Новые друзья

Лето уходило. Оно уходило утром, уходило каждую минуту, целое, нераздельное, с своим жарким солнцем, короткими ночами, знойным, пустынным небом, – уносило свои ароматы и цвета, а маленькая едва рождённая осень уже хмурила отвоёванное небо густыми дождевыми тучами. Лето уходило, и со всех сторон и отовсюду, казалось, слышалось долго и печально «прощай, прощай!» То прощалось солнце и заглядывало во все уголки большого двора, горы, – и похолодевшие лучи его жадно целовались с землёй и поникшей травой; – то прощались озабоченные птицы, стаями сидевшие на телеграфных проволоках, на крышах домов, в садах и хлопотливо кричали о предстоящем долгом пути; – то прощались бабочки и кузнечики, ежедневно умиравшие, и лягушки, прячась под большими камнями; – то прощались дикая трава, широкий лопух и розы-колючки. По утрам уже было холоднее, и в тёплых куртках, невесёлые, недовольные, мы прощались с милыми радостями и сердито перебранивались с Машей, чтобы на ком-нибудь сорвать досаду.

Бабушка, в тёплой душегрейке, тихая и задумчивая, покашливая бродила по комнатам, звенела ключами, – и мне казалось, что ей хотелось кричать: «осень идёт, осень идёт!..» И отец захлопотался, насупился: уходило лето.

– Пора за работу, – осень на носу, – говорила и повторяла на все лады мать.

И лицо у неё было озабоченное, как будто жестокое. С утра она уже не расставалась с шалью и всем твердила, что зима будет холодная.

– За работу, за работу, – неслось по всем комнатам.

В кухне стучали, хлопотали; бабушка ежедневно ездила на рынок, извозчики привозили дрова на зиму, и рабочие кололи их на поленья. Мы сидели в детской, решали задачи, зубрили басни, и хотелось плакать от горя…

Но в полдень солнце всё ещё прорывало тучи и, как бы напрягши последние силы, посылало столько лучей, что белый иней лёгким паром дымился на горе. И казалось, осень уступала…

Что-то новое, никогда неизведанное, переживал я в это время. Странная грусть, неясный страх волновали мою душу; ночью мне снились дурные сны, – а днём, на горе, уединившись, я плакал подолгу. Вечера холодные и неуютные, с уродливыми тенями, были невыносимы и давили, как кошмар. Какие-то долгие разговоры доносились из столовой, где сидели отец, мать, бабушка, и голоса их казались чужими; бесшумно, как призрак, ступала Маша, и звуки от её босых ног по полу казались тайной и пугали… Может быть я задумывался о смерти, может быть о вечности. Семена сомнения, брошенные в меня Алёшей, ещё не созрев, уже угрожали. Чего-то недоставало мне, и оттого, что я не знал чего именно, – я мучился. Я подстерегал свои мысли и старался разгадать, как они возникают, что вызывает их, и то, что я думал о том как думаю, совершенно сбивало и путало меня. Будто было нечто, без которого душа моя, пока я не нашёл его, не могла образоваться. Мне нужно было одно, но, не зная, где найти его, я искал и делал другое. Наедине с собой я жестоко страдал от страхов и утешение находил лишь в нежности и беспокойстве. Я хотел – и неотразимо ясно возникал образ умершей матери… По ночам, обливаясь холодным потом от ужаса, босой, я шёл в спальню и, затая дыхание, часами прислушивался, дышит ли она, и когда казалось, что она умерла – только оцепенение моё не давало вырваться воплю… И у себя на кровати, протянув руку к спавшему рядом Коле, я думал о жизни и смерти, о любви и правде, вспоминал Алёшу и плакал. Чего же я хотел, по чем томился? Алёша! Как часто я думал о нём! Первый учитель моей мысли, которую он вооружил сомнением, – как любил я его! То изумительно яркое чувство, которое я переживал на обратном пути с Волнореза когда каким-то чудесным прикосновением к будущему я видел нас вдвоём одних во всём мире, и наше одиночество влюблённых друг в друга превратилось в блаженное содрогание души, – то непередаваемое чувство являлось не раз с тех пор. Были ли мои слёзы предчувствием любви? Мне стыдно было думать об этом, спрашивать себя, и я страдая говорил: какие тяжёлые тучи, какой скучный, невыносимый дождь; осень идёт, идёт осень, – как будто в этом лежало зло, а не в другом. Однако в глубине, как победитель, покоривший меня, стоял, привлекал и звал этот нежный образ с продолговатым, гладким-гладким лицом, с задумчивыми и длинными веками, – могущественного царя сын, которого я некогда знал и любил… Когда Коля засыпал, и тяжёлые угарные мысли от разговоров с ним уползали как злые чудовища, чтобы вернуться во сне, я тихо поднимался с кровати. Прислушиваясь к его дыханию – жив ли он? и щёлкая зубами от страха, я, как тень, прокрадывался в коридор и долго вглядывался в чёрное небо, мечтая увидеть на нём Странного Мальчика, его замок, серебряных лошадей… И глядя, и вздрагивая от шорохов на земле, я молился и звал его к себе горячими словами восторга и страстной тоски. Я молился и умолял его взять меня в свой замок, наверх, где правда; – не оставлять меня, любить меня. Чёрная, подобно облаку, висела ночь на стёклах, и в них, на серебряной, белой, как молния, лошади, с длинной гривой, в миллионных образах летел Алёша и улыбался мне.

