Лирик и Максим

Глава 1, в которой Ника обретает силу

Вечер. Стук дождя по наклонным окнам мансарды. Впереди еще целая вечность — пара часов отдыха. Можно просто слушать, как барабанит дождь, и ничего, совсем-совсем ничего не делать — до того времени, как пропиликает будильник: сегодня опять в ночное. А это означает ходить по пустынным улицам Москвы — неторопливо, будто бесцельно, но на самом деле высматривая источники тьмы. Источники неверные, зарождающиеся. Толком не воплотившиеся. По обнаружении — докладывать в службу. Там знают, что с ними делать. Там разработают план. Дадут задание — терезам. Или оперативникам. А может, и ликвидаторам.

Вечер. Стук дождя по наклонным окнам. Как хорошо ничего не делать. И не думать. Не думать. Не думать — о том, что она больше не оперативник. Что вся ее группа исчезла. Растворилась — во тьме? Или все-таки в Вечности?

Не думать, что когда-то они были легендой — целых три года. Сражались на улицах города. Выезжали в командировки. После выполненных заданий бесцельно бродили по улицам. Заходили в кафешки — поесть и выпить кофе. Обсудить детали и устроить разбор полетов, после чего — обязательно улыбнуться смешным моментам.

Тогда она не понимала, да и не могла понять, ведь такие вещи оценивают потом: как это хорошо, когда ты — сильная. Сильная и сама по себе, и тем, что не одна. Потому что всегда есть, кому прикрыть тебе спину.

…Было, кому прикрыть ей спину.

И сила ее тоже в прошлом.

Стоп. Не думать!

Вечер. Стук дождя — никак, стихает? Впереди целый час отдыха.

— Ника, пора в ночное. Сегодня у тебя старый район. Метро Кропоткинская.

Это дежурный, у него длиннющий список дел. В их числе напоминать ей, выжившей в той драке и потерявшей своих, — о ее нынешних обязанностях. Напоминать, разумеется, по заданию начальника московской службы.

— Есть, Кропоткинская! — Ника отозвалась деланно бодро. Ей не хотелось расстраивать начальника службы, которому наверняка докладывают о ее настроении. У него и так полно забот, а тут она со своей осенней хандрой. — Выхожу через четверть часа.

Отбой.

Вздох облегчения. Теперь переодеться: тренировочный костюм долой, вместо него — джинсы, водолазка и плащ.

Плащ Ника снимала с вешалки быстро, но предельно аккуратно, чтобы не потревожить висящий под ним зонт. Зонт с виду обычный, а на самом деле — амулет-накопитель света.

Если бы она вернулась за ним тогда, в ту смену. Не испугалась глупых примет о том, что нельзя возвращаться. Не отмахнулась: что может случиться? Не понадеялась на свою силу — бьющую через край. Позволяющую реагировать, действовать. Побеждать.

…Если бы.

Ника отвернулась от вешалки с накопителем.

Вышла в ночь.

Все-таки хорошо, что есть служба.

Так думала Ника, идя по тихому московскому переулку — старинные дома, небольшие дворики. Мокрые после дождя скамейки. На одной, поверх старого матраса, возлежал немолодой бомж. Генерировал самые разнообразные амбре: винный перегар. Давно немытое тело. Моча.

Вдыхать букет Ника не стала, прошла мимо и уже направилась было дальше, как…

Девушка так и не поняла, что заставило ее обернуться. Но она оглянулась и оторопела: из бомжа даже не сочилась — текла активная тьма.

«Сивцев Вражек, дом девять. Скамейка во дворе. Активная тьма». — Руки сами набрали сообщение.

«Принято. — Дежурное сообщение в ответ. — Группа уже выехала. Продолжай патрулировать».

«Есть», — набрала Ника.

Она все-таки дождалась бригаду: черный микрик возник бесшумно — точно из ниоткуда. Выхватил фарами скамейку с бомжом. Если тот и хотел уйти, то ему это не удалось: куда его пусть активной, но текучей тьме против активного света — сильного, концентрированного, разящего! Куда против целого отряда оперативников?

