- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
— Не ждите благодарности, миледи. За ненужное спасение не благодарят. Лучше думайте о своих ногах. Неизвестно, когда вы в следующий раз на них встанете.
Красавец, которого я только что вытолкнула из-под падающей каменной арки, смотрел на меня сверху вниз. Он побледнел, но его бирюзовые глаза были лишены всякого сочувствия. В них читалось лишь раздражение.
Где-то подо мной, в складках вишневого бархата, растекалась кровь. Я чувствовала ее тепло. Видела, как густая алая нить ползет по белому камню, впитываясь в золотую пыль, осевшую после грохота.
Я попыталась что-то сказать. Губы шевельнулись, но из горла вырвался лишь хрип. Боль еще не пришла. Пришло онемение. Страшная, всепоглощающая пустота ниже пояса.
Сердце билось где-то под ключицами, словно испуганная птица, ищущая выход из слишком тесной клетки. В ушах звенело, но сквозь этот звон я отчетливо услышала одно слово:
— Дура.
Уголки его губ опустились вниз, а темные брови нахмурились. Я едва не потеряла сознание. Гул толпы заполнял все внутри, словно жужжащий рой.
— Помогите! Арка упала на девушку! Целителей! Быстрее! — кричали вокруг, и этот шум, казалось, доносился со дна глубокого колодца.
Толпа собиралась вокруг нас. Дамы охали, прижимая к губам кружевные платки, мужчины бледнели и пятились назад, боясь запачкать лакированные туфли чужой кровью и пылью. Кто-то бросился поднимать обломки, кто-то орал, что их нельзя трогать. Что сделают только хуже.
Красавец даже не посмотрел в сторону зевак. Он смотрел только на меня.
И вдруг его лицо исказилось. Не от боли. От злости. Холодной, хищной злости.
— Дура, — сказал он. Тихо. Четко. Каждое слово падало на меня тяжелым камнем. — Просто дура!
— Да как вы смеете, — простонала я. — На моем месте сейчас лежали бы вы…
— У меня бы даже синяка не осталось! — резко, почти с рычанием ответил незнакомец. — Эта конструкция сломалась бы о меня. В худшем случае испортила бы мне настроение.
Его руки, лежащие на обломках камня, вдруг изменились.
Кожа потемнела, покрылась жесткой, темно-синей чешуей. Мышцы на его предплечьях вздулись, чешуя вспыхнула тусклым светом.
Он легко, почти небрежно приподнял многотонную арку, которая придавила меня, словно она весила не больше сухой ветки.
Толпа замерла. Кто-то вскрикнул.
Но он не слушал. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах горел огонь древнего, опасного зверя.
— Дура, — повторил он, словно выплюнул это слово мне в душу.
— О, боги! Бедная девочка! — всхлипнула дама в зеленом бархате, падая на плечо своего спутника. — Какой ужас! Фред, давай пойдем домой! Я не могу на это смотреть!
— Вы это видели? Она спасла герцога! — шипели в толпе. — Просто толкнула его и… не успела отскочить…
— Бедняжка не знала, что он — дракон! Что его предок руками крушил башни!
Герцог резко повернул голову в сторону толпы, а потом бросил на меня взгляд, полный гнева и раздражения.
Но я не могла думать о его гневе. Меня накрывала тошнота. Холодная, липкая. Я пыталась пошевелить пальцами ног, послать им какой-то сигнал, приказ, мольбу. Ничего. Тишина. Мертвая, звенящая тишина.
В воздухе висела золотая пыль от разрушенной лепнины. Она садилась мне на ресницы, на губы, оседала на вишневом бархате платья, которое мама утром назвала “последним приличным шансом нашей семьи”.
Смешно. Этот шанс оказался последним во всех смыслах.
— Лекаря! — заорал кто-то. — Немедленно лекаря!
— Не трогайте ее! Спину не трогать!
И тут мир взорвался белым.
Ослепительные вспышки магических камер били со всех сторон, выжигая сетчатку. Я хотела закрыть лицо, поднять руку, отгородиться, но пальцы лишь слабо дернулись в стороны. Тошнота подступила к самому горлу, пахнущему медью.
— Флорис Моллард!
Голос матери прорезал гул.
Она пробивалась сквозь толпу, сжимая в руках два стакана с пуншем.
Увидев меня, ее пальцы разжались. Хрусталь разбился о мрамор. Сладкий, приторный запах ягод и вина смешался с запахом моей крови, и меня едва не вывернуло.
