь. Он смотрел на меня, как на сломавшуюся карету, которую нужно срочно отогнать с главной дороги, чтобы не задерживать кортеж.
— Быстро переодевайся, — прошипел он так тихо, чтобы слышала только я. В его глазах читался жестокий приказ. — И постарайся не испортить платье. Букет от груди убери! А то испачкаешь! Давай, быстрее! Горничная и швея уже ждут! Мы не должны задерживать церемонию.
Платье.
Их волнует платье. Не то, что моя душа прямо сейчас трескается по швам. Не то, что я не могу вдохнуть. Они боялись, что я испачкаю атлас цветами или помну корсет, пока буду падать в обморок от горя.
Мое унижение уже не было катастрофой. Оно стало логистической проблемой, которую нужно было красиво решить, чтобы не пострадали приданое, связи и будущее младшей дочери.
А я?
Я уже пострадала. Со мной все случилось. Меня нужно было просто убрать с прохода, чтобы она могла пройти к своему счастью.
Мир качнулся. Свечи вытянулись в длинные золотые нити, лица гостей поплыли, сливаясь в одну уродливую, пеструю массу.
Я стояла между алтарем и толпой, в платье, сшитом для счастья, и чувствовала, как оно становится моей публичной казнью. Я ощущала на себе сотни взглядов. Они раздевали меня, взвешивали, искали изъян.
«Должно быть, граф что-то узнал... Неужели у старшей был любовник?», — шептались за веерами, пахнущими розовой водой и ядом. — «У нее наверняка есть тайный изъян, который они скрывали...» «Говорят, она слишком горда…» «Бедняжка, видимо, запятнала себя какой-то интрижкой, о которой он узнал...»
Они смотрели на меня как на тушу на мясном ряду, пытаясь понять, почему покупатель вдруг отказался от нее.
— Ирьяна, — строго и предупреждающе сказал отец.
Вот теперь он смотрел на меня.
— Не устраивай сцен. Не позорь нас еще больше, — сквозь зубы произнес он, поглядывая на гостей. — Быстро переодеваться! Я за это платье кучу денег отвалил! Марш к горничной! И шлейф не порви!
Я хотела спросить его, разве можно больше. Разве есть степень позора выше, чем эта?
Но губы не слушались. Я перевела взгляд на Элерса.
На его темную прядь, идеально уложенную у виска. На рот, который целовал мои пальцы всего неделю назад, шепча, что я — его судьба.
Он приехал сюда не жениться на мне. Он приехал отказаться от меня. Публично. Жестоко. Чтобы все знали, что выбор сделан не в пользу страсти, а в пользу расчета.
Он сделал шаг в сторону.
Не ко мне. От меня. К Миранде.
— Ну где там платье? - слышался нервный голос матери. — Нам нужно срочно переодеть Миранду!
Ах, платье... Значит, вас волнует только платье. Сейчас я вам покажу “платье”!
Я сделала шаг вперед, бросая букет на пол, а потом выхватила у какого-то старика полный бокал вина.
Я медленно подняла чужой бокал.
Гости замерли.
Наверное, решили, что сейчас я с горя осушу его до дна.
Я резко, коротко дернула запястьем, выплеснув вино себе на корсет.
Холодное вино хлынуло на лиф моего платья. Белоснежный атлас, который мама выбирала три месяца, мгновенно впитал влагу. Темно-красное пятно расползлось по груди, словно свежая рана. Оно стекало вниз, пропитывая корсет, юбку, оставляя на ткани мокрые, липкие следы, похожие на кровь.
Что-то с силой обожгло щеку.
Голова резко дернулась в сторону.
Бокал выскользнул из моих пальцев и разбился о мраморный пол.
Глава 1
— Что ты делаешь?! — прошипел отец.
Его рука взметнулась раньше, чем я успела моргнуть.
Второй удар пришелся по щеке — звонкий, хлесткий, отбросивший меня назад. Мир качнулся. В ушах зазвенело, заглушая смех гостей. Я споткнулась о край ковра и упала на колени.