…Против отряда.

Ника отвернулась и пошла дальше по переулку. Не думать!

Точнее — думать о другом. О том, как местные патрульные умудрились пропустить активную тьму? Уже матерую, текучую. Может, из-за специфического амбре?

«Тоже мне, патруль в старом районе!» — Ника мысленно усмехнулась.

И вдруг с удивлением и удовольствием почувствовала, как заворочались, ожили мозги — после трех месяцев застоя. Принялись обдумывать ситуацию — вместо того, чтобы впасть в уже привычную отключку отупения.

«На самом деле, — принялась размышлять девушка, — я ведь не знаю тонкостей работы патрульного».

До гибели ее отряда Ника никогда патрульной не была, а потому и соответствующего опыта у нее не было. До сегодняшней ночи ее выпускали на патрулирование только в спальные районы. Туда, где дома и постройки еще не успели пропитаться — ни светом, ни тьмой. Там не было фоновой засветки, а потому все было видно как ладони — хоть зыбкая и зарождающаяся, хоть активная, хоть, упаси свет, разящая тьма. В таком районе кто угодно тьму разглядит, главное, чтобы в нем были зачатки силы. Или остатки, как в случае Ники.

Другое дело — старый район. Дома, отстоявшие сотню, а то и больше лет. Накопившие по крупице тьму ли, свет — неважно! И уже сами их излучающие. Здесь сама земля была пронизана силой, она текла по невидимым обычному глазу каналам и меридианам, — чтобы выйти на поверхность там ли, тут в случае пробоя. Правда, сама Ника пробой никогда не видела, но легенды — жуткие до истошного визга — о пробоях ходили.

…Стоп. Конечно, пробоя!

Там, где полегли ее ребята, случился пробой. Об этом ей потом не сказал никто. Сперва не до того, наверное, было, а потом не стали говорить. То ли пугать не хотели, то ли еще какая причина была. Но: это был пробой. Потому тьма и приняла то обличие, в каком была.

Стоп. Она подумает о пробое, но чуть позже. А пока — мысль.

Мысль — спасительная, острая подобно лучу активного света — пробилась сквозь трехмесячную пелену отупения: в смерти ребят ее вины не было! Она, боевой маг третьей ступени, могла сколько угодно уметь сражаться и побеждать. Но убить всех тварей, неизбежно возникших на месте темного пробоя, было не в ее силах. Да и вообще вряд ли в чьих-то силах. А значит…

Ника остановилась.

«…Ты могла продержаться дольше», — привычно подкатило болото вины и боли.

«Это. Был. Пробой!» — Ника не думая размяла пальцы — чтобы зажечь свет.

И тут же внутренне сжалась: привыкла, что света не будет. Но тот, практически невидимый чужому глазу, появился над ладошкой. Лизнул, повинуясь воле девушки, ближайший фонарный столб. Добрался до светильника: мы с тобой одной крови? И отпрянул. Отпрянул, чтобы привычно обласкать магичку — теплом. Радостью. Счастьем.

Счастьем жить. Действовать. Думать. Именно думать, а не погружаться в болото боли и безразличия.

Сейчас — думать о том, что не только район был причиной того, что этого бомжа до сих пор не засекли. Тьма, поселившаяся в человеке, умеет ставить щиты. Был ли бомж виноват в том, что через него начала развиваться, а потом и действовать тьма, — вот в чем вопрос. У закоренелых алкоголиков трансформация происходит помимо воли. Если в доме не живет хозяин, если дом не охраняется, то его рано или поздно захватят. И скорее всего, это будут силы тьмы, ведь свет куда деликатнее. И добрее к людям.

…Добрее, — вдруг осознала Ника.

Хотели бы Лешка, Ванька или Димка, чтобы ей было плохо? Да ни за что!

