Под нами горела земля
- -
- 100%
- +
— Э, милок, дом дело наживное, а годы идут, — она покачала головой с притворной укоризной. — Вот кончится война — сразу и женись, не тяни. У меня вон внучка в Москве, девка справна, я те скажу…
— Сватать меня будешь, бабань?
— А чего не посватать? Дело хорошее.
Петя рассмеялся, всадил топор в чурбак напоследок, отряхнул руки.
— Как война кончится — приеду, сватай, коли не передумаешь.
Она тоже улыбнулась, и в этой улыбке, беззубой, доброй, не было ни капли той тревоги, что давно уже поселилась в глазах у бойцов. Только у неё самой глаза оставались спокойными, будто вся эта война была где-то далеко, за краем понимания, а не в двух верстах отсюда, за лесом.
Дед Тихон, сосед, приходил чаще по вечерам — посидеть у костерка возле артиллерийской позиции, послушать разговоры, а то и сам что рассказать. Курил самокрутки одну за другой, кашлял, но не бросал, приговаривая, что бросать в его годы уже без надобности.
— Я ить германца ещё в четырнадцатом видал, — сказал он как-то, щурясь на огонь. — Аккурат под Ригой стоял. Так этот германец — тот же самый, только помоложе видом. Такие же сапоги, такая же выправка.
— И как, страшный был? — спросил Никита, подсаживаясь ближе.
— Страшный не страшный, а бил больно, — Тихон пожал плечами. — Только всё одно ушёл потом, тот германец. И этот уйдёт. Земля наша — она чужого долго на себе не держит, выплёвывает рано или поздно.
— Дай-то бог.
— Бог тут ни при чём, — старик усмехнулся хитро. — Тут дело нехитрое: земля большая, а он маленький. Устанет он на неё переть, вот те и весь секрет.
Бойцы посмеивались, но с уважением слушали — было что-то успокаивающее в этой стариковской уверенности. Простой, безо всякой политики и лозунгов, просто вера в то, что беда пройдёт стороной, как проходила уже не раз на его памяти.
В другой вечер Дарья затеяла печь — не для себя одной, а сразу для полурасчёта. Наскребла муки, какая осталась, замесила на воде, испекла лепёшки на поду, и когда бойцы, унюхав запах ещё издалека, потянулись к её избе, сделала вид, что сердится:
— А ну цыц, работники нашлись, только на дармовщинку и горазды.
— Бабань, дай хоть одну, душу отвести.
— Дам, дам, куда деваться. Только сперва воды натаскайте, вон бочка пустая.
Натаскали в момент. Вчетвером, наперегонки, будто соревновались, кто быстрее заслужит угощение, — и потом сидели все вместе на крыльце, жевали горячие лепёшки, пахнущие дымом и золой.
Никита, разошедшись, начал травить байки одну за другой, про МТС, про то, как трактор однажды заглох посреди поля, и председатель три часа его материл на все лады, а он, всё это время сидел под трактором и делал вид, что чинит, лишь бы не попасться под горячую руку.
Дарья смеялась до слёз, хлопала себя по коленям, и в этот момент — с лепёшкой в руке, с закатным светом на лице — казалось, что никакой войны и вовсе нет, что это просто вечерние посиделки, какие бывали здесь испокон веку, до всякого немца, до всякой сорокапятки в окопе на краю поля.
Арсений тоже сидел здесь. Чуть в стороне, но не совсем один. И когда Люда, забежавшая на минуту с чайником, присела рядом, разделить с ним лепёшку, никто из бойцов ничего не сказал, только Петя переглянулся украдкой с Андреем, коротко улыбнувшись одними глазами.
Дарья потом, уже провожая всех, стояла в дверях, глядя, как расходятся по позициям, и вдруг сказала — не грустно, а как-то по-хозяйски, буднично:
— Вы, ребятки, заходите ещё. Мне веселее, когда в избе людно. А то одна да одна — только с Зорькой и разговариваю, а она мне не ответчик.
— Зайдём, бабань, не сомневайся.
Она перекрестила их вслед и закрыла дверь. Бойцы разошлись по своим окопам в темноте, посмеиваясь ещё над последней Никитиной байкой. Сытые, тёплые изнутри от чужого гостеприимства, и никто из них в тот вечер не думал ни о минах, ни о танках, ни о братской могиле за околицей, которой ещё не было и в помине.
Только дед Тихон, оставшись один у прогоревшего костерка, посидел ещё немного, глядя на тлеющие угли, и сказал тихо, самому себе, будто мысль эта пришла к нему против воли, и он не мог её не проговорить:
— Добрые хлопцы. Дай бог им подольше такими остаться…
Но никто его не услышал.
Глава 5
Глава V.
Никита сидел на бруствере, счищая грязь с сапога, и травил Арсению очередную байку, когда в полусотне шагов слева ударило так, что земля дёрнулась под ногами. Обоих сшибло с места, будто кто-то невидимый рванул половик из-под них разом.
— Мины! — заорал кто-то дальше по линии. — Воздух! Ложись!
Второй разрыв лёг ближе. Третий — совсем рядом, за соседним окопом. Осколки прошли над головой с тем самым звуком, который потом снится по ночам.