Боль была резкой, горячей, но не такой сильной, как та пустота, что разверзлась внутри после слов Элерса.
— Ты сумасшедшая! — голос отца дрожал от ярости. Он смотрел на меня так, словно я была не его дочерью, а служанкой, на которых он обычно срывался по поводу и без повода. — Это платье стоило целое состояние!
Мама бросилась к Миранде, игнорируя меня, лежащую на полу. Ее руки тряслись, когда она хватала голубую ткань сестры, проверяя, не попала ли на нее хоть капля вина.
— О, боги! Сейчас мы отправим слуг в город, и они привезут новое свадебное платье… Мы быстро его подгоним… — исступленно шептала она, ее глаза бегали по залу, оценивая ущерб репутации, а не моему лицу.
Миранда стояла рядом, прижав ладони к губам. Ее глаза были огромными, влажными, прекрасными. Даже испуг шел ей. Она смотрела на меня не с сочувствием, а с легким отвращением, словно я была грязным пятном на безупречном паркете.
Элерс утешал Миранду, нежно гладя ее щеку.
Он стоял рядом с ней, словно уже считал своим долгом защищать именно ее.
— Простите, Миранда, — тихо произнес он. — Вы не должны были оказаться в такой ситуации.
— Я не хочу то платье! Я хочу это! — капризно заявила сестра, указывая на мой пропитанный вином корсаж. В ее голосе звучало детское упрямство, неуместное в этой ситуации. Ей нравилось быть в центре внимания, даже ценой моего унижения.
— Может, что-то можно сделать? — слышался голос отца. Он уже успокоился, его разум работал прагматично, ища выход из положения. — Может, его можно почистить… Скажите слугам, чтобы принесли все зелья очистки. Самые дорогие. Быстро!
Он резко повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса ненависти. Не к Элерсу, который разрушил нашу семью одним предложением. Ко мне. Потому что я стала проблемой. Потому что я испортила идеальную картинку.
— Мерзавка! — процедил он, наклоняясь надо мной. От него пахло потом, страхом и гневом. — Дура! Для тебя все закончилось! Так не мешай сестре сделать удачную партию! Испортила такое роскошное платье!
Глава 2
Третья пощечина обожгла мое лицо сильнее второй. Голова мотнулась, и я потеряла равновесие, заваливаясь на бок. Щека горела огнем, во рту появился металлический привкус крови — я прикусила язык.
Я подняла взгляд на Элерса.
На одно короткое мгновение наши глаза встретились.
Элерс отвернулся.
— Быстро тащите ее, — произнес отец, выпрямляясь. Он наклонился и поднял слетевшую с меня вуаль.
Бережно, с какой-то болезненной нежностью, он стряхнул с кружева капли вина, пока юркая служанка приводила в порядок мой свадебный букет, вытирая стебли и лепестки салфеткой.
Отец вручил мою вуаль служанке.
“Готовьте новую невесту!”
Та поклонилась и убежала в боковую дверь.
Меня схватили за плечи. Грубо. Больно. Пальцы отца впивались в мокрую ткань, оставляя синяки, которые я почувствую только завтра. Сегодня я чувствовала только холод вина и жар позора.
— Негодница! — шипел он, волоком таща меня прочь от алтаря.
Гости смеялись. Этот звук был хуже криков. Он был тихим, сдавленным, полным злорадного удовлетворения. Высший свет любил трагедии, особенно если они случались с теми, кто считал себя выше других.
— Вот теперь понятно, почему граф отказался, — донеслось из первого ряда.
— Такая истеричка...
— Бедный граф... Ему повезло, что он вовремя увидел ее истинное лицо.
— Правильно сделал.
— Посмотрите, еще и платье испортила... Какая неблагодарность.
— Жалко родителей... Им это платье стоило баснословных денег!
— Сумасшедшая! — заметила какая-то дама, прикрывая рот веером, но глаза ее блестели азартом. — Испортить такое платье! Только ради того, чтобы привлечь внимание? Она точно в своем уме.
— Ее отец слишком долго ей потакал. Давал ей свободу мысли. Вот результат.
— Теперь пожинает плоды.
— Воспитанная девушка никогда бы так не поступила. Она бы не стала усугублять ситуацию.
— Граф еще легко отделался, — слышала я мужские голоса, низкие и осуждающие. — Такая жена и даром не нужна!
— Правильно отец ее ударил! Я бы убила на месте! — слышала я другие голоса. — Вот что значит “дурное воспитание”. Девочка выросла с ветром в голове!
Отец тащил меня в сторону боковой двери, ведущей в коридоры. Мои ноги едва касались пола, я почти висела на его руке. Кружево на моем рукаве хрустнуло под его пальцами, рвалось, но ему было все равно. Главное — убрать меня с глаз долой.
— Ногами шевели, негодница, — рычал он мне в ухо. Его дыхание было горячим и зловонным. — Что? Думаешь, что после этой выходки на тебе кто-то женится? О, нет! Ты просто закопала себя. Теперь ты никому не нужна. Даже нищему. Если раньше был призрачный шанс, то сейчас ты все испортила!
Смех зала стал глуше, но не исчез. Он преследовал меня, как эхо. Отец остановился, чтобы перевести дух, и снова занес руку для удара. Его лицо было багровым, глаза налились кровью.
— Я научу тебя уважать семью! — замахнулся он.
И в тот момент, когда воздух рассекла его ладонь, раздался голос.
Спокойный, ровный, с той самой бархатистой интонацией, от которой у многих девушек подкашивались ноги. Голос человека, который привык, чтобы его слушали с первого раза.
— Я готов жениться на Ирьяне Бельвиль.
Глава 3
Рука отца замерла в воздухе.
Гости притихли. Я тоже замерла, не веря своим ушам. Казалось, время остановилось. Пылинки в луче света из высокого окна застыли в воздухе.
В зале наступила такая тишина, что я услышала, как где-то на пол упала вилка.
Я медленно подняла голову.
Отец так и замер.
Тень от его поднятой руки падала мне на лицо, отсекая свет из узкого коридорного окна. Я втянула голову в плечи, ожидая второго удара, готовясь к тому, что щека разгорится еще сильнее.
Но удара не последовало.
Воздух вокруг нас вдруг изменился. Словно надвигалась какая-то опасность.
Взгляд отца медленно, словно сквозь густой туман, оторвался от меня и поднялся выше.
Надо мной стоял мужчина.
Он был высоким. Настолько, что его широкие плечи закрыли собой весь свет, и я оказалась в его тени. Темный, почти черный роскошный удивительного кроя камзол резко контрастировал с белоснежной, ослепительно белой рубашкой. Темные волосы были чуть растрёпаны, пряди падали на лоб.
Но больше всего поражали глаза.
Ярко-зелёные. Цвета весенней листвы, но мёртвой, тронутой первым морозом. Холодные. Абсолютно спокойные.
Он не обращал внимания на скандал, разгорающийся вокруг меня и моей выходки. Он смотрел на высшее общество, как мой отец смотрит на слуг. С презрением и чувством превосходства.
Сначала его взгляд тяжёлым, физически ощутимым грузом лёг на моего отца. Потом скользнул вниз. На меня.
Он осмотрел мокрое платье, впитавшее в себя запах кислого винограда. Задержался на красной, пылающей полосе, горевшей на моей щеке. И, наконец, перевёл взгляд на руку отца, всё ещё сжатую в тугой, побелевший кулак.
В этом осмотре не было жалости. Была лишь констатация факта.
— Мистер Бельвиль, — произнёс мужчина. Его голос был тихим, но зал притих, словно каждое его слово было бриллиантом. — Я готов прямо сейчас жениться на вашей старшей дочери.
