Брошенная невеста. Обманутая жена

Глава 22

От собственного имени у меня дрогнули пальцы.

Не «девочка». Не «доченька». Не «бедняжка». Не «истеричка». Не «мерзавка».

Леди Ирьяна.

Так, словно всё ещё помнил, кто я. Так, словно волосы, платье, кровь, пощёчины и чужие взгляды не смогли стереть меня до конца. Так, словно я всё ещё была человеком, а не вещью, которую можно выбросить или заменить.

— Что произошло в этой комнате?

Я смотрела на него. А потом почему-то — на родителей.

Мать застыла у стены, прижав окровавленную руку к груди. Кровь уже подсохла, превратившись в тёмную корку, но она всё равно держала ладонь так, словно рана была свежей.

Отец смотрел на меня так, как смотрят на человека, который держит в руках заряженный пистолет и ещё не решил, стрелять или нет. В его глазах была мольба. Угроза. Страх. Всё смешалось в один грязный ком, и я видела этот ком ясно, как никогда раньше.

Я могла рассказать.

И всё. Комната бы рухнула окончательно. Отец бы набросился на мать. Мать бы начала кричать. Служанки бы заплакали. Начался бы новый виток хаоса, новый спектакль, в котором я снова была бы лишь декорацией.

Но она уже рухнула. Эта комната. Этот дом. Эта семья. В ней нечего было спасать.

Не было смысла называть имена, потому что имена здесь ничего не значили. Значили только поступки. А поступки моих родителей были написаны на их лицах, в их дрожащих руках, в их молчании.

Я вдруг очень ясно поняла: если я расскажу о подлости сестры, это ничего не изменит. Не вернёт мне волос. Не отменит позор у алтаря. Не сотрёт смех гостей. Не заставит отца стать отцом, а мать — матерью. Не сделает меня снова целой.

И герцог всё равно всё понял.

Он понял ещё до того, как спросил. Он увидел ножницы. Увидел прядь в руке отца. Увидел кровь на ладони матери.

Увидел мою голую голову и красную полосу на щеке. Ему не нужно было имя. Ему нужно было подтверждение. Подтверждение того, что я вижу то же, что и он.

— Это уже не имеет значения, — сказала я.

Мой голос прозвучал тихо. Сухо. Чужим голосом женщины, которая прожила этот день и почему-то ещё не умерла. Которая прошла через огонь, воду и медные трубы чужого презрения и вышла с другой стороны — другой. Не той, что входила.

Мать судорожно выдохнула. Отец тоже. Почти одновременно. Как будто я только что подписала им отсрочку. Как будто мое молчание было подарком, а не отказом играть по их правилам.

— Я просто полагаю, — произнесла мать, решив вмешаться. — Что Миранда… эм… приревновала. Обычно она так не поступает. Но сегодня… Она… Она очень перенервничала. Столько событий, столько всего….

Герцог не шелохнулся.

Только его глаза на мгновенье сузились.

— Приревновала, значит…

Я моргнула. Мне показалось, что он отвернулся, словно пытаясь что-то скрыть. Я не знала, что там творится внутри. Может, он думает, что мы все больные? Или то, что Миранда ревнует меня к графу? Боится, что какие-то чувства в нем еще остались? И она побоялась, что я посягну на ее жениха…

Герцог смотрел на меня. Я смотрела на него.

— Ко мне или к нему? — спросил герцог.

Глава 23

Впервые за весь этот день кто-то не требовал от меня быть удобной. Не требовал немедленно переодеваться. Не требовал не позорить семью. Не требовал замолчать. Не требовал благодарить. Не требовал улыбаться. Не требовал быть красивой, послушной, тихой, правильной.

Просто ждал ответа.

И от этого почему-то стало невозможно говорить. Горло сжалось. Внутри поднялась волна — не слёз, нет. Чего-то другого. Чего-то, что я давно похоронила под слоями воспитания, послушания и чужих ожиданий. Чего-то живого.

Я отвернулась первой. Не потому что испугалась. Потому что не могла вынести этого взгляда. Взгляда, который видел меня.

— Какая разница? — прошептала я. — Вы всё равно теперь можете отказаться.

Мать тихо ахнула. Звук был таким, словно её ударили.

Отец резко шагнул ко мне.

— Ирьяна!

В этом одном слове было всё. Угроза. Мольба. Приказ. Страх. Вся его жизнь, все его надежды, все его амбиции спрессовались в эти три слога.