Я впервые за этот день обрадовалась. Вот она. Сейчас она упадет на колени. Сейчас обнимет меня. Сейчас скажет хоть что-нибудь теплое… Мне сейчас так плохо… Мне так нужна поддержка.
— Флорис Моллард! — закричала мать, и в ее голосе не было ни капли любви. Только чопорное возмущение. — Как тебе не стыдно лежать на полу! А ну… А ну быстро вставай! Здесь аристократы! Женихи! Король!
Она рывком обернулась к толпе, раскидывая руки, словно пыталась закрыть меня собой от чужих глаз.
— Прошу вас, не смотрите! — взвизгнула она.
Она повернулась ко мне, и ее лицо исказилось от ужаса.
— Флорис! Если ты немедленно не встанешь… Ты испортишь себе репутацию! Не хватало еще позора на нашу семью! Немедленно поднимайся!
Вспышки камер били в глаза. Мир превратился в комок тошноты, застрявший в горле.
— Как вы смеете снимать ее! — мать заметила репортеров. — Уберите ваши вспышки! Это не новость для первых полос!
Она подлетела ко мне, впилась ногтями в мое плечо, пытаясь дернуть меня вверх.
— Быстро вставай! Иначе завтра ты будешь на первой полосе! Хватит позорить семью!
— Отойдите, мадам! — грубый голос заставил мать замереть. — Быстро в сторону! Пропустите лекаря!
— Какой лекарь? Зачем лекарь? — мать огляделась, ее глаза бегали, не в силах сосредоточиться на сути.
— Мисс, — надо мной склонилось старое, морщинистое лицо. От него пахло лавандой и чем-то горьким, аптечным. — Сейчас мы постараемся оказать вам помощь… Потерпите… Хорошо?
Мир плыл. Золотая пыль кружилась перед глазами.
— Прошу вас. Постарайтесь не терять сознание, — бормотал старик, его руки, светящиеся слабым голубым светом, зависли над моим позвоночником. — Держитесь, мисс…
Охрана в праздничных ливреях, наконец, очнулась и начала оттеснять гостей, создавая коридор.
— Нет! Не вздумайте задирать ей юбку при всех! — пронзительный визг матери разрезал воздух. Она пыталась встать между мной и целителями, распухшая от важности и паники.
— Леди! Прошу вас! Успокойтесь! Вы… вы мешаете! Вы сами гробите свою дочь, мадам! Кто-нибудь! Оттащите ее! Здесь каждая секунда на счету!
— Нет! Я не позволю! Ей еще замуж выходить! — мать оттолкнула лекаря, ее лицо было красным, вены на шее вздулись. — Вы что? Хотите опозорить будущую невесту! Это мне, а не вам выдавать ее замуж! Мне!
Глава 1
Старый лекарь рявкнул на охрану. Двое крепких мужчин схватили мать под руки. Она дергалась, визжала, требовала прекратить, но ее голос потонул в гуле толпы и треске магических камер.
— Режьте платье! — скомандовал доктор, падая на колени рядом со мной. — Потерпите, мисс… Просто потерпите… Все будет хорошо. Я понимаю, что это позор… Но жизнь… Она ведь намного дороже мнения людей, правда?
Он выдохнул это так сухо, словно произносил заученную молитву, в которую сам давно не верил. Лезвие ножа рассекло тяжелый вишневый бархат. Холодный воздух коснулся кожи, и я задрожала.
— Вы… вы что-нибудь чувствуете? — спросил доктор, его пальцы скользили по моей спине, оставляя за собой жгучий след целительной магии. — Сейчас?
— ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО!!! — завизжала мать где-то вдалеке.
Я с трудом разлепила веки.
— Чувствуете? — повторил целитель, и в его голосе появилась та самая страшная, жалкая надежда.
— Нет… — прошептала я. Голос звучал чуждо, словно доносился из другого конца комнаты.
— Вы портите репутацию дочери! — доносился истеричный крик из-за спин охранников. — Не смейте!
— Так, кровь остановили… Кости… Кости срослись, — бормотал лекарь, его руки светились все тусклее. — Мисс… Попробуйте пошевелить ногой…
Я послала приказ. Я кричала им, моим ногам, умоляла их: шевельнитесь, хотя бы пальцем, хотя бы мышцей.