Чтобы она мучилась только из-за того, что осталась жить? Чтобы ее существование стало серым и унылым? Чтобы она ползала по городу подобно амебе? Конечно, нет.

Нике оставалось только одно. Ради друзей, отдавших свои жизни — за людей. И за нее. Принять жертву Ваньки — живи, сестренка! — с благодарностью. И жить полной жизнью.

И начать жить можно было прямо сейчас. Например, с перерыва на кофе — в маленькой атмосферной кофейне. Вот этой.

Три месяца Ника не была в кафешках. Сперва не выходила из дому. Потом, понимая, что у нее нет былой силы, начала избегать скоплений людей. Вот и патрулировать ее отправляли только в ночное.

Пора было изменить свою жизнь.

«Перерыв на час». — Ника послала соответствующее сообщение дежурному. Убрала телефон в карман пальто. Толкнула тяжелую дверь.

⠀

Глава 2, в которой Ника находит единомышленника

В этом кафе Ника уже была.

И одна приходила, и с боевыми друзьями.

…Боевыми друзьями. Девушка улыбнулась при мысли о ребятах. А потом и тому, что воспоминание доставило ей не боль — радость. Тихую радость, а еще безмятежность. Будто кто-то очень добрый погладил по голове: все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — повторила Ника сама себе.

Пересекла небольшой зал, автоматически оценив присутствующих. Их было всего двое. Немолодой бармен — обычный человек, таких большинство. В благоприятных условиях может даже покрасоваться хорошими гранями. А вот не в благоприятных…

Ника перевела взгляд на второго человека. Парня лет на пять старше ее, без признаков тьмы — хоть зарождающейся, хоть активной. Света, впрочем, Ника тоже не заметила, даром, что в парне чувствовался стержень. Но может, этот человек не определился именно по причине наличия собственного стержня?

Хотя, это все равно ненадолго, — вдруг поняла Ника. Все рано или поздно делают выбор, ведь человеческие силы не бесконечны. От этого было светло и самую капельку грустно. А еще как-то лирично, что ли.

И это было так странно. Давненько Ника не замечала за собой лирики. Какая, к свету, поэзия в бою? Это всякие писатели и кинематографисты воспевают и увековечивают, причем, потом. То есть после — боя, стычки или драки. Когда другие выстоят.

…Или погибнут.

Тревожно — как показалось Нике — тренькнул колокольчик. В кафе вошли трое. Ближайший к девушке, эдакий шкаф, мазнул походя взглядом — сальным, мерзким. Потом медленно отвернулся и будто в раздумьях принялся осматривать зал. В руках он держал… четки. Просто держал, не крутил. И от него веяло — чем-то таким, нехорошим.

«Сальным и мерзким», — повторила Ника первоначальную оценку.

Весь месяц дежурств девушка старалась держаться подальше от таких типов. Может, и ушла бы из кафе, не закажи уже кофе: от хорошего настроения не осталось и следа.

Наверное, она сдюжит дать отпор, напади эти парни на нее. По крайней мере, будет биться.

Однако биться не пришлось. Неприятный тип наконец сдвинулся с места и пошел, сопровождаемый приятелями-свитой в дальний угол кафешки.

Ника перевела дух. Подумала: что это на нее нашло?

А тем временем парень и его свита добрались до своего столика. Ника не видела, как парень оглянулся и, мерзко ухмыльнувшись, направил на нее четки и раздавил одну из горошин.

Ника тут же провалилась в воспоминания.

…Их было всего четверо — впрочем, как и всегда. А приспешников тьмы — раза в три больше. Как минимум в три. Времени на раздумья, на обдумывание тактики боя не было — он вышел предельно скоротечным: еще миг назад переулок был чист, а в следующий Дима и Лешка уже били чистой силой света носителей разящей тьмы.

