- -
- 100%
- +
Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.
На выходе из метро «Рязанский проспект» я застыла, судорожно озирая окрестности – как астронавт, впервые высадившийся на незнакомой планете, в надежде зацепиться взглядом хоть за что-нибудь отдаленно напоминающее мою Москву. Тщетно. За сорок минут, от Сокола до Рязанки, я, кажется, преодолела несколько пространственных измерений и единственным, что еще хоть как-то связывало меня с реальностью оставалась смска: «15 сентября, с 9 до 19, живая очередь. Рязанский проспект,52, кв.17. Анна»
Я неглубоко вдохнула, все еще не определившись, пригоден ли для моих легких здешний воздух, и зашагала вдоль проспекта. В сторону 52-го дома со мной шли лысый, бабуля и девушка «коса по пояс». Мое богатое воображение сразу сплотило нас, сделав товарищами по несчастью. Заблудшие души – все мы шли за спасением. Мы шли к Анне.
Через пару минут нас осталось двое – я и лысый. Мы одновременно подошли к нужному подъезду панельной пятиэтажки. В сумке противно зазвенел и заерзал телефон. 9:00 – автоматический будильник. Лысый, увидев, что я притормозила, метнулся в подъезд и бегом через две ступеньки исчез на верхних этажах. Я остановилась на входе – спертый воздух, мрак, мутно-зеленые стены, в разломах осыпающейся краски, грязные разводы небрежной уборки на бетонном полу.
– Что я здесь делаю? – я сделала несколько шагов и посмотрела наверх сквозь лестничные пролеты, где в солнечном свете медленно, не приземляясь, кружилась полупрозрачная пыль, поднятая галопом лысого. Мысль о том, что этот тип опередил меня, больно уколола и в миг уничтожила наше воображаемое братство. Убогая обстановка, живая очередь, догонялки с лысым – лишили меня чувства собственной избранности, к которому я приросла болезненно самыми чувствительными местами. Именно их саднящая боль погнала меня с самого утра на эту чертову неизвестную планету, их заполошный вой месяц назад, заставил ввязаться в это со всех сторон сомнительное предприятие. В подъезд вошла парочка – в контровом свете дверного проема я видела только силуэты, но считала шестым чувством, что это тоже конкуренты и движимая животным инстинктом рванула вверх по лестнице – хватит с меня и лысого!
Квартира номер 17 скрывалась за хлипкой дверью с обшарпанной дермантиновой обивкой: чуть приоткрытая, она явно давала понять, что входят сюда без стука. Малюсенькая прихожая упиралась в закрытую комнатную дверь, направо кухня и санузел: снимая квартиры с 16 лет, я с порога могла угадать любую планировку – моя супер сила. Бессмысленная и бесполезная, как и большинство моих талантов.
Разуваться? Раздеваться? Звать хозяйку? Ставить чайник?
Из кухни доносились голоса и заглянув туда, я уперлась в довольную физиономию лысого и еще с десятка, неизвестно как усевшихся в крохотной комнатушке, человек.
– Кто последний? – на автомате спросила я.
– Я – предсказуемо ответил лысый.
– Я за вами – рефлекторный диалог, записанный на подкорке со времен советского детства, помогал легко смешаться с толпой и не выделяться.
Говорить нам больше было не о чем, сидеть негде, стоять посреди кухни – слишком вызывающе. Я вернулась в прихожую и уселась на тумбочку для обуви. Живая очередь.
«Анна здравствуйте, мне нужна ваша помощь! Я… А что я?.. Заблудилась? Меня никто не любит? У меня почти год не было секса? Я каждое утро просыпаюсь в холодном поту от страха и тревоги? Я не знаю, что мне делать? У меня провал по всем фронтам?»… я бессильно откинулась к стене, утонув головой в чужих куртках и пальто, висевших на крючках незатейливого гардероба.