Ничего. Пустота. Словно ниже пояса ничего не было…
— Плохо дело, — доктор откашлялся, отводя взгляд. Его руки дрожали. — Повреждение слишком тяжёлое… Позвоночник… Обычной магии здесь недостаточно. Без сильного восстановителя она вряд ли сможет ходить. Позвоночник… Наша магия тут бессильна… Вряд ли она сможет ходить…
Я закрыла глаза.
Это был конец. Приговор, подписанный не судьбой. В этом мире, где репутация значила больше жизни, у меня не было даже матери. Была только женщина, которая сейчас торговалась с лекарями из-за задранной юбки.
И был герцог, которому я спасла жизнь, и который смотрел на меня с той самой брезгливостью, с которой смотрит человек, которого втянули в чужие неприятности.
Слезы выступили на глазах, а я поняла, что зря… Зря я бросилась спасать незнакомца… Зря я испугалась за его жизнь… Но я ведь… Я ведь не знала! Я всего пять лет в этом мире, и много чего еще не знаю…
Я судорожно задышала, словно воздуха стало не хватать.
У меня ведь было всего две секунды, чтобы решиться… Две секунды… Мне некогда было думать…
— Нужны носилки, — тихо сказал лекарь. — И полная неподвижность. Спину нельзя сгибать. Ее лучше доставить в дворцовый лечебный корпус.
— Нет, — резко сказала мама, подлетая к нам.
Лекарь поднял голову, удивленно моргнув.
— Миледи?
— Домой. Ее повезут домой!
— Но во дворце есть все необходимое… Может, мы еще успеем ей помочь!
— Домой! — голос мамы сорвался на визг. — Вы хотите, чтобы весь город видел, как мою дочь несут через столицу? Чтобы ее имя полоскали на каждом углу? Вы уже достаточно опозорили ее этим… этим… вашим раздеванием! Как мне теперь выдавать ее замуж?!
— Ее состояние может ухудшиться в дороге! — повысил голос лекарь.
— Хуже уже некуда, — сказала мама. — Я — мать. И я решаю, что для моей дочери лучше, а что нет!
Молчание обрушилось на павильон, такое тяжелое, плотное, что даже камеры перестали щелкать. Воздух вдруг стал ледяным. Или просто слезы показались мне слишком жаркими.
А потом одна камера все же щелкнула. Звук был громким, как выстрел.
Мама вздрогнула и обернулась.
Только сейчас я осознала, что все это время, пока лекари суетились, пока мать торговалась за мою репутацию, герцог не отходил.
Он стоял рядом. Его рука, все еще покрытая темно-синей чешуей, лежала на краю каменного обломка. Он не просто стоял. Он удерживал тяжесть. Тонну, две, три камня, который уже сделал свое дело, раздавив мою жизнь.
Мне вдруг захотелось его ненавидеть. Очень. До дрожи, до скрежета зубов. Ненавидеть за то, что он — дракон. За то, что в его глазах не было ни капли благодарности. За то, что его тело было крепче камня, а мое хрупкое, как стекло.
Но ненависть требовала сил. А сил не было. Была только звенящая пустота внутри и холодный мрамор под спиной.
Он держал арку одной рукой. Камень крошился под его пальцами.
Не от тяжести.
От того, как сильно он сжимал его.
— Я не знала, что вы дракон, — сказала я.
Глава 2
Голос получился тихим и хриплым. Не знаю, зачем я вообще стала оправдываться. Может быть, хотела, чтобы он понял: я не бросалась под арку ради благодарности. Я думала, что спасаю человека.
Герцог долго смотрел на меня, а затем его взгляд скользнул к матери, которая что-то яростно доказывала лекарю, то и дело повторяя слова «репутация» и «замужество».
Его лицо стало ещё холоднее.
— Сразу предупрежу, миледи: таким способом замуж не выходят.
Я даже решила, что ослышалась.
— Что?
— Я не собираюсь жениться на женщине исключительно потому, что она совершила у меня на глазах подобную глупость.
Несколько секунд я просто смотрела на него. Потом внутри вспыхнуло что-то горячее. Настолько горячее, что даже холод каменного пола перестал ощущаться.
— Да что вы за невыносимый человек?! — выдохнула я. — Почему вы вообще решили, что я собиралась за вас замуж? Я даже не знала, кто вы!
Его бровь едва заметно приподнялась.
— Тогда, полагаю, вы рассчитывали на щедрую награду?
— Я ни на что не рассчитывала!
Голос сорвался. Перед глазами снова поплыло, но я уже не могла остановиться.