– Вот оно – белые, молнией написанные слова в воздухе, читал я, – правда там, наверху.

Они летели быстро, безумно, играли, строились в странные ряды вверх и вниз, все лицами ко мне и будто покорные моей воле… Весь двор казался уже светлым от белых лошадей, а наверху на скале, как стоял Странный Мальчик, скрестив руки на груди, и делал смотр. И в эти часы чудесного бодрствования в душе жило что-то недоступное, нечеловеческое, рождались такие неизведанные чувства жалости и любви к земным, что радостною казалась мечта пожертвовать жизнью для них, лишь бы и они узнали правду.

– Я должен повидаться с Алёшей, – говорил я себе, ложась и стараясь уснуть с его образом, – иначе умру…

И во сне, как и наяву, я видел белых, как молния, лошадей, длинные серебряные гривы и Алёшу на скале…

Коля в это время начал отдаляться от меня. Он познакомился с приехавшим из деревни гимназистом – Серёжей Андросовым – и тесно подружился с ним. Алёша потерял для него обаяние, и он редко вспоминал о нём. Даже то, что меня волновало, от чего я страдал, не интересовало его теперь, и я остался один. В детской появилось что-то новое. Коля и Серёжа не отходили друг от друга и как заговорщики шептались, тихо смеялись… Серёжа, чёрный от загара, с короткой шеей и толстыми руками, коренастый, как взрослый, рассказывал о своей жизни в деревне, – и я замирал от любопытства, когда до меня долетали отдельные слова. Измученный холодностью Коли я начинал мечтать о другом брате, который нежно любил бы меня… И я бы служил ему… И бы падал ниц, и о чём-то просил бы его… Но не этого, холодного… Страдальчески билось сердце моё. А Серёжа, неуклюжий, как черепаха, продолжал рассказывать своим густым голосом о речке, о приятелях, и по глазам Коли я видел, что ему не до меня. Часто Серёжа, для выразительности рассказа, собирал руку в кулак, желтоватый и веснушчатый, и бил им Колю по груди, по спине, а Коля, мигая глазами и не смея поморщиться от боли, кивал головой, будто без этой помощи он никогда не понял бы Андросова. В первый раз, когда я увидел эту расправу с братом, я не выдержал обиды за него, того, что он так жалко мигал глазами, и, повернувшись к Серёже, сердито сказал.