Прийти им на помощь Ника не могла. В этом бою Ника и Ваня были напарниками. Их атаковала тьма-воплощенная — жуткого вида гидра. Ника никогда не видела такого обличья тьмы в мегаполисе. И на лекциях о таком не рассказывали. И что делать, когда вокруг тебя столько разящих тьмой щупалец, девушка не знала. Помнила только, как приготовилась умереть.

А потом гидра схватила Ваньку — несмотря на то, что в какой-то момент показалось: парень отрубил ей все щупальца.

Но щупальца отросли снова, и в большем количестве.

Рубила щупальца и Ника. Рубила, пока Ванька ее не откинул — пусть и прямо на другого носителя тьмы. Тот давил и сминал девушку как простой лист бумаги. А Ника все это время смотрела на Ваньку — до тех пор, пока картинка вырастающих, бьющих тьмой щупалец не расплылась у нее перед глазами.

Она не видела, как рядом с побоищем выткался микроавтобус их службы.

А потом и второй.

И третий.

— …Ваш кофе.

Это официант.

— Спасибо. — Ника не успела нацепить дежурную улыбку.

Да и не было у нее на это сил: все шли на то, чтобы не провалиться снова в болото воспоминаний.

— Я… — Официант начал было что-то объяснять.

И умолк: девушка все так же смотрела ему в глаза. Смотрела в глаза постороннему парню, а видела, как пришла в себя в больнице — будто со стороны.

Стояли возле койки терезы — на этот раз сильнейшие представители самого многочисленного подразделения службы. Вопреки названию, в нем подвизались как девчонки, так и парни. Их отличительной чертой было милосердие — ко всем живущим вообще. И к Нике, в частности. Среди терез выделялся, казалось, холодным, но на самом деле концентрированным светом начальник московской магической службы, мощнейший маг Аристарх Демьянович.

— Выздоравливай, — тихо так сказал.

— Выздоравливай, — вторили ему терезы.

Ника тогда ничего не ответила — закрыла глаза. Жить не хотелось, она точно это помнила.

— И все равно выздоравливай, — повторил маг. — Борись. Ради тех, кто погиб, чтобы спасти всех нас.

Ради ребят? Ника открыла глаза.

— Выздоравливай. — Свет мага был все таким же сильным, резким.

И в то же время теплым.

Она тогда осталась жить — сбитым летчиком. Спустя два месяца, когда восстановилось тело, вышла патрулировать город.

А сейчас вот начала шокировать людей.

— …Я?..

Это официант. Стоит, будто загипнотизированный, трясется. От страха? В руках у официанта капучино — бело-кофейная пенка стекает по стенкам кружки. Капает на столешницу.

Ника смотрела сквозь нее — боролась с готовым навалиться болотом отупения и боли. Боролась потому, что отчаянно не хотела туда попадать. Ребята не хотели бы, чтобы она туда снова попала.

— …Ну, чего ты стоишь у девчонки над душой? — вдруг заговорил давешний парень, тот самый, еще до ее прихода сидевший в кафе. — Не видишь, человеку плохо?

«Интересно, как он это понял?» — мелькнула у Ники мысль.

Мелькнула и пропала.

— Ты бы утешил девушку, что ли, — не то сказал, не то плюнул нарочито развязным тоном тип с четками, сидевший за дальним столиком.

Возможно, это были представители золотой молодежи, самая отвратительная каста во Вселенной. Возможно, эти парни просто никогда не получали отпор. Вот и сейчас шкафообразный заводила, похотливо ухмыляясь, направлялся к Нике. При этом он крутил между пальцами четки.

Остальные почтительно-унизительно, точно шакалы, не шли, но такое впечатление, что ползли следом.

Бармена тут же как ветром сдуло. Щелкнул замок подсобки.

— Не можешь утешить, — предводитель шакалов зычно сплюнул на пол, — тогда я за тебя.

Он раздавил одну из «горошин» четок — из нее ливануло тьмой.

«Накопитель, — определила Ника. — И наверняка, эта атака не первая. Прошлой меня и отбросило назад».