— Я увидела, что арка падает. У меня было две секунды. Всего две! Я просто хотела спасти вам жизнь!
Он замер.
Всего на мгновение. Но его пальцы сильнее стиснули край каменного обломка, и тот с сухим хрустом раскрошился в его ладони.
— Мою жизнь не требовалось спасать, — произнёс он наконец.
— Теперь я уже поняла.
Он посмотрел на меня. В его глазах больше не было вертикальных зрачков, но глубина их казалась бездонной, холодной и древней. В них читалось не сочувствие. Сочувствие было бы оскорблением. В них читалось презрение.
— Именно поэтому благородным девушкам не следует бросаться под падающие арки ради незнакомых мужчин, — произнес он. Его голос был ровным, но я чувствовала, как он вибрирует в воздухе, заставляя кожу покрываться мурашками.
— В следующий раз сначала попрошу у вас родословную, — простонала я, закрывая глаза от накатывающей слабости.
Лекари начали осторожно перекладывать меня на жесткие носилки. Каждое движение отдавалось в позвоночнике тупым, огненным ударом, а ниже пояса продолжала звенеть тишина.
— Следующего раза не будет, — отрезал герцог, отпуская арку.
Все обрушилось на то место, где я только что лежала. Каменная крошка смешалась с моей кровью.
— Согласна, — выдохнула я, кашляя пылью. — Этот вышел неудачным.
Я была тяжелой для самой себя. Грузом, который нужно было куда-то деть.
Мама шла рядом, ее пальцы нервно дергались, пытаясь поправить мне волосы, убрать пылинки с плеча.
— Не плачь, — шептала она, ее голос дрожал, но не от жалости. — Только не плачь. Девушки хорошего рода не рыдают перед толпой. Смотри в сторону. Нет, не туда. Там газетчики. Подбородок выше.
У входа в павильон вдруг поднялся шум. Толпа зашелестела, расступаясь, словно трава под косой. Все разом склонились в поклонах.
— Его величеству уже сообщили об инциденте. Его величество хочет видеть эту мужественную девушку! — прогремел глашатай.
Старый король стоял у края красного ковра. Маленький, сухой, в темно-синем мундире, увешанном орденами. Он смотрел на разрушенную конструкцию, на обломки, на герцога, стоящего неподвижно, словно статуя, и, наконец, на меня.
— Господи, волосы… Кто-нибудь, шпильку! Дайте мне шпильку! Вы же видите, что у нее растрепалась прическа! — засуетилась мать, ныряя в сумочку.
Король подошел ближе. Вспышки камер снова забили по глазам. Он что-то тихо сказал мужчине в золотом шитье, и тот, кивнув, громко, на весь павильон, произнес:
— Его величество восхищен подвигом этой девушки!
И все. Просто восхищен. Король кивнул, развернулся и зашагал прочь, сопровождаемый свитой. Ну да, а что я ждала? Слез сострадания? Королевского указа о пожизненной пенсии?
Я была просто эпизодом. Случайностью, которая не стоила потери королевского времени.
— Ой, пустите! — послышался голос матери. Она очутилась рядом со мной, пока я лежала на носилках. Ее теплая, мягкая ладонь гладила мою руку.
Но самое страшное было не в том, что она гладила меня.
Самое страшное было в том, что она не смотрела на мое лицо. Ее глаза смотрели через мое плечо — прямо в объективы магических камер, выбирая ракурс, где ее профиль и моя «трагедия» смотрелись бы наиболее выгодно для газетных утренних выпусков.
Герцог смотрел на меня.
И в его взгляде не было благодарности.
Только холодная, злая усталость человека, которому только что навязали чужую трагедию.
Глава 3
Носилки качнулись, и меня затошнило. Желудок подкатил к самому горлу, но я не почувствовала этого до конца. Моя нижняя половина казалась чужим, мертвым грузом, который просто везли куда-то в мешке.
Мне казалось, что эта мучительная дорога никогда не кончится. Раньше я могла смотреть в окно. Теперь я смотрела только в потолок.
Только сейчас до меня начало доходить, что моя жертва… Она… Она была напрасной. Герцогу ничего не угрожало.
Интересно, он хотя бы спросил, куда меня увезли?
Мысль появилась сама — жалкая, унизительная. Я тут же попыталась её отогнать, но она уже зацепилась за меня и не отпускала.
Он знал моё имя. Мама выкрикнула его на весь павильон. Он видел, как меня укладывают на носилки. Слышал, что лекарь предлагал дворцовый лечебный корпус, а мама потребовала везти меня домой.