– Объяснять нужно языком, а не кулаками…

– Что такое? – с удивлением отозвался Андросов, медленно повернувшись ко мне.

– Павлуша, – с укором проговорил Коля, покраснев.

– Зачем же он бьёт тебя? – упрямо повторил я, глядя на пол.

– Я и тебя побить могу, – холодно сказал вдруг Серёжа, сверкнув своими коричневыми глазами… – хочешь?

Он лениво встал, развалистой походкой подошёл ко мне и положил свою тяжёлую, словно из железа сделанную руку на моё плечо. Я не поднимал глаз и чувствовал, что вот-вот кровь брызнет из моего лица.

– Побить? – переспросил он.

Я попробовал движением плеча освободиться, но рука его словно приросла. Тогда, скрыв обиду и проглотив слёзы, я тонким голосом крикнул:

– А я кусаться умею!..

Не знаю, как я вдруг очутился на полу, на спине; над собой я увидел широко раскрытые коричневые глаза, и они были холодны, как лезвие ножа.

– И ударить тебя жалко, – пробормотал он сквозь зубы.

Странно, но в этот миг у меня уже не было гнева. Спокойно билось моё сердце. На душе было легко, точно я устал от здорового труда. Предо мной явилась сказочная сила, – и то, что этот богатырь был другом Коли и может стать моим, если захочет, смирило мою гордость.

– Сергей, оставь его, – услышал я голос Коли.

Я неловко поднялся и выбежал из комнаты. И долго сидел на горе один…

Вечером Коля сказал мне:

– Ты, Павлуша, Сергея не затрагивай.

Я испугался его холодного тона и молчал.

– Не затрагивай, – повторил он, складывая книжки. – И вообще не мешай нам. Мы взрослые, а ты мальчик.

Отцовский голос послышался мне в его тоне. «Вот ты какой стал», – подумал я с негодованием. И сказал уныло:

– Серёжа тебе дороже, чем я. Хорошо, пусть дороже, я тебе не мешаю. Люби его…

Я замолчал и молча стал раздеваться. Потом лёг, и постель показалась мне холодной, чужой. Я закрылся одеялом с головой и старался не дышать. Почему он мучает меня? Почему ненавидит? Что я ему сделал дурного? Какими далёкими были летние дни, когда он только меня любил! Были ли такие дни? Гора, бабочки, горячее солнце, – правда ли? Я закрыл глаза от боли. Не лучше ли сдаться Коле? – мелькало у меня. Сейчас встану и скажу: «Коленька, не обижай меня». Сердце забилось у меня от волнения. «Скажу, нужно сейчас сказать», – лихорадочно думал я и взялся за верхний край одеяла. Опять та же боль кольнула меня, и я спрятал руку.

– Как же я скажу, – с удивлением остановил я себя, сейчас же разочаровавшись в порыве. – Ведь это стыдно. Сдаться, просить… Ни за что.

Коля уже спал, а я всё волновался, терзался мыслью, – сдаться ли, просить пощады, или никогда не помириться с ним… Безумные планы одолевали меня, и я у себя молил пощады, молил свою мысль успокоиться, дать мне заснуть. То я видел себя странником, с посохом, в каком-то лесу. Я был стариком, с длинной седой бородой, и говорил: «это ты, Коля, погубил меня». То на высотах Кордильер встречаются две храбрых искателя приключений. Это я и Коля… На океане сшиблись два корабля. Все путешественники погибли. Погибли капитаны, команда. Грозные волны бушуют. Океан ревёт, кричит, рыдает. Только двое на спасательных поясах ещё держатся на воде. Волны придвинули их друг к другу. Кто это? Сердце в восторге: это я и Коля… За игорным столом в пустынях Мексики сидит человек, лет 35. Пред ним груды золота. Оборванный испанец крадётся к нему с кинжалом в руке. Но вот чья-то железная рука ложится ему на плечо. Сердце безумно счастливо. Сердце ликует. Я спас Колю и он любит меня…

Прошло несколько дней. Чем больше Коля отдалялся от меня, тем крепче я его любил, – тем страстнее привязывался к нему. Я не мог оставаться с ним с глазу на глаз. Я боялся, что он разгадает меня по глазам и опять грубо оборвёт. Теперь я нарочно избегал его, не ходил на гору, когда он гулял с Серёжей, и заметив однажды рядом с ним фигуру девочки в красном платье – я от стыда спрятался в детской, и до вечера не выходил оттуда, несмотря на угрозы матери.