— Не слушайте ее, господин герцог! — пролепетала мать, сложив руки на груди. — Она все еще в ужасе от случившегося. О, нервы. Вы же знаете, какие девушки нервные и впечатлительные!

— Ирьяна! Думай, что говоришь! — прокашлялся отец со всей строгостью.

Я даже не повернула головы.

Впервые в жизни их голоса ничего со мной не сделали. Они не вызвали ни страха, ни желания исправиться, ни привычной вины, ни дрожи в коленях, ни учащённого сердцебиения.

Пусто.

Как будто отец говорил не со мной. Как будто его слова предназначались кому-то другому — той девочке, которой я была вчера. Но той девочки больше не было. Она умерла у алтаря, вместе с белым платьем и верой в то, что любовь существует.

Герцог медленно повернулся к отцу.

— Ещё раз повысите на неё голос, и я сочту это личным оскорблением.

Отец побелел. Не постепенно — сразу. Кровь отлила от лица, оставив его серым, восковым, похожим на маску.

— Ваше сиятельство, я… Я просто сегодня весь на нервах и…

— Это не приглашение к разговору, — произнес герцог, а отец тут же закрыл рот, не закончив фразу.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Воздух казался вязким, тяжёлым, насыщенным невысказанным.

Мать сделала шаг назад и наткнулась на столик. Хрустальный графин звякнул. Вода внутри качнулась, поймала свет свечи и разбилась на дрожащие осколки. Никто не бросился его поправлять. Никто не вздрогнул. Все замерли, как мухи в янтаре.

Герцог снова посмотрел на меня.

— Я не отказываюсь.

Я не сразу поняла. Слова словно ударились о меня и упали рядом, не проникнув внутрь. Они были слишком простыми. Слишком невозможными. Слишком далёкими от той реальности, в которой я жила последние часы.

— Что?..

— Я сказал: я не отказываюсь.

Он произнёс это так просто, будто речь шла не обо мне. Не о моём распухшем лице, не о волосах на полу, не о позоре, который ещё полчаса назад был главным развлечением всего высшего света. Будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. О чём-то, что не требует объяснений.

— Но…

Я коснулась головы.

Пальцы снова провалились в пустоту. Это движение было унизительным. Детским. Беспомощным. Привычка, которая ещё не успела умереть, хотя то, к чему она относилась, уже было уничтожено.

Я тут же опустила руку, но поздно. Герцог увидел.

— Волосы отрастут, — сказал он.

Мать всхлипнула с облегчением. Звук был влажным, счастливым, полным надежды.

— Конечно! Конечно, ваше сиятельство! Мы найдём лучшего мастера, лучший парик, лучшие зелья для роста волос, я уже отдала распоряжения!

Герцог даже не повернул головы.

— Я говорил не с вами. Почему вы постоянно встреваете в диалог? — в его голосе я услышала нотку презрения.

Глава 24

Мать замерла с открытым ртом. Слово застряло у неё в горле, не долетев до губ. Она стояла, глядя на его спину, и в её глазах было столько растерянности, сколько я не видела за всю свою жизнь.

Она не понимала. Не могла понять. Как можно говорить с девушкой, у которой нет волос, вместо того чтобы говорить с теми, кто может это исправить? Как можно обращаться к жертве, а не к виновникам? Как можно видеть человека там, где она видела только проблему?

И снова тишина.

Та самая, после которой становится слышно всё: треск свечей, чужое дыхание, далёкий гул голосов внизу, где гости всё ещё ждали новую свадьбу и, наверное, уже делали ставки, состоится ли она.

Где моя репутация уже была растоптана, где моё имя уже стало синонимом позора. Где никто не верил, что я ещё могу быть чьей-то невестой.

Герцог поднял прядь волос с пола и опустил ее на стол.

Не бросил. Положил. Аккуратно, как кладут письмо с дурной вестью. Как кладут вещь, которая имеет значение. Которая важна.

Потом снял перчатку.

Медленно. Я смотрела на его пальцы. Длинные. Сильные. На запястье мелькнул край старого шрама — тонкий, почти незаметный, будто кто-то когда-то провёл по коже острым пером. Шрам был белым, гладким, давно зажившим. Но он был. Герцог тут же опустил рукав, и шрам исчез. Спрятался. Как и многое другое в этом человеке.