Наверное, он мог бы остановить её одним словом.
Одним.
Ему бы даже не пришлось поднимать каменную арку. Достаточно было сказать охране, чтобы носилки повернули в другую сторону.
Но он не сказал.
Я закрыла глаза, чувствуя, как карета подпрыгивает на очередном камне.
Почему он должен был вмешиваться? Он ясно дал понять: спасать его никто не просил. Я сама бросилась под арку. Сама выбрала. Сама теперь расплачивалась.
Возможно, к этому моменту герцог уже забыл моё лицо.
А я почему-то помнила его слишком хорошо. Бирюзовые глаза. Тёмные брови. Чешую, вспыхнувшую на руке. И то, как легко он поднял камень, под которым навсегда осталась моя прежняя жизнь.
Лучше бы забыла.
И вот карета остановилась. Я почти выдохнула с облегчением.
— У парадного входа наверняка уже караулят газетчики, — шипела мать, идя рядом с носилками. Она говорила тихо, но в ее голосе звенело такое напряжение, словно она боялась, что я услышу и буду осуждать. — Они способны на всё ради снимка. Даже приличия не соблюдают.
— Мадам, нам всё равно, через какую дверь входить, — устало отозвался лекарь. Его дыхание сбивалось. — Главное — не наклонять носилки. Позвоночник должен оставаться неподвижным.
— Конечно, конечно. Я лишь забочусь о дочери.
На последних словах она повысила голос. Так говорят с прислугой, чтобы убедиться, что тебя правильно поняли.
Кухонная дверь со скрипом отворилась.
Ударил густой запах вареной капусты, сырой золы и прокисшего теста. На плите, шипя, булькала единственная кастрюля. Медный чайник, который я помнила блестящим, потемнел у ручки, покрытый жирным налетом. На стене белело прямоугольное пятно — след от второй антикварной полки.
Ту, что была здесь, мать продала вместе с половиной серебра еще прошлой зимой, чтобы оплатить долги отца.
Носильщики развернулись боком. Их плечи задевали косяки.
Я ничего не чувствовала.
Совсем.
Ниже талии меня не существовало. Там, под слоями тяжелого вишневого бархата, лежало чужое тело. Оно было обуто в мои туфли, но оно мне не принадлежало.
— Осторожнее! — одернула мать носильщиков. — Вы сейчас всё разнесёте!
Тот, что нес изголовье, медленно повернул голову. В его глазах не было ни капли уважения к титулу.
— Мадам, мы несём вашу дочь!
— Я вижу, что вы несёте! Но… дверь тоже денег стоит! А у меня нет возможности чинить ее и реставрировать! — ответила мать.
Носильщик промолчал, лишь крепче перехватил жердь.
Меня пронесли по коридору, а я понимала, что будь на моем месте новый диван, мать бы тряслась над ним куда больше.
С высоты носилок дом выглядел как изнанка чужой жизни. Я никогда не видела его снизу, с высоты плинтусов и дверных ручек. И теперь видела всё, что мать так старательно прятала за закрытыми дверями и тяжелыми портьерами.
Обои у пола разошлись по швам, обнажая серую, крошащуюся штукатурку. Кто-то бережно подклеил их мучным клейстером, но сырость уже взяла свое — края снова отвисали, словно мертвая кожа. Потолок над лестницей покрывало бурое пятно от старой протечки. Ковровую дорожку перевернули выцветшей стороной вверх, а на каминной полке, где раньше стоял фамильный фарфор, теперь ютился букет засушенных чертополохов в обыкновенной бутылке из-под молока, украшенной лентой.
После смерти отца некогда роскошный дом не разрушался. Он медленно, по кусочку, сдавался на милость кредиторам, неся все новые и новые потери.
У лестницы носильщики остановились.
— Наверх нести нельзя, — выдохнул лекарь, вытирая пот со лба. — Слишком крутой подъем. Мы можем сместить позвонки.
— Но спальня дочери на втором этаже, — в голосе матери прорезалась паника. Не за меня. За нарушение уклада.
— Приготовьте какую-нибудь комнату внизу, мадам! — раздраженно произнес доктор. — Неужели сложно!
— Внизу у нас только гостиная, столовая и кабинет покойного мужа, — послышался голос матери и шелест ее платья.
Старик посмотрел на нее так, словно видел насквозь.
— Тогда положите дочь в гостиной! — предложил доктор.
— Эм… Где вы сказали? В гостиной? А где я, по-вашему, буду принимать гостей? Вы в своем уме! Гостиная не для этого! — возмутилась мама.
— Тогда в кабинет! — выдохнул доктор. — Надеюсь, вы там гостей не принимаете?
— В кабинет? Но там… там только диван! На диван?
— На ровную кровать, — холодным голосом отозвался доктор.
— У нас нет кровати в кабинете! — снова возмущенный голос мамы разрезал тишину.
— Значит, принесите. Но на второй этаж я запрещаю ее нести! Я вам это как доктор говорю!
Мать открыла рот, но не нашлась с ответом. Она ненавидела, когда реальность не подстраивалась под ее представления о том, как «должно быть».
В итоге меня внесли в отцовский кабинет. После его смерти мать заперла эту комнату. Сначала говорила, что не может видеть его вещи. Потом я случайно узнала, что она начала продавать их по одной. Исчезли глобус, коллекция редких книг, бронзовые часы. На стенах остались темные прямоугольники — шрамы от картин.
Посреди кабинета, на фоне пустоты, наскоро поставили узкую гостевую кровать.
— Покрывало снимите! — вдруг вскрикнула мать, когда носильщики приблизились. — Не кладите её на хорошее покрывало! Там кровь!
Глава 4
Все замерли.
Я посмотрела на белую ткань. По углам были вышиты маленькие голубые цветы. Мать гладила их по вечерам, когда не могла уснуть.
Мелли, наша горничная, молча шагнула вперед, сдернула покрывало и бросила его на стул. Ее голос дрогнул, когда она сказала:
— Сняла…
Меня переложили на матрас. Пружины слабо скрипнули.
Старик велел принести таз с теплой водой, чистые простыни и ножницы. При слове «ножницы» мать побледнела и закатила глаза так, словно собирается упасть в обморок.
— Вы опять будете резать платье?
— То, что от него осталось.
— Но это анвийский бархат!
Лекарь устало потер переносицу. Пальцы у него были в желтых пятнах от алхимических реактивов.
— Мадам, его уже не наденут.
Мать посмотрела на меня. На мгновение мне показалось, что сейчас она поймет. Увидит не платье. Не пятна. Не уничтоженные деньги. Увидит меня.
Но ее взгляд скользнул ниже, туда, где тяжелый вишневый бархат был рассечен до самой талии, открывая неестественно бледную кожу.
— Из него еще можно было бы перешить жилет, — пробормотала она. — Или… или сделать вставки в платье… Рукава…
Лекарь отвернулся. Мелли накрыла меня простыней и помогла ему удалить остатки платья. Я смотрела в потолок. Над кроватью тянулась тонкая трещина. Она начиналась у люстры, изгибалась и исчезала возле стены. Похожая на высохшее русло реки.
Лекарь снова провел ладонями над моей спиной. Его магия была тяжелой, теплой, пахла озоном и нагретым медом. Но ниже пояса по-прежнему ничего не было. Только гулкая, ватная пустота.
— Здесь чувствуете? — спросил он с надеждой.
— Нет.
— А здесь? — надежда в его голосе таяла.
— Нет.
Он сжал мои пальцы.
— Руки?
— Чувствую, — прошептала я.
— Хорошо.
Судя по тому, как напряглись его челюсти, ничего хорошо не было.
Мать стояла возле окна и нетерпеливо скребла ногтем по стеклу. Цок. Цок. Цок.
— Сколько это еще продлится, доктор? — спросила она.
— Осмотр? Недолго, — прокашлялся доктор, снова осматривая мою спину.
— Я спрашиваю не об осмотре. Вы меня не слышите! Я с кем разговариваю!
В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо прикрытого крана.
Лекарь медленно выпрямился. Смахнул с рук слабое голубое свечение.
— Первые дни будут решающими, — произнес он после долгой паузы.
Я повернула голову. Что-то в шее хрустнуло.
— Что это значит? Я вас не понимаю! — воскликнула мать.
Он не смотрел на мать. Только на меня. В его глазах не было ни надежды, ни жалости. Только сухая, профессиональная констатация факта.
— Кости удалось срастить. Кровотечение остановлено. Но повреждены нервные и магические каналы позвоночника. Пока они не угасли окончательно, существует возможность их восстановить.
Внутри меня что-то дернулось. Слабое, судорожное движение.
— Значит, я смогу ходить? — прошептала я, сжимая руками покрывало.