Пленница дракона. Вылечить убийцу мужа

Глава 18. Дракон

Если бы. Люди жили в мире «если бы». Я жил в мире «есть». Факты. Кровь. Голод. Холод. Злость.

«Скажите ему… Я готова на всё… Я готова родить ему нормальное дитя!» — шептала мать посланникам отца. Она падала на колени, просила прощения, умоляла. Наверное, это передавали отцу. Но ему было все равно. Я не знаю, что творилось у него в голове, но каждый раз мать надеялась, что ее заберут.

— Вам нужно учиться взаимодействовать с людьми, — объяснял наставник. — Если человек плачет, вам нужно подойти к нему, спросить в чем дело и утешить его. Сказать, что все будет хорошо. Видите, плачет служанка? Подойдите и спросите у нее, что случилось. Давайте, смелее… Девушка со слезами на глазах несла корзину слив для соуса. Она остановилась перед дверью, растирая руками глаза.

— Что случилось? — спросил я, стараясь подражать интонации наставника.

— О, мой господин. Все в порядке, — прошептала она.

— Нет! — в моем голосе слышалось раздражение. — Что случилось! — Гамель, один из слуг, — прошептала она, испугавшись моего тона. — Он ударил меня и… вам рано еще о таком знать… Но… Он всегда так со мной ведет… Я… я ненавижу его… Но я ничего не могу сделать… Я не стал говорить, что все будет хорошо. Я искренне не понимал, зачем говорить, а не делать? Как может быть все хорошо, если это просто слова? Наутро Гамеля нашли мертвым. — Господин! Зачем вы так? — задохнулся учитель, когда я стоял над телом. — Вам нужно было просто утешить служанку. Сказать, что все будет хорошо!

— Я сделал лучше. Я сделал ей хорошо. Он больше ее не тронет, — ответил я, беря белоснежный платок из рук учителя и вытирая пальцы. — Разве я поступил неправильно?

Раньше я думал, что я неправильный. В тот момент я подумал, что люди такие же, как и я. Они предпочитают делать вид, что им не все равно.

В тот день, когда пришла новость о том, что отец женится второй раз, мать слегла. Она больше не вставала до самой смерти. Ее громкие крики и истерики превратились в тишину.

— На похоронах принято стоять низко опустив голову. Вы должны показывать скорбь, — шептал наставник, когда мать уносили в склеп.

Мне было все равно, куда ее уносят. Но впервые я почувствовал что-то похожее на радость. Да, именно то, что люди называют радостью. Не будет тех истеричных криков. Вместо них будет тишина.

И вот теперь, спустя столько лет, я снова сыт.

Глава 19. Дракон

Впервые за долгое время желудок не скручивала ледяная спираль голода. Хоть меня и кормили, как человека, даже с какими-то изысками, но я находил это отвратительным. Только злое упрямство заставляло меня есть эти прожаренные ломтики мяса, зная, что они продлевают мою жизнь.

Человеческая плоть, горячая, солёная, пахнущая страхом и сталью, уняла древний зуд в костях. Можно было бы обойтись стадом, но их кровь была пресной, как вода из колодца.

А их кровь… Их кровь пела. Я вытер рот тыльной стороной перчатки, чувствуя, как антимагический яд в боку наконец-то перестал выжигать плоть. Рана, испещрённая белёсыми трещинами, пульсировала реже. Магия подавления отступала, оставляя лишь глухое, непривычное тепло под рёбрами.

Процесс остановился. Но силы у меня поубавилось.

Проклятая рана продолжала течь кровью, а я понимал, что она сама не заживет. Такие раны сами не должны заживать. Чтобы беглеца проще было найти по следам крови. К тому же, истекающего кровью беглеца выследить и найти было намного проще.

Мне нужна целительница. Именно поэтому я оставил ей жизнь.

Она лежала в траве, бессознательная, свернувшаяся калачиком. Мантия целительницы, когда-то белоснежная, теперь была бурой от грязи и чужой крови. Волосы рассыпались по влажной земле, переплетаясь с корнями и опавшей хвоей.

Я смотрел на неё и ждал, когда внутри дрогнет привычная пустота. Когда появится раздражение. Или скука. Или желание убрать препятствие.

Но вместо этого кожа на запястьях покрылась мурашками. Воздух вокруг неё был другим. Плотным. Наэлектризованным. Она пахла озоном, полынью, сухой бумагой и чем-то ещё… Чем-то, что заставляло моё сердце, спящее под рёбрами веками, делать редкие, тяжёлые удары. Тук. Тук. Тук. Слишком ритмично. Слишком гулко.

Я шагнул ближе. Сапог утоп в грязи, но я не заметил. Присел на одно колено. Её дыхание было сбивчивым, неглубоким. Губы запеклись, на подбородке — моя кровь. Та самая, что я оставил на ней, когда прижал её к себе. Я хотел увидеть, сломается ли она, когда чужая воля войдёт в её лёгкие.

Глава 20. Дракон

Она не сломалась. Она боролась. Даже когда печать медикуса выжигала ей нервы, даже когда колени подкашивались, она шла на меня. С жалким куском стали в руке.