Он протянул руку.

Не к моему лицу. Не к волосам. Не к плечу, чтобы поддержать. Не к подбородку, чтобы поднять мой взгляд.

К моей руке.

Я не сразу поняла, что он ждёт. Потом медленно подняла ладонь.

Моя рука дрожала. Не от страха. От чего-то другого. От того, что я не знала, как принимать то, что мне предлагали.

Он взял её осторожно. Так осторожно, словно я была не женщиной, а тонким фарфором, треснувшим от неумелого прикосновения. Его пальцы были тёплыми. Сухими. Живыми.

И вдруг я вспомнила Элерса.

Как он разжал пальцы у алтаря. Как моя ладонь осталась висеть в воздухе. Никому не нужная. Пустая. Холодная.

Теперь мою руку держали.

Не нежно. Не ласково. Но крепко. Уверенно. Так, словно эта рука принадлежала ему. Так, словно он имел право её держать. И это право было не украдено, не выпрошено, не куплено.

— Вы можете отказаться, леди Ирьяна, — сказал герцог.

В комнате что-то оборвалось. Невидимая нить, которая держала всех нас в напряжении, в страхе, в ожидании приговора.

Мать издала звук, похожий на всхлип. Не от радости. От ужаса. От того, что ей дали выбор, а не приказ. От того, что решение принимала не она, не отец, не герцог. А я.

Отец побагровел снова.

— Ваше сиятельство! — выдохнул он. — Она не…

Глава 25

Герцог повернул голову.

Отец замолчал. Сразу. Без борьбы. Без сопротивления. Просто замолчал, потому что понял: дальше говорить нельзя. Дальше — пропасть.

— Я говорю с невестой, — произнёс герцог. — Не с её отцом. Не с её матерью. Не с домом Бельвиль. С ней.

С ней.

Эти два слова вошли в меня больнее, чем пощёчины. Больнее, чем вино на платье. Больнее, чем смех гостей. Больнее, чем предательство Элерса.

Потому что за весь сегодняшний день никто не спрашивал меня.

Хочу ли я отдать платье Миранде. Хочу ли я воды. Хочу ли я жить дальше в этом доме. Хочу ли я вообще жить.

Никто.

А теперь человек, которого я боялась больше всех в комнате, вдруг спрашивал, хочу ли я?

Я посмотрела на его руку, державшую мою. На свои пальцы в его ладони. На пол, где лежали волосы. На родителей, которые стояли, замершие, бесполезные, лишние.

Мать смотрела на меня почти с ненавистью. Не открытой — нет. Она слишком хорошо умела носить маски светской любезности. Но эта ненависть сквозила в её глазах. Я видела в них чёткую мысль: «Только попробуй всё испортить». Эту мольбу: «Не смей». Этот страх: «Что ты наделаешь?».

Отец не скрывал ничего. Если бы я сказала «нет», а герцог сейчас отвернулся, он бы ударил меня ещё раз. Может быть, сильнее. Может быть, так, чтобы я уже не поднялась. Может быть, так, чтобы наконец-то сломать то, что ещё не сломалось.

Я снова посмотрела на герцога.

— Почему? — спросила я.

Слово вышло едва слышным. Тихим, как шелест бумаги. Как дыхание. Как последняя надежда.

Он понял.

— Почему я хочу на вас жениться?

Я кивнула.

Герцог немного помолчал. Его зелёные глаза были очень близко. Холодные. Непроницаемые. И всё же в них не было пустоты. Там что-то жило. Что-то тяжёлое. Старое. Спрятанное глубже, чем я могла увидеть. Что-то, что было старше этого дня, старше этого дома, старше моего позора.

Глава 26

— В вас я увидел то, чего нет у других. Я увидел гордость. Когда вы предпочли вылить вино себе на платье, я был поражен, — сказал он.

Я не совсем поняла, при чём тут гордость?

Кажется, это отразилось на моём лице, потому что уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка. Тень улыбки. Почти незаметная. Как трещина на идеально гладком камне.

— Нынче гордость — это… большая редкость. Искать ее в людях — это как искать бриллиант на грязной дороге. Честь, достоинство и гордость. Качества, которыми не обладают большинство моих знакомых, — продолжил он. Голос его был ровным, без эмоций, словно он перечислял товары на складе.

Но мне казалось, что это не главная причина. Это просто одна из причин. А главную причину он почему-то скрыл.

В обществе много гордых аристократов, которые готовы есть последние сухари ради того, чтобы похвастаться новым нарядом. Даже атакуемые кредиторами, находящиеся на грани банкротства и выселения из родового гнезда, аристократы не соглашаются на брак с такими “новыми деньгами” и “лавошниками”, дабы не портить свою фамилию и не осквернять память предков.

Чего-чего, а гордости у старых кровей всегда хватало.

Мать тихо охнула. Звук был коротким, как всхлип, который не решился стать плачем.

— Ваше сиятельство… — начала она, но голос её сорвался на полуслове.

— Я всё видел, миссис Бельвиль, — в голосе герцога слышалось раздражение. Мне казалось, что еще немного, и он выставит их из комнаты.

Мать замолкла. Навсегда, кажется. Я видела, как её рот закрылся, как губы сжались в тонкую линию, как она отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

Герцог не сводил с меня глаз. Зелёных. Холодных. Непроницаемых, как лёд на глубоком озере зимой.

— Поэтому я повторю только один раз. Если вы не хотите этого брака, я выйду отсюда и объявлю, что передумал я. Не вы. Вас не обвинят.

Я замерла.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые пули, нацеленные прямо мне в грудь. Я смотрела на него и не могла понять. Почему? Зачем? Что ему нужно?

— Мне не нужна жалость, господин герцог, — заметила я. Голос вышел хриплым, чужим. — Я не выйду за вас, если вы действуете из жалости. Я не хочу так.

— А если речь идет не о жалости, а об уважении? — произнес он.

Горло сжалось так сильно, что стало больно. Как будто кто-то сдавил его кулаком изнутри, медленно, неумолимо, выжимая воздух, выжимая слова, выжимая всё, что я могла сказать.

Я захотела заплакать. Не от счастья. Не от благодарности. От ужаса. Потому что не понимала, что с этим делать.

С жестокостью всё было просто. Её можно ненавидеть. А это… Это было опаснее.

Это было что-то новое. Непонятное. Как дверь, которая открылась в стене, где раньше не было двери. Ты можешь войти. Но что за ней? Комната? Пропасть? Ловушка?

Миранда сказала: «Ты многого о нём не знаешь».

И я действительно не знала. Только что я осознала, что я ничего не знаю об этом человеке.

Не знала, почему он выбрал меня. Не знала, что ему нужно. Не знала, какую цену потребует его спокойствие потом, за закрытыми дверями, когда гости разъедутся, свечи догорят, а я останусь с ним наедине.

Но я знала другое. Если он сейчас уйдёт, я останусь здесь, в этом доме.

С отцом, который бил меня при всех. С матерью, которая спасала платье. С сестрой, которая остригла меня и улыбнулась так, словно уже видела моё будущее в грязи.

Я посмотрела на них. На мать, которая стояла у стены, прижав окровавленную руку к груди, и не смотрела на меня. На отца, который не сводил глаз с герцога, как загипнотизированный, и в его взгляде был только страх — не за меня, за себя. За свои корабли, мануфактуры. За свои деньги. За свою мечту, которая сейчас висела на волоске. Одно слово герцога, и вся эта маленькая империя рухнет.

И вдруг выбор стал очень простым.

Глава 27

Не хорошим. Не счастливым. Простым.

— Я согласна, — сказала я.

Голос вышел тихим. Твёрдым. Таким, каким я никогда не говорила. Не плачущим. Не умоляющим. Не извиняющимся. Просто — согласным.

Мать закрыла лицо ладонями. Я не видела её лица, но знала: она плачет. Не от радости. От облегчения. От того, что кошмар закончился. Что сделка состоится. Что она и деньги в безопасности.

Отец выдохнул так громко, будто до этого не дышал несколько минут. Звук был хриплым, прерывистым, как у человека, которого только что сняли с петли.

Герцог посмотрел на мою руку. На свои пальцы, которые я сжимала. Потом на меня.

— Тогда встаньте.

Я попыталась.

Колени предали сразу. Как будто кто-то перерезал нити, которые держали меня, и я начала падать — медленно, неумолимо, как кукла, у которой сломался механизм.

Комната качнулась. Свечи вытянулись в длинные золотые нити, которые плыли, кружились, сливались в одно огромное, слепящее пятно.