Вскоре как-то Стёпа встретил меня у ворот и, точно мы с ним только что расстались, не здороваясь, сообщил.

– А тот мальчик-то того…

– Какой мальчик? – с удивлением спросил я, не понимая, почему меня охватывает ужас.

Он шмыгнул носом, хмуро уставился глазами на соседний дом и ответил:

– Кажется, помрёт…

У меня зазвенело в ушах. Я молчал от волнения, почти уверенный, что умирает Странный Мальчик.

– Ты зайди проведать его, – всё так же хмуро и как бы сердясь на меня, сказал Стёпа. – Просил он. Кольке скажи.

Он скрутил папироску, свистнул, будто собаку звал, щёлкнул языком и развалистым шагом ушёл от меня. У меня всё звенело в ушах, и как будто кто-то каждый раз с новым ужасом произносил: Странный Мальчик умирает. – Это было и мучительно и радостно.

– Может быть, он возьмёт меня с собой туда, где правда… – как-то вскользь пронеслось у меня.

Волновало меня ещё и другое. Теперь мне можно, нужно – поговорить с Колей и я предчувствовал, что из этого выйдет что-то важное, долгожданное. Не раздумывая больше, я побежал в детскую, но там его не было. Не слушая бабушки, которая что-то крикнула мне вслед, я понёсся ужасно оживлённый на гору. День был светлый, тёплый, и легко, и приятно было бежать по сухой земле. Испугав нарочно голубей, я двинулся на первую площадку. Из раскрытой конюшни послышалось вслед недовольное ворчание Андрея.

– Ворчи, старик, – беззаботно подумал я, – ворчи…

То, что я знал и нёс с собой важную тайну, которая может вернуть любовь Коли, делало меня беззаботным ко всему остальному, радостным, бодрым. Даже о Странном Мальчике не хотелось думать; чувствовалось что-то хорошее в его болезни, желанное… Всё подгоняемый своей радостью, я искал уверенно и скоро нашёл Колю на второй площадке, в углублении которое мы называли «котлом». Как беден был вид горы теперь. Молчаливая и мёртвая, с оголённой желтоватой травой, где ещё недавно жило, пряталось, играло большое царство бабочек, кузнечиков, муравьёв, – добрые и милые товарищи летних дней, – с заплесневелыми камнями, под которыми уже спали толстые лягушки, – она, гора, покорно ждала зимы, которая надолго покроет её белым снегом. Я пробегал здесь и ломал поникшую сухую траву, и у меня тревожно билось сердце и печально спрашивало: «Зачем жить?» Но раздались голоса. Я растерял мысли и чутко насторожил уши. Я внимательно поглядел в сторону «котла», откуда шли звуки.

– Они там, – подумал я, овладев прежней радостью, – как хорошо что Странный Мальчик заболел.

– Кто там? – вдруг раздался сердитый знакомый голос. когда я подошёл к котлу.

Предо мной выросла лохматая голова Андросова. Весь же он ещё был в «котле».

– Это… я, – несмело выговорил я. – Коля здесь?

Произошло замешательство: почудилось, раздался лёгкий крик. Сейчас же рядом с головой Сергея показалась голова Коли. Он был бледен и в глазах у него бегало недовольство.

– Чего тебе? – не скрывая досады, выговорил он, – нигде в покое не оставляешь. Лезет, – прибавил он ещё сердитее и оглянулся вниз, будто там был ещё кто-то, кого он хотел скрыть от меня.