Арсений вжался в дно окопа, зажав руками голову. Не как учили, не осмысленно, а чисто по-звериному, тело само сделало это раньше, чем разум успел хоть что-то решить. Рядом бухнуло ещё раз. Землёй запорошило спину, и он вдруг понял, что не может разжать руки — пальцы свело так, что даже дышать получалось с трудом.
— Симашко! Живой?! — крикнул кто-то сверху.
Он не ответил. Не мог. Горло перехватило, — и только когда рвануло уже дальше, за деревней, чуть отпустило. Он привалился спиной к мёрзлой стенке окопа.
Его трясло. Крупно, всем телом. Зубы стучали так, что он прикусил язык, и на губах появился металлический привкус крови вперемешку со слюной.
Обстрел продолжался минут двадцать. Немец словно проверял, где у обороны слабые места, — но и этого хватило, чтобы деревня из вчерашней тихой идиллии превратилась в перепаханное, дымящееся пространство. Одна изба горела, соседняя лишилась крыши, а на месте, где ещё утром баба Дарья развешивала бельё, теперь дымилась воронка глубиной в человеческий рост.
Когда стихло, из соседнего окопа вынесли двоих — молодого бойца из пополнения, ещё вчера смеявшегося над байками Никиты, и того, постарше, кто чинил вместе с Петей забор у Дарьи. Первый был уже мёртв — осколок вошёл под каску, сбоку. Второй ещё стонал, зажимая руками живот, и его тащили к санчасти бегом, не церемонясь, потому что каждая секунда была на счету.
Арсений видел это издалека, из своего окопа, и то, что он видел, было совсем не похоже на то, что рисовалось в голове, когда он ещё в тылу представлял себе войну по книгам. Там смерть была величественной, со значением, с прощальными словами, а тут — просто мешок с человеком, которого волокут за руки по грязи, и одна нога у него неестественно подворачивается на каждой кочке.
— Эй, — Никита тронул его за плечо, присел рядом на корточки. — Живой?
— Живой, — выдавил Арсений, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя дрожь никуда не делась, только переместилась глубже, внутрь.
Никита посмотрел на него внимательно, без обычной ухмылки, и на мгновение показалось, что сейчас он скажет что-то серьёзное, но вместо этого хмыкнул и сказал:
— А знаешь, ботаник, ты неплохо держался. Не обосрался хотя бы — уже плюс.
— Спасибо, утешил, — Арсений попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая.
— Да я серьёзно. У нас в третьем взводе один парень, тоже необстрелянный, — так его чуть не пришлось из окопа силой выковыривать, орал благим матом. А ты хоть тихо трясся, культурно.
— Очень смешно.
— А то ж. — Никита толкнул его плечом, не обидно, скорее по-братски. — Ничего, привыкнешь. Я вон тоже в первый раз чуть не обмочился, только не признаюсь никому, кроме тебя теперь.
— А мне отчего признался?
— А потому что ты сам такой же зассанец, как я был. Свои люди. — Он ухмыльнулся уже по-настоящему. — Только учти, ботаник, сестре моей, когда встретишь, про мой первый раз ни слова. Мне перед ней геройствовать положено, старший брат как-никак.
Арсений при этих словах слегка покраснел — сам не понимая почему, — и Никита, конечно, тут же это заметил.
— Оба, — протянул он, прищурившись. — А ты чего покраснел, а? Знакомы уже, что ли?
— Разгружали грузовик вместе, когда она приехала. Только и всего.
— Только и всего, — Никита передразнил его интонацию, явно забавляясь. — Ладно, ботаник, не буду пытать. Только запомни — Людка мне не только сестра, она мне единственная теперь родня, считай, кроме матери. Так что, если кто на неё глаз положит — я тому лично объясню, где раки зимуют, невзирая на чины и звания.
— Да я и не думал ничего такого, — быстро сказал Арсений, чувствуя, что краснеет ещё сильнее.
— Ну да, ну да, — Никита подмигнул с самым невинным видом, поднимаясь. — Верю-верю. Ты у нас вообще про цветочки только думаешь, я же помню.
Он ушёл по своим делам, посмеиваясь, а Арсений остался сидеть, глядя на дымящуюся воронку. Он думал о том мёртвом парне, которого унесли первым, о его лице, о том, что вчера этот парень так же смеялся над байкой про тракториста в погребе, а сегодня его уже нет, и что от человека до мертвеца, оказывается, расстояние в один-единственный осколок.
К вечеру, когда всё стихло окончательно. Лейтенант обошёл позиции, коротко доложил по цепочке: «серьёзного наступления пока не ожидается, но это, по всей видимости, только начало».
— Готовьтесь, — сказал он бойцам сухо, без утешений. — Дальше будет хуже.
Дарья в тот вечер не пекла лепёшек. Изба её уцелела, но стёкла выбило начисто, и она сидела в темноте, забив окна тряпьём. На стук в дверь не отзывалась долго, а когда всё же открыла, лицо у неё было уже не то, что вчера, — постаревшее разом, точно за один этот обстрел она разом прожила ещё десяток лет.
— Заходите, ребятки, — сказала она тихо, без прежней бодрости в голосе. — Только сегодня... Не до печи мне.
Идиллия кончилась в тот день. Надломилась безвозвратно. И даже те, кто ещё вчера искренне верил дедовым словам про то, что земля большая, а немец маленький, теперь смотрели на лес за околицей уже совсем другими глазами.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.