Отец застыл.
Я никогда не видела, чтобы Ричард Бельвиль терял дар речи. Этот человек умел говорить так, что его слова заставляли трещать по швам банковские счета и рушиться чужие жизни.
Он спал и видел, как наша семья, поднявшаяся всего два поколения назад из лавочников, станет частью высшего общества. Но аристократия всё ещё смотрела на нас с презрением древних кровей и титулов, расцветая только тогда, когда отец открывал кошелёк.
Сейчас его челюсть безвольно отвисла. Рот приоткрылся, закрылся, судорожно сглотнул воздух и снова открылся. Ни одного звука.
За моей спиной послышался шёпот. Сначала одиночный, испуганный, а потом подхваченный десятками голосов.
— Герцог...
Ещё один голос, почти благоговейный, срывающийся на шёпот:
— Сам герцог Арундел...
И словно весь зал одновременно вспомнил, как нужно дышать.
Смех, который до этого липким эхом висел в воздухе, оборвался. Шепот стих, раздавившись о каменные своды. Кто-то поспешно, неловко поклонился, задев локтем соседа. Кто-то попятился, освобождая проход, прижимаясь к стенам, словно мы с герцогом излучали опасность.
Я рискнула повернуть голову.
— Ваше... ваше сиятельство... — наконец выдавил отец. Голос его предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет.
Он поспешно расправил камзол, дергаясь так, будто под одеждой у него кишели насекомые. Провел ладонью по волосам, приглаживая их, будто надеялся, что это движение сотрет последние десять минут его жизни.
— Вы... не шутите?
Глава 4
Герцог даже не улыбнулся.
— А я похож на человека, который шутит подобными вещами? — вскинул бровь герцог, глядя на отца так, словно он сказал пошлость на похоронах.
Отец судорожно сглотнул. Кадык ходил ходуном под тонкой гладко выбритой кожей шеи.
— Нет... Конечно нет...
— Тогда повторю, — герцог сделал шаг вперед, и я инстинктивно вжалась спиной в холодную стену. — Я намерен взять в жены леди Ирьяну Бельвиль. Сегодня. Без помолвки.
В этот момент распахнулась боковая дверь.
— Где платье?! Служанки уже готовы попытаться его отстирать! Ты чего медлишь, Ричард! Быстро тащи эту мерзавку с глаз долой! — почти выкрикнула мама, выбегая в зал. — Мирандочка уже извелась. Она вот-вот заплачет. Ей срочно нужно платье!
Ее лицо было перекошено от нервного возбуждения, в руках она сжимала горсть кружев.
— Замолчи, — резко оборвал ее крики отец.
Я моргнула, не веря своим ушам.
Я никогда, слышите, никогда не слышала, чтобы отец говорил с ней таким тоном. Это не был крик. Это был тихий, плоский звук, от которого по коже побежали мурашки. Звук, которым приказывают замолчать собаке, которая разбудила хозяев ночным лаем.
Мать растерянно замерла. Кружева в ее руках дрогнули.
— Ты что? Миранда уже в слезах! Все готово! Давай сюда эту… эту… дуру! Время, Ричард! Время!
Отец быстро шагнул к ней. Схватил за локоть так же грубо, как за минуту до этого схватил меня. Наклонился, закрывая ее от меня спиной.
Что-то прошептал. Коротко. Жестко.
Я увидела, как у матери расширились глаза. Зрачки поглотили радужку. Она резко, дергано повернулась ко мне.
Еще несколько секунд назад она смотрела на меня как на лужу, в которой испачкала подол платья.
— Ирьяночка… — тут же прошептала мама. — Милая… Ты как?
Голос стал мягким. Ласковым. До тошноты сладким. Почти нежным.
— Девочка моя… Прости, что мы… Мы все тут перенервничали… Поднимайся, крошка моя…
Она бросилась ко мне. Я не успела отстраниться, не успела отшатнуться. Ее руки, пахнущие тяжелыми розовыми духами и пудрой, легли на мои плечи. Осторожно, почти благоговейно, она поправила мокрый корсет моего платья, пальцами стряхнула каплю вина, стекавшую к ключице.
Провела ладонью по моим волосам, убирая выбившуюся прядь за ухо. Словно никогда, слышите, никогда не собиралась снять это платье с меня ради Миранды. Словно она всегда была на моей стороне, всегда любила меня больше жизни.
— Пойдем скорее... — тараторила она, ее пальцы нервно, но бережно касались моей кожи, оставляя на ней холодный след пудры. — Нужно привести тебя в порядок... Платье обязательно почистят, у нас есть лучшие мастера... Волосы уложат заново... Ты же не можешь предстать перед герцогом в таком виде, моя хорошая...
Я смотрела на нее и видела чужую женщину.
Ее глаза блестели не от слез. От жадности. От лихорадочного, животного блеска, с которым смотрят на золотой слиток, упавший с неба прямо в грязь. Титул герцогини не снился вчерашним лавочникам.
Отец уже оказался рядом.
— Осторожнее, доченька... Тут ступенечка…
Глава 5
“Доченька!”
Меня пробрала дрожь, от которой заболели зубы. Он никогда не называл меня так при посторонних. Это слово было для фамильных портретов, для светских хроник, для выгодных сделок.
Он бережно, двумя пальцами, поднял край моего испачканного, тяжелого от вина подола. Отряхнул его, хотя с пола поднималась лишь невидимая пыль. Поправил складки на юбке.
Пальцы, которыми он только что бил меня по лицу так, что звенело в ушах, теперь почти ласково разглаживали мокрую ткань.
— Не торопись, Элеонора, дай ей вдохнуть. Она так испугалась… Сейчас прикажу принести водички… Нашей девочке нужно прийти в себя, — произнес он с натянутой, до боли в скулах улыбкой, обращаясь к матери, но глядя на герцога. — Мы сейчас все исправим...
Я стояла между ними, в липком, холодном платье, с пылающей щекой, и слушала их голоса.
И в этот момент я поняла страшную, нестерпимую вещь.
Не герцог изменил их. Не его титул и не его деньги перекроили их души за одну секунду.
Он просто подошел к весам и положил на них свою фамилию. И показал, сколько на самом деле стоила их любовь.
Минуту назад я была позором семьи. Ошибкой, которую нужно было стереть. Невоспитанной дочерью, которая вместо того, чтобы покорно повиноваться и позволить себя растоптать, проявила гордость и характер.
А теперь я стала шансом. Шансом стать родственниками герцога Арундела.
И если бы герцог прямо сейчас потребовал, чтобы они отрезали мне руку, отец бы уже искал нож.
Я шла, почти не чувствуя ног.
Вернее, меня вели.
Мать крепко держала меня под локоть.Ещё совсем недавно эти же руки готовы были вытолкнуть меня из зала, освободить место для Миранды. Теперь они поддерживали меня с такой заботой, что меня начинало мутить от этой фальши.
Коридор был длинным, с высокими окнами, через которые пробивался холодный свет вечера и теплый свет фонарей. Где-то вдалеке, за толстыми стенами, доносился приглушённый гул голосов — гости всё ещё стояли в зале, обсуждая произошедшее, смакуя каждую деталь моего позора.
Мы свернули налево.
За первой же дверью слышались голоса.
— Осторожнее... Не так высоко... Да, вот сюда...
Дверь была приоткрыта. Тонкая полоска света падала на тёмный пол, и в этом свете клубилась пыль.
Я невольно повернула голову.
Миранда сидела перед большим зеркалом в потемневшей серебряной раме. Служанка — Лидия, я знала её с детства, она пахла молоком и тестом, и её руки всегда были тёплыми — укладывала волосы сестры. Вплетала в них тонкие нити, крошечные цветы. Перед ней на столике, застеленном белым кружевом, лежала моя фата.