– Я, Коля, не нарочно пришёл, – засуетился я… – ей Богу не нарочно. Честное слово, Коля…

– Чего же тебе, – прорычал Андросов и потёр свои толстые веснушчатые руки.

– Только что, Коля, я встретил Стёпу…

– Это ваш брат, Николай? – раздался откуда-то, может быть с неба, нежный голос…

Я замолчал от волнения. Коля что-то пробормотал.

– Ваш брат, – допытывалось неизвестное лицо, – отчего же вы его не позовёте? Пожалуйста, Николай…

– Ну, ступай к нам, – недовольно проворчал Сергей, обращаясь ко мне. – Она уже не уступит.

– Я могу не пойти, если мешаю, – серьёзно ответил я, считая про себя удары сердца.

– Нет, уже иди, когда пришёл, – проворчал Андросов.

– Вы нам не помешаете, – произнёс тот же голос.

Я нерешительно посмотрел на обоих. У Сергея лицо было, как у разъярённого льва. Густые спутанные волосы на голове как будто поднялись и с угрозой двигались, а твёрдые низко вырезанные ноздри дрожали и раздувались. Коля, изящный, тонкий, с чёрными глазами, в которых теперь скрывались искры гнева, с недоброй складкой между бровями, стоял, презрительно отвернувшись от меня.

– Да иди же к нам, – прошептал он, скрываясь в «котле».

Сергей с укором посмотрел на меня ещё раз, щёлкнул пальцами и, покачав головой, медленно сошёл вниз. Я уже не колебался. Засунув руки в карманы, чтобы показать своё равнодушие, я подошёл к «котлу» и заглянул вниз. На трёх гладких, удобных камнях, приподняв головы, сидели Сергей, Коля и восхитительная девочка. Девочка была в красном платье, с чётками на голой шее. На платье, в волосах, вплетённые в косу, трепетали ленточки от каждого её движения. Лицом она не походила на брата, но то, что и у неё были коричневые глаза и упрямая, каждый раз набегавшая складка посредине лба, делало её удивительно похожей на него. Вся она была тонкая, как жгутик, и руки её казались длинными.

– Ну, сойди же, – свирепо выговорил Серёжа, тряхнув волосами. – Чего, как петух, рот разинул?

Я никогда не слыхал, чтобы петух рот разевал. Скорее это можно было сказать о вороне. И это показалось таким странным, что забыв о своём невыгодном положении, я рассмеялся.

– Он ещё смеётся! – с негодованием выговорил Серёжа.

– Он смеётся… – с удивлением повторила девочка и вдруг, не выдержав, засмеялась за мной, вероятно поражённая моим изумлённым лицом. Будто птицы запели где-то.

Я, почувствовав, что лёд сломан, лёг у «котла» животом к земле и покатился вниз, как это делал со Стёпой, желая непременно удариться о камень, на котором сидела девочка. Когда, испачканный, взъерошенный, я предстал пред ними, смех, как по волшебству, прекратился. Я вскочил на ноги, и первое, что мне бросилось в глаза, были окурки от папирос и куча обгоревших спичек.

– Вот как, – подумал я, не подавая вида, что узнал тайну Коли.

– Теперь рассказывайте, зачем пришли, – произнесла девочка.

– Я только что встретил Стёпу, – ответил я, глядя на Колю…

– Слыхал, дальше, – нетерпеливо перебил он меня.

– Кто это Стёпа, Николай? – зазвенела девочка, – и все её ленточки задвигались.

– Передай-ка мне спички, Николай, – произнёс Сергей, обращаясь к Коле и, посмотрев на меня, строго спросил:

– Юдить не будешь?

Я посмотрел на него благоговейно, покорно. Я ничего не понимал, сбитый с толку. Почему они называли друг друга Сергеем, Николаем, – будто были взрослыми. Почему они курили; ведь отец растерзал бы Колю, если бы узнал об этом.