Понимание подействовало как ушат холодной воды: болото боли не отступило — исчезло, не оставив даже тягостного послевкусия.

Впереди магички была тьма.

Ника картинно размяла пальцы — хотя могла этого и не делать.

— …Иди к папочке, девонька. — Он еще и штаны принялся расстегивать.

Под потекшие слюни свиты.

Это они зря.

«Не спасешься от доли кровавой», — всплыли из глубин памяти знаменитые гумилевские строчки. Занеслись плетью — светлой, чистой.

Но не достигли цели.

— А ну пшли от нее! — Парень, про которого Ника уже успела позабыть, ударил.

Ударил чистейшим неоформленным стихийным светом.

Глава 3, в которой Ника и Максим патрулируют вдвоем

Мир лежит во тьме.

Служба света противостоит тьме. Ее порождениям.

Бесам — по версии древнееврейской мифологии. Или ракшасам в мифологии индусов.

Неважно, как их называть: и те, и другие не выносят чистого направленного стихийного света. Такого, какой генерируют установки службы. Их еще называют светоизлучателями. Как раз такие были в микриках, выехавших на тот пробой…

— …Пробой? — приподнял парень бровь.

— Пробой, — кивнула Ника.

Осознала, что думает вслух. Впрочем, это было даже хорошо — что-то говорить, пока обезболивает парня. Потому что, судя по обуглившейся коже на руках, ему было сейчас очень и очень больно.

— Свет может сжечь — особенно, если он неоформленный. Сжечь либо место приложения энергии, либо своего хозяина. Ты чудом остался жив. Больше так не делай.

Ника бросила взгляд на кисти рук парня — еще минут десять тому назад черные. А теперь медленно приходящие в норму. И это было странно, ведь она не была врачевателем.

— Если ты объяснишь, что именно не делать, то не буду. — Парень тоже посмотрел на свои руки. Кожа на глазах становилась розовой. — Кстати, я Максим.

У него были серые глаза — цвета грозового неба. Ника заметила это только сейчас, даром, что пока из нее изливался поток сознания, магичка смотрела парню прямо в глаза.

— Я — Ника. — Девушка выпустила руки собеседника: здоров!

— Вот и познакомились. — Грозовое небо точно озарилось солнечным светом. — Так что ты там говорила про устройство ми..?

Парень не договорил. Щелкнул замок — из подсобки появился официант. И — тоненько, противно завизжал: на полу извивалось и дергалось — то, что раньше было хорошо организованной биомассой. Сейчас это была лишенная разума биомасса с осколками рефлексов.

— Вот бл… ин. — Ника только сейчас поняла, что не известила службу о происшествии. Набирать сообщение показалось долгим. Проще было позвонить. — У нас трое изувеченных. Да, стихийным светом. Нет, не я. Тут у меня самородок. Да, наш. — Ника даже удивилась: сказала же, стихийный свет. Значит, самородок наш. — Вдобавок еще один свидетель в истерике… нет, он уже без сознания. Отбой.

Ника сунула телефон в карман. Перевела взгляд на Максима — ожидая увидеть букет эмоций.

Тот смотрел с интересом:

— Ночной дозор? Всем выйти из Сумрака?

— Почти, — улыбнулась магичка. В парне чувствовался стержень, ему не надо было вытирать сопли. Это радовало.

Почти — с учетом того, что каждый писатель создает свою картину мира. Да, она имеет отношение к мироустройству. Но имеет только отчасти: кто же его, это мироустройство, знает? Вот писатель и рисует свое — отблеском ранее прочитанного и квинтэссенцией выстраданного лично.

— Тебе надо дождаться своих? Это долго?

— Надо, но это недолго. — Ника с любопытством смотрела на собеседника. Спокойного как будда — несмотря на то, чему стал свидетелем. И в чем участвовал сам.

Впрочем, возможно, это был эффект ее врачевания, потому что такая реакция нереальна — по крайней мере, у человека. А то, что перед ней сидит именно человек, сомнений у Ники не было. Инопланетяне выглядели по-другому, по крайней мере, на лекциях утверждали именно так.

Поколебавшись, Ника все-таки призвала свет — проверить. Да, перед ней был человек. Хороший, светлый человек.

— Что-то не так? — В голосе Максима было не только любопытство, но и беспокойство — легкое, неуловимое.

— Все так, извини. Просто…

— Тебе влетит от руководства? — принялся гадать парень. — За мое самоуправство?

Не влетит, даже не надейся. Ника от души улыбнулась. А потом еще раз: о ней посторонние парни заботились редко. Раньше, до гибели ребят из их четверки, так вообще, случись что, убегали — вот как давешний официант в подсобку, например. Даром, что на первый взгляд она была нестрашной: миловидная да изящная.

— Сходим потом куда-нибудь? — предложил Максим. — Ну, когда ты своих дождешься.

— Если тебя не заберут.

— Да? И куда?

Максим спрашивал с усмешкой. Так реагирует человек, уверенный в своих силах. И в том, что против своей воли никуда не пойдет.

— В службу. Провести ликбез. — Ника все-таки проглотила готовое вырваться «все мы под богом ходим. От сумы, тюрьмы и нашей службы не зарекаются».

Да, у Максима были шансы в ряды службы не вступить: и служба никого силком не держала, и он сам не выглядел романтичным вьюношей со взором горящим. Ищущим приключений от скуки, пусть и во имя добра и справедливости.

Но обязательств у него теперь появится выше крыши. И все они будут касаться использования его стихийной силы. О чем Ника Максиму и сказала.

— Появятся, — легко согласился тот. — Но сперва прогуляемся. Если ты не против.

Ника против не была. Да и патрулировать старый город вдвоем было куда приятней. И — чего греха таить — интересней.

Вдобавок, было еще одно обстоятельство. Она давно с сильными ребятами не общалась. Три месяца уж как.

Перед мысленным взором Ники встали парни: Ваня, Дима и Алексей. Все они желали ей удачи. И улыбались.

С Максимом было хорошо и на удивление спокойно.

Ника привыкла быть на передовой, привыкла отвечать за себя и свои действия. Она и сейчас была самостоятельной боевой единицей, вот только ощущения были новыми. Нет, не как за каменной стеной, никто ее прятать от мира не собирался. Но поддержка в то же время была. Причем, поддержка не во имя абстрактного света, отнюдь. Максим поддерживал именно ее. И в общем. И в ее патрульном деле — тактично отступая на шаг, когда она отправляла сообщения дежурному. В третий раз беспрекословно сворачивая в один и тот же переулок — ей надо было проследить за одним из домов, уж больно картина была нестандартная. То ли зарождающаяся тьма. То ли просто истерика у младенца, сопровождаемая закономерной сдерживаемой злостью родителя. То ли, как магичка вдруг остро поняла на третий раз, попытка суицида.

— Вон там. — Ника указала на темный прямоугольник окна на пятом этаже кирпичной башни советского образца.

— Подожди меня здесь, я скоро.

Миг, и парень был уже у подъезда.

Ага, как бы не так!

— Стой! — приказала Ника.

Приказала привычно. Ее, находящуюся при исполнении, слушались все: в голосе была сила.

Максим остановился. Но только для того, чтобы дружески подмигнуть:

— Не дрейфь. Ничего со мной не случится.

И прежде, чем девушка успела хоть как-то отреагировать, прошёл в подъезд.

«Надо же, не остановился». — С одной стороны, Ника сильно удивилась, ведь такое произошло в первый раз. С другой — обрадовалась. Ей не хотелось как-то влиять на этого парня. Слишком драгоценен он был своей самобытностью и силой, чтобы его как-то ломать. Наоборот, хотелось дать ему проявить свободную волю. Да и на результат этого самого проявления было интересно посмотреть.