Пол поплыл к лицу — холодный, твёрдый, неизбежный. Я успела только подумать, что падать сегодня стало привычкой. Что я падаю уже весь день. У алтаря. На колени перед отцом. На пол, когда он тащил меня прочь. И вот теперь — снова.

Но не упала.

Герцог подхватил меня. Быстро. Одной рукой за талию, другой — под локоть. Движение было точным, уверенным, как у человека, который привык ловить падающих женщин. Не прижал к себе. Не сделал из этого красивой сцены. Просто не дал мне рухнуть.

Его рука на моей талии была твёрдой. Я чувствовала сквозь ткань халата тепло его ладони, силу его пальцев. Он держал меня не нежно. Не ласково. Но крепко.

— Она слаба, — торопливо сказала мать. Голос её был высоким, нервным, как у человека, который боится, что его не слушают. — Нервы, ваше сиятельство, только нервы. Сейчас мы дадим ей нюхательной соли, чаю, сладкого…

Она сделала шаг вперёд, протягивая руку — маленькую, белую, с длинными ногтями, выкрашенными в бледно-розовый. В пальцах она сжимала флакон — хрустальный, с серебряной пробкой, украшенной крошечным рубином.

— Вы дадите ей тишину. Это лучшее, что вы можете ей дать.

Мать застыла. Флакон качнулся, блеснул на свету, и я увидела, как её пальцы сжались вокруг него так сильно, что костяшки побелели.

Герцог не посмотрел на неё. Он смотрел на меня. Помог мне выпрямиться. Его рука всё ещё поддерживала меня под локоть — осторожно, но твёрдо.

— Платье готово? — спросил он.

Отец закивал слишком быстро. Движение было судорожным, как у человека, который боится, что если перестанет кивать, то всё исчезнет.

— Да. Почти. То есть… да, ваше сиятельство. Пятно почти не видно. Мы…

— Принесите.

Отец рванулся к двери, но герцог не отпустил мой локоть. Он смотрел на мать.

— Но причёска… — прошептала она. Голос её был тонким, как нить, которая вот-вот оборвётся.

Герцог посмотрел на неё. Медленно. Спокойно.

— Что причёска?

Она сглотнула, её горло сжалось, как она попыталась найти слова, как они застряли у неё во рту, не желая выходить наружу.

— Невеста… не может выйти… в таком виде… Я имею в виду причёску… Парик уже вот-вот привезут!

Герцог медленно перевёл взгляд на меня.

Я почувствовала, как всё внутри сжалось. Как будто кто-то сжал мой желудок кулаком, медленно, неумолимо, выжимая из меня воздух, выжимая надежду, выжимая всё, что я могла чувствовать.

Я приготовилась. Приготовилась к словам, которые ранят сильнее пощёчин. К взгляду, который уничтожит то, что ещё оставалось от меня. К приказу, который я выполню, потому что у меня не будет выбора.

— Леди Ирьяна, — произнёс он. — Вы хотите, чтобы вам принесли парик? Или пойдёте так? Мне без разницы. Это решение я оставляю за вами.

Глава 28

Я посмотрела на него.

На его зелёные глаза — холодные, спокойные, непроницаемые. На его руку, которая всё ещё держала меня под локоть.

— Парик, — кивнула я. — На сегодня унижений достаточно. Я бы не хотела, чтобы вам потом вспоминали, на ком вы женились.

— Хорошо. Я готов подождать. Когда его должны привезти?

— С минуты на минуту! — произнес отец, доставая часы из нагрудного кармана. — Я уверен, он уже в пути…

— Пока можно надеть платье, — повторил герцог, уже не повышая голоса.

Служанки сорвались с места. Комната снова ожила, но уже иначе. Не с той прежней суетой, где меня крутили, как манекен, спасая ткань. Теперь все двигались тихо и осторожно, словно под роскошным платьем наконец-то увидели меня.

Мать сделала шаг вперёд — инстинктивный, привычный, тот самый, которым она всегда контролировала процесс. Но герцог даже не повернул головы.

— Нет.

Одно слово. Тихое. Но мать остановилась, словно наткнулась на стену.

— Но я должна помочь дочери… — начала она, и голос её дрогнул на середине фразы.

— Сегодня вы уже достаточно помогали.

Он не повысил голос. Не посмотрел на неё. Просто произнёс это — спокойно, почти буднично. Но мать побледнела так, что я увидела, как под кожей проступили голубые прожилки на висках. Она открыла рот. Закрыла.