С яростью, которая была ярче любого заклинания. Это было… ново. Люди обычно молили. Или замирали. Или пытались бежать. Она же смотрела на меня так, будто я был просто ещё одной раной, которую нужно вскрыть.

Я протянул руку.

Моя магия, обычно тяжелая и дробящая, как удар тарана, вдруг стала… текучей. Она тянулась к ней.

К той точке на её запястье, где горела печать. Клятва Ненасилия. Я чувствовал её структуру: жесткие узлы, запретные петли, магия, вплетенная в нервную ткань.

— Мне придется забрать тебя, — произнес я, словно она меня слышала.

Я убрал руку. Сжал кулак, чувствуя, как ногти впились в кожу перчатки. Из моей спины с болезненным треском одежды вырывались крылья. Я чувствовал их боль, их взмах.

— Ты не против немного полетать? — произнес я вслух, хотя она уже не слышала. Слова повисли в тумане, тяжелые, как свинец.

То, что я подарил ей жизнь, не было милосердием.

Милосердие — человеческая слабость, которой я не обладал. Это был расчет. Если она умрет, я не смогу залечить рану.

Я снова стану тем, чем был: машиной, идущей по костям, эхом истерик в ледяных коридорах. А я не хотел возвращаться в пустоту. Я не хотел снова слушать, как мир сводится к крикам о выродке. Я хотел видеть, как она смотрит на меня. Как сжимает челюсти. Как пытается убить меня дрожащими руками. Это раздражало. Это было… живо.

Я поднял её на руки. Она была неприлично лёгкой. Голова упала мне на грудь, дыхание коснулось разорванного камзола. Я запахнул плащ, закрывая её от холодного ветра и тумана.

Не знаю, зачем я это сделал. Быть может, мне проще было не смотреть на нее. И я укрыл ее не от ветра, а от себя.

Я усмехнулся. Странное чувство.

Я поднялся в воздух. Я нес ее в единственное убежище, где не было карт, стражи и криков. Только камни, огонь и тишина. Теперь там будет её голос. Её шаги. Её ненависть.

Пустота внутри всё ещё стояла неподвижно. Но впервые за много лет в ней появился запах. Запах горьких трав, жизни, ненависти, страха и цветов. И я позволил ему остаться.

Глава 21. Дракон

Камень цитадели помнил мои шаги.

Холодный, выщербленный ветрами и временем, он впитывал эхо моих детских босых ног так же, как теперь впитывал тяжёлый, ритмичный стук сапог, несущих её.

Портал во дворе лежал грудою осколков, словно разбитая чаша.

Я вспомнил, как ладонь врезалась во вторую печать в главном зале. Звук не был громким — он ушёл в фундамент, в жилы горы. Магия треснула, выпуская наружу накопленный веками холод.

Я стёр все узлы. Все входы, кроме неба. Теперь только крылья могли пересечь эту границу. Пусть ищут. Пусть задыхаются в тумане у подножия, ища способ проникнуть сюда.

Целительница была неестественно лёгкой.

Кости, обтянутые тканью, пропитанной грязью, озоном и моей кровью. Видимо, она еще плохо ела. Главное, чтобы не умерла.

Её дыхание задевало разорванный край камзола — короткое, горячее, прерывистое.

Я нёс её по коридорам, где когда-то эхом отдавались истерики матери, а теперь стояла только гулкая тишина.

Дверь в гостевую спальню поддалась с глухим стоном, выпуская запах старого дерева и сухих трав.

Сами слова «гостевая спальня» звучали как издевка. Здесь никогда не бывало гостей. Только я, мать и слуги. Ни разу отец не переступал порога этой цитадели. Ни разу сюда не приезжали люди.

О ней все забыли. А может и помнили, но просто предпочли вычеркнуть ее из памяти.

Раз в две недели здесь появлялась еда. Старое заклинание связывало погреб моего отца и эту цитадель. Однажды я своими глазами увидел, как посреди погреба появляются мешки с едой. Несколько яблок выкатилось мне под ноги. А деловитые служанки начинали раскладывать еду по полкам.

Я смотрел на первую гостью, которая переступила порог этой мрачной цитадели, и решил положить ее на кровать.

Перина прогнулась под её весом. Мантия целительницы, когда-то ослепительно белая, теперь напоминала карту боёв: пятна копоти, тёмные разводы, въевшаяся дорожная пыль. Я поправил край плаща, прикрывая её плечо. Не из жалости. Чтобы холод не забрал то, что должно было вылечить меня.

Мои покои встретили меня запахом пыли и остывшего металла.

Я подошёл к зеркалу в потускневшей бронзовой раме.

Пальцы нашли защёлки на затылке. Щелчок. Лязг. Тяжёлая железная коробка отделилась от черепа, и я вдохнул воздух впервые за недели. Он был резким, пыльным, но своим. В отражении на меня смотрели глаза, которые не умели лгать. Тёмные, с вертикальным зрачком, ушедшим вглубь радужки. Лицо, которое называли безупречным, ничуть не изменилось за годы заточения.

Я бросил маску на стол. Металл глухо стукнул о дуб.

Одежда пахла дымом, потом и ржавчиной. Я содрал её, не торопясь. Каждый слой снимался, как старая, приросшая кожа.

Я зажал рукой рану.

Зеркало шептало. Или это шептал старый камень стен, помнящий голоса, которые пытались вылепить из меня человека?

Глава 22. Дракон

Я достал чистую одежду, постиранную магией, и надел на себя. Кровь продолжала течь из раны, а я свернул комком старую рубаху и привязал ее к себе поясом от халата.

Такие раны не лечатся зельями. Они лечатся магией. Руками, которые вбирают в себя боль.

Ком рубахи стал намокать от крови и тяжелеть. От раны по телу расползался неприятный холод, застывая в жилах.

Я был ужасно зол. Это было так неожиданно. Тот лейтенант. Это он вонзил в меня кинжал. И через секунду заплатил за это жизнью.

Я упал в кресло, узнавая знакомый скрип. Слабость тянула меня, а я хрипло дышал, пытаясь убедить свое тело в том, что это всего лишь усталость.

Мой взгляд смотрел на дверь, к которой вели следы в виде густых капель крови. Надо встать и проверить, как поживает целительница. Может, она уже пришла в себя? И тогда он сможет меня подлечить.

Только я прикрыл глаза, как вдруг память воскресила голос. Голос старого учителя.

«Вы должны научиться подражать людям! Проявлять заботу, интерес, сочувствие!» — твердил учитель, раскладывая на столе картинки.

Я знал их наизусть. Я знал, что нужно сказать, как повернуться и что ответить. Не такая уж и сложная эта наука. И я уверен, что если это будет нужно, я смогу сыграть любую эмоцию. Но зачем?

«Но я не чувствую сожаления, — отвечал я тогда, глядя на собственные руки. — Зачем мне кого-то обманывать?»

«Понимаете, люди не любят тех, кто сильно отличается от них», — вздыхал Берент, потирая переносицу.

Я помнил этот разговор. Он всплывал всегда, когда я видел в магическое зеркало, как аристократы кивали, улыбались, плакали на похоронах, а на следующий день смеялись над теми же самыми покойниками за вином.

«Скажи мне, Берент. Разве люди всегда испытывают сожаление? Разве они всегда испытывают радость, когда её показывают? Разве это не лицемерие? Ты учишь меня лицемерию. А может, люди такие же, как и я? Может, они просто умеют показывать любовь, заботу, интерес? Но на самом деле они их не испытывают? Ты не думал о том, что они такие же, как и я?»

Старый учитель тогда замолчал надолго. Огонек от свечей дрожал в его уставших глазах.

«Как бы вам ответить на ваш вопрос… — он растёр переносицу. Я знал его жесты. Иногда даже повторял их, потому что находил их забавными. — И да, и нет. Некоторые чувства людей бывают искренними. Некоторые — нет. Но мир держится не на искренности, а на соглашении не срывать друг с друга маски».

Однажды я обнаружил интересную особенность. Я безошибочно определяю слабости человека. Те болезненные точки, куда можно ударить невинной фразой, словом или даже жестом. И в этот момент человек теряет над собой контроль.

Это было даже забавно.

Я сидел и думал. Какую маску я должен примерить для нее? Для учителя у меня была маска прилежного ученика, а иногда и не очень. Для слуг у меня была маска господина. Для матери — маска заботливого сына. И она не верила мне. Даже когда я с подачи учителя шел к ней и пытался проявить заботу.

Маска влюбленного? Было бы забавно.

Этому я научился у моего отца. Я видел стопку писем, в которых он признается в любви жене, говорит, что нужно подождать еще немного… Она берегла их, верила каждому слову. Но на самом деле отец уже подыскивал себе новую невесту.

Что ж, можно попробовать. Женщины многое готовы простить за любовь. Можно сказать, что это слово часто является оправданием.

Но пока торопиться не будем. Мне же она нужна только для того, чтобы залечить рану? А потом я, скорее всего, убью ее. К тому же я даже не знаю ее имени. Оно мне ни к чему.

Глава 23

Сознание вернулось не рывком, а медленно, словно кто-то размешивал тьму в голове, добавляя в неё сначала запахи, потом звуки и только затем — свет.

Я открыла глаза.

Потолок из грубого, потемневшего от времени дуба. Балки, уходящие в полутьму. Пахло сосновой смолой, старой пылью и чем-то сухим, металлическим. И этот запах, казалось, въелся в камень стен.

Я села, и тело отозвалось тупой ломотой.

Взгляд скользнул вниз.

Мантия целительницы — когда-то безупречно белая, символ статуса и обета — теперь напоминала полотно из грязи и крови.

Бурые разводы, запёкшаяся грязь на подоле, на сапогах застыла корка и засохшие капли, тёмные, как ржавчина.

Сумки не было. Ни флаконов, ни скальпелей, ни даже пустой фляги. Только я, незнакомая комната и эта тишина, плотная, как вата, давящая на барабанные перепонки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.