– Да он совсем дурачок какой-то; правда, Настенька? – выговорил Сергей. – Юдить не будешь? – опять строго спросил он у меня.

– Я тоже буду курить, – храбро отозвался я, задетый, – и… это не хорошо, что вы говорите про меня…

У меня дрожали губы от волнения, и я едва разбирал, что говорю. Как будто говорил кто-то другой, а я прислушивался и пугался.

– Ну, коли ты такой, – одобрительно отозвался Сергей, – садись с нами; устраивайся, – повторил он, – я тебя «амо», и мы с Настенькой будем тебя «амаре».

– Вот видишь, – пробормотал Коля, точно я был не согласен, – какие они славные… «Амо» – значит люблю; они тебя любят уже.

– Я буду курить, – с упоением говорил я, устраиваясь подле Настеньки, – честное слово.

Коля вынул из кармана папироску с длинным мундштуком и, стараясь миновать мои глаза, независимым жестом закурил у Сергея.

– Тебя зовут Павлом, – сказал Сергей, и я, поражённый таким именем, машинально пробормотал, – нет, Павочкой.

– Павлом, – упрямо повторял Сергей, сверкнув глазами. – Бери папиросу.

Я не успел сделать жеста, как он раскрыл мне рот, вставил между зубами папироску и поднёс зажжённую спичку. Сердце у меня как будто оборвалось. Даже Настенька поднялась, чтобы лучше разглядеть, что произойдёт. Все предметы отодвинулись от меня и как бы покрылись туманом. И оттуда, из этого мутного места, выскочил густой повелительный голос и жужжа пошёл на меня.

– Втяни дым через мундштук, – смотри, как я делаю. Тяни! – кричал голос, – раз, два, – глотай. Ну, и хорошо. Молодец!

Я поперхнулся, будто проглотил раскалённое железо или кулак Сергея. Рвануло в груди, в плечах, и я длинно гадко закашлялся. Огненные искры полетели у меня из глаз. По лицу потекли слёзы.

– Ничего, – бормотал я, готовый на всё для Сергея, – ничего.

– Молодец, – говорил из тумана его голос. – Кашляй, это чудесно.

И, приговаривая, он бил меня по затылку с такой силой, точно я его укусил, и ему нужно было меня наказать, чтобы я всю жизнь помнил. Настенька певуче смеялась и оттого, что кружилась моя голова, и раздавался её смех, я вне себя крикнул:

– Я ещё лучше затянусь! Вот смотри, Сергей – гляди, Настенька.

И дрожащими руками своими, прыгавшими, как в судороге, с неукротимым желанием отличиться и показать, что я самый чудесный товарищ, я подряд несколько раз втянул едкий дым. Грудь моя запылала. Ноги похолодели. Казалось, «котёл» заходил…

– Довольно, – скомандовал Сергей, – молодец…

Я вдруг схватил его руку, на миг помедлил, сделать ли, – и внезапно, неожиданно для самого себя, поднёс её к губам и жадно поцеловал несколько раз.

– Я безумно люблю тебя! – хотелось мне кричать…

– Ну, однако… какой ты, – застыдился Сергей, неловко высвободив свою руку. – Руку целуют у попов или… у женщин. Целуй у неё…

– Целуй, – он должен поцеловать её руку! – вскричал Коля, махая папиросой, как пьяный.

Настенька засмеялась. Я стоял сконфуженный тем, что уже сделал, и не зная, как отнестись к тому, что от меня требовали. Я посмотрел на неё. Её ленточки кивали мне ласково и как будто звали коснуться их губами. Красивые коралловые чётки невинной змейкой дважды переплелись вокруг её тоненькой шейки, и манили своим матовым безмятежным блеском. Мне стало стыдно… до боли. Но, как пьяный, который на миг отрезвляется, чтобы потом ещё больше отдаться своей весёлой воле, я быстро придвинулся к ней и поднял руку. Она стояла, чуть наклонив голову, чуть дыша, и ждала.