Отец дёрнулся, словно хотел возразить, но тут же осёкся. Я видела, как его челюсть сжалась, как желваки надулись под кожей — он боролся с собой, с привычкой командовать, с яростью, которая поднималась из живота, как тошнота. Но он промолчал. Потому что впервые за всю свою жизнь понял: здесь, в этой комнате, его власть кончилась.

Лидия подошла первой.

Та самая служанка, которая плакала у стены, зажав рот рукавом. Её лицо было мокрым, глаза красными, но она не вытирала слёзы — боялась, что движение выдаст её.

Её руки дрожали, когда она подняла платье. Очищенное. Почти белое. Если не знать, куда смотреть, пятно действительно было незаметно.

— Барышня… — прошептала Лидия. Голос её был хриплым, надломленным, как у человека, который долго плакал и теперь не мог говорить нормально.

Она помогла мне надеть платье. Тихо. Почти нежно. Её пальцы касались моей кожи — тёплые, шершавые от работы, пахнущие мылом и крахмалом — и я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось.

Не от боли. От чего-то другого. От того, что впервые за весь день кто-то прикасался ко мне не для того, чтобы спасти ткань, не для того, чтобы продать меня дороже, а просто — чтобы помочь.

Я стояла, держась за спинку стула, пока она застёгивала пуговицы. Одна за другой. Маленькие, перламутровые, холодные под её пальцами. Корсет снова сомкнулся на рёбрах — туго, привычно. Атлас лёг на тело холодной, знакомой тяжестью. Ткань холодила кожу, но я не чувствовала дискомфорта. Я чувствовала только, как платье обнимает меня, как оно ложится на плечи, на грудь, на бёдра — как будто оно помнило моё тело, даже если я уже не помнила себя.

Свадебное платье вернулось ко мне.

Но я уже не была той восторженной девушкой, полной грёз о будущем счастье, для которой его шили.

Мать смотрела на меня так, будто я была дорогой вазой, которую уронили, склеили наспех и теперь надеялись продать как целую. Её глаза бегали по мне — оценивающе, лихорадочно, ища трещины, которые можно скрыть, изъяны, которые можно замаскировать. Но она не видела, что трещины не на поверхности. Они внутри.

Отец всё время косился на герцога. Я видела это краем глаза — как он поворачивает голову, как смотрит на него, как тут же отводит взгляд, словно боясь, что герцог заметит.

Отец не понимал, что делать с этим мужчиной. Как с ним говорить. Как себя вести. Он привык иметь дело с теми, кто ниже его по статусу, или с теми, кто любит его деньги. А герцог был выше. Намного выше.

Герцог стоял у окна. Спиной ко всем. Руки его были сложены за спиной — спокойно, уверенно, как у человека, который не спешит, потому что знает: время работает на него. Свет из окна падал на его плечи, на тёмную ткань камзола, на тёмную прядь, которая выбилась из причёски и упала на воротник. Он не смотрел на меня. Не смотрел на родителей. Не смотрел ни на кого. Как будто давал мне хотя бы подобие достоинства в комнате, где его у меня забрали по кускам.

Когда Лидия закончила, она отступила на шаг и тихо сказала:

— Готово.

Голос её был таким тихим, что я едва расслышала. Но в этом тихом голосе было что-то — не жалость, нет. Что-то похожее на уважение. На признание. На то, что она видела, через что я прошла, и понимала, что я всё ещё стою.

Я посмотрела в зеркало.

На меня смотрела незнакомка.

В белом свадебном платье — том самом, которое шили три месяца, которое стоило состояния, которое должно было сделать меня графиней Эмери. С распухшей щекой — красной, горячей, всё ещё пульсирующей от пощёчин. Без прежней жизни — той, которая кончилась у алтаря, когда жених разжал пальцы.

И всё же…

Я почему-то не выглядела смешной.

Сломанной — да. Уставшей — да. Испуганной — да. Но не смешной. Не жалкой. Не той, над кем смеются.

— Нужно припудрить ее щеку! И… нужно раздобыть вуаль… — занервничала мама.

Я стояла в платье, которое должно было сделать меня счастливой, и была несчастна.

Глава 29

И в этом несчастье было что-то другое. Что-то, чего я не могла назвать. Как будто всё, что у меня отняли, оставило после себя не пустоту, а что-то твёрдое. Что-то, на что можно опереться.