«Мне надо наказать эту суку! Она мне под порог подбросила мертвую крысу, навтыкала иголок в дверь… Как мне вернуть мужа, Анна?!» – ответа Анны я не разобрала, но брошенная просительница перешла с повышенных тонов на еле слышные стенания… Ничего себе жизнь у людей! А тут я…
«Здравствуйте, Анна! В чем смысл жизни?» – не годится… «Анна, добрый день! Я впервые в жизни не могу помочь себе сама. Вы можете?» – нет. Я безнадежно пыталась найти слова, которые описали хотя бы сотую долю невыносимой тоски, которая будто черная дыра посреди груди засасывала в себя ежеминутно всю радость, надежду, желания. Из которой по ночам на волю вырывались мучительные, парализующие кошмары и не исчезали с наступлением рассвета. Но слов не находилось.
Я зарылась в свое одежное убежище поглубже, почти перестала слышать внешние звуки и только провожала взглядом входящих и выходящих. Мужчина в дорогом костюме и парфюме, мать и сын-подросток, пожилая женщина с лицом застывшим в гримасе горя, большая и решительная жена тянет за ручку растерянного мужа, лысый… Ой.. уже лысый! Я следующая! Как надо общаться? Что просить? Как у них принято?
«Анна, здрасьте! Вы у меня первая…» – не то! Не то! Хоть и чистейшая правда. Анна – моя первая официальная ведьма по рекомендации.
Когда на горизонте еще только начали собираться первые грозовые тучи, одна моя впечатлительная приятельница сразу же объявила: Тебе нужна Анна!
– С ума сошла? Тут не колдовать, тут самим бороться надо! – я была привычно одержима идеей своей правоты и неуязвимости.
Через три месяца, после обескураживающего предательства лучшего друга, впервые в своей жизни, я с позором была уволена с лучшей своей работы, лихо промотала последние копейки, все поиски нового места заканчивались оскорбительным: «извините, но вы оверквалифайд», тревога затопила меня целиком и вытолкнула в конечном итоге сразу на две работы, сложив зарплаты которых, можно было хоть как-то делать вид, что я еще ого-го-го. А потом меня обокрали, а потом я разбила машину, а потом начала разрываться между двух деспотичных начальников, а потом мне пришлось сменить квартиру на жилье гораздо меньше и дешевле, опустошить кредитные карты… и было невыносимо стыдно кому-то признаться в том, что я проиграла, не справилась, мне страшно и плохо.
Каждая новая попытка встать на ноги только все глубже затягивала в зыбучие пески. Никакой любви, только обязательства, долги, круглосуточная работа, вечный бодрый вид: помочь всем, кто просит, обнять всех, кто плачет и холодная липкая тревога сначала только по утрам, а потом и круглосуточно. А потом первое сентября и я снова не веду сына в школу, потому что еду сначала по одному поручению, потом по второму, и по двум линиям одновременно звонят два начальника и каждому немедленно и прямо сейчас нужно всё и сразу, а я задыхаясь от разговоров и оправданий на ходу, бегу по улице, и вдруг… ливень. И я стою в потоках разверзшихся хлябей небесных, среди бетонных коробок и проспектов и реву в голос от отчаяния, не чувствуя за своей спиной ничего и никого, только дыхание черной пустоты – оступись на шаг и провалишься в нее навсегда. Вот тогда я и прорыдала в трубку:
– Давай телефон своей Анны!
Лысый вышел, вытер салфеточкой пунцовую, вспотевшую лысину и кивнул мне «Заходи!». Он выглядел таким растерянным, что мне стало неловко за свою злость и я снова милостиво приняла его в наше мысленное братство.
– Как вас зовут?
– Сергей, а что?
– Ничего. Удачи вам, Сергей!
И я вошла в комнату…
***
Непреложный закон моей подруги Фокиной гласил: «В любой непонятной ситуации – звони!» Когда поздно вечером я расстелила постель, открыла в спальне окно, переоделась в свежую футболку, достала из свертка опаленную свечу, положила ее себе под подушку, разгладила сложенный в четверо листок с текстом, забралась под одеяло, приготовилась читать заговор и вдруг на секунду представила себя со стороны – стало понятно – нужно звонить.