– Не так! – прорычал Сергей, дав мне по затылку. – Становись на колени.

Я взглянул вверх. Как хорошо было небо своей синей красотой без одного пятнышка, холодное… ясное, как хрусталь. Чуден был запах «котла», запах сгнивших трав, и от него на миг вспомнились, проснулись и ожили далёкие дни самого раннего детства, когда бабушка водила меня за руку. Господи, как хороши были близкие голоса, которые я слышал! Смешалось что-то во мне, и то неясное, что томило меня в последние дни, и страхи, и вопросы о жизни и смерти, о правде, всё сошлось и слилось в невинном образе девочки. Она стояла против меня, чуть наклонив голову, чуть дыша, протянув руку с длинными пальчиками, и если бы бездна лежала у моих ног, и если бы колени мои должны были коснуться этой бездны и унести меня навсегда из мира, – а она стояла бы у края её и ждала, как теперь, – я бы спокойно покорился.

– На колени! – крикнул Коля, – вот весело!..

– На колени! – забасил Сергей. – Пиль!..

Я быстро опустился и, взяв её руку, чуть коснулся губами.

– Браво, великолепно, – засмеялся Сергей. – Теперь он твой Дон Кихот, Настя.

– А она – Дульсинея, – подхватил Коля.

Мы уселись. Лицо у меня горело, и я чувствовал в себе силу и гордость орла. Дрожали мои колени.

– Теперь, – произнёс Сергей, когда наступила тишина, – рассказывай, зачем ты пришёл.

– Ты встретил Стёпу, – помогла мне Настенька, заметив, что я затрудняюсь.

– Ах, да, я встретил Стёпу. Он говорил о Странном Мальчике.

– Кто это – Странный Мальчик? – заинтересовалась Настенька.

– О, это такой славный, дивный мальчик, – с жаром ответил я, повернувшись к ней и радостно смотря на неё. – Он сын царя.

Сергей засмеялся, а я, глядя на задумчивое, затуманившееся лицо девочки, ещё с бо?льшим жаром проговорил:

– Ты бы его полюбила, его нельзя не любить. Он чудесный, он нежный, он странный.

У меня зароилось, как воспоминание о боли, всё, что меня мучило и занимало, и, взглянув на Сергея, я робко спросил:

– Ты думал о жизни, Сергей?

– О жизни! – повторила Настенька, всплеснув руками.

– О жизни?.. – презрительно переспросил Сергей. – Что можно думать о жизни?

– Это действительно чудесный мальчик, – задумчиво произнёс Коля. – Я его боялся. Мы давно обещали зайти к нему, но отец никогда не простил бы, если бы узнал об этом, и мы не решались.

– Разве к нему нельзя ходить? – спросила девочка.

– Отец не любит знакомств с бедными.

– Так он бедный? – заинтересовался вдруг Сергей.

– Мы пойдём к нему, Сергей, – вспыхнула Настенька. – Гадко у вас дома. Папа нам не запрещает, и я люблю бедных. Ужасно люблю. Противно у богатых. Люблю папку своего.

Сергей тряхнул волосами и задорно сказал.

– Я люблю бедных. Мы богатые, но любим бедных.

– И я люблю, – вспыхнул Коля, – очень люблю: больше, чем богатых.

– И я, и я! – с неостывающим жаром крикнул я.

– Мы любим бедных, – с воодушевлением произнесла Настенька и, как будто давала клятву, подняла руку.

– Мы любим бедных! – крикнули мы хором за ней; и было так, будто она показывала их, а мы знали, за что любим, и она одобряла.

– И не любим богатых, – решительно закончила она.

– И не любим богатых, – повторили мы за ней.

Я готов был поклясться, что не люблю богатых: так искренно, ясно чувствовалось это теперь, когда мы прокричали эти слова.

– Что же случилось со Странным Мальчиком? – вспомнила Настенька.