Но Фокина либо уже спала, либо спала с мужем, либо спала с любовником – четвертого не дано. В любом случае, мне оставалось только дослушать длинные гудки и поговорить с автоответчиком.
– Ира, слушай меня внимательно! Я должна кому-то оставить эту информацию, пока еще находясь в здравом уме. Если врачи психиатрической больницы, в которой я проведу остаток своих дней, однажды спросят у тебя, с чего всего началось, скажи им: моя подруга вызывала на разговор свою мертвую прабабку. А для тебя я отдельно фиксирую: я сейчас лежу в свежем белье в свежей постели, с магической свечой под подушкой и заговором на бумажке. Я прочитаю его и предположительно после этого меня навестит во сне моя внезапно обретенная прабабка – Прасковья Андреевна. У меня к ней есть пара вопросов. И да, это правда я, твоя подруга – Юля. Пока еще. Я тебя очень люблю, а гадости, которые я наговорила тебе в прошлый Новый год – это все текила. Обнимаю! Пока!
Я завела будильник, убрала телефон, подоткнула подушку поудобнее и развернула листок.
***
– Привет! Проходи.
Диван-кушетка, гигантский фикус, журнальный столик с пепельницей, огромное мягкое кресло, книжные шкафы вдоль стен, картины в массивных рамах, потертый персидский ковер на полу. Пожалуй, только запах церковных свечей делал кабинет Анны волшебным, а не психотерапевтическим. Ни амулетов, ни хрустальных шаров, ни котлов для зелий…
– А вы точно ведьма? – импровизация все-таки не мой жанр…
– Точно! Как угадала? Я страшная и опасная ведьма! – одновременно закашлявшись и хохоча, крупная, восхитительно-армянская женщина, со скульптурно вылепленным лицом и высокой прической пшенично-пепельных волос, затушила недокуренную сигарету, поднялась из кресла ко мне на встречу, взяла мою руку в свою огромную горячую ладонь и не отрываясь посмотрела прямо в глаза. Ее было так много, что я растерялась – мне показалось – вся комната наполнена ею и её балахонистым черным одеянием, а я болтаюсь беспомощно где-то в центре этой гигантской Анны как в невесомости.
– Простите, я не знаю, что делать и говорить. Вы у меня первая.. – черт, я все-таки сказала это.
– Ты забавная. Не надо ничего говорить. Садись. – она наконец-то отвела от меня свой немигающий взгляд, тяжело опустилась в кресло, пару секунд будто дожидалась пока осядет в нем полностью и повелительно указала мне на диван. Я осторожно уселась на краешек, боясь нарушить какие-то неизвестные мне правила поведения с ведьмами. Так мы и сидели несколько минут. Анна в кресле, глядя в пустоту, я на диване, разглядывая сквозь балконную дверь желтеющую листву за окном.
– Даже солнцу нужно иногда отдохнуть – наконец произнесла она и, остановив суровым взглядом мой немой вопрос, будто отчитывая меня, продолжила: Да, я про тебя! Всем светишь, всем греешь, но близко никого не подпускаешь. Ты похоже не знаешь, что нельзя вся время давать, иногда нужно брать! Поэтому и пришла ко мне. Для самой себя у тебя уже ничего не осталось.
– Откуда… – я оторопело подбирала слова
– От верблюда! Ты ж сама к ведьме шла – вот теперь сиди и слушай. Хочешь покурить?
– Очень!
Мы с ней закурили ментоловый Вог из ее и пачки, и я вдруг успокоилась…
– Я все время сама за себя.. Я очень устала, Анна.
– Силы мы твои найдем, это ерунда. И возьмешь все, что для тебя и твое, оно уже давно дожидается. А вот то, что сама магией балуешься – это плохо.
– Магией балуюсь? Анна, вы меня извините, я картошку пожарить нормально не умею, а вы про магию!
– То есть никогда и ни разу?
– Ну я же вам сказала – вы у меня первая, смешно, конечно, но правда. Клянусь!
– Странно,.. – Анна нахмурилась и еще раз осмотрела меня тяжелым взглядом, который, кажется, должен был разоблачить во мне подпольного магистра оккультных наук. – Окей… ну раз я тут одна ведьма – делать нечего, буду колдовать. Вставай!
Странное чувство – я поняла, что очень хочу понравиться Анне и страшно боюсь ее разочаровать тем, что не оправдаю ее видения. Я послушна встала, вопросительно посмотрела на нее, Анна взяла меня за плечи и решительно развернула лицом к окну.
– Так и стоять? Ничего не делать? Надо про что-то особенное думать? Глаза закрывать? – куда-то исчезли сорок лет сознательной жизни и я превратилась в маленькую испуганную девочку.
– Стой и ничего не делай. Смотри куда хочешь, думай, о чем хочешь, просто не мешай!
Ох, а я разве подписывалась «на процедуры»? Почему я не задаю вопросов? Не спрашиваю опасно ли это? Почему она сама не спрашивает моего согласия? Почему все опять как всегда – ради призрачной симпатии какой-то незнакомой тетки, я молча терплю и не могу сказать, что я переживаю, мне страшно… А вдруг она читает мои мысли? Ой… и слышит вот это все? Так… я буду просто смотреть в окно. Солнечное утро, мой любимый сентябрь, холодный прозрачный воздух, еще не угасание и тлен, а невообразимое чудо, на которое способна природа, восхитительный, но пугающий взрыв красоты на пороге смерти. Я должна что-то чувствовать сейчас? Тепло, холод, покалывание, мистический транс… Я ничего не чувствую, я даже не могу разобрать что Анна шепчет за моей спиной, но она точно там, будто разгоняет руками как безумный ветряк мою вечную черную пустоту. Впервые кто-то кроме меня увидел ее и не посчитал инфантильной выдумкой.
И я заплакала. Без усилий и надрыва, слезы просто потекли из моих глаз от острого чувства, что кому-то не все равно, что там… у меня за спиной.
– Ну вот и всё. – Анна дышала часто и прерывисто, я обернулась – она задувала большую свечу и протягивала мне листок, забрызганный воском. – Теперь рассказывай.
– Я? Что рассказывать? – я вертела в руках листок, пытаясь понять, что бы такое рассказать и не выглядеть при этом идиоткой.
– Что за Прасковья такая и почему ты сразу об этом не сказала?
– Анна, простите, но я теряю нить.. Какая Прасковья, о чем я должна была сказать? – я уже начинала жалеть, что не нашла денег на психотерапевта.
– Ну ладно, давай по порядку. – мы снова уселись на свои места, Анна промокнула бумажной салфеткой капельки пота, проступившие у нее на лбу и закурила – Посмотри внимательно на листок.
Я перевернула его и вгляделась в беспорядочные восковые кляксы, которые начали приобретать вполне внятные очертания.
– Вот тучи, а это птицы… – начала я.
– Вороны, если быть точнее – поправила Анна
– Хорошо, вороны… Дом деревенский, труба дымит и…господи, серьезно?..
– Да-да, я об этом и говорю! – она явно радовалась, что теперь не ей одной ломать голову над загадками моей жизни.
– Бабуля какая-то… на пороге, в платье в пол и платочке…
– Правильно, а что бабуля делает? – ведьма заговорила со мной тоном воспитательницы в детском саду.
– Бабуля, кажется, колдует?…
– Бабуля колдует! – передразнила меня Анна. – А зовут бабулю – Прасковья. И я спрашиваю – почему она решила, что именно ты должна от нее перенять это милое занятие?
– Слушайте, я, конечно, надеялась на волшебство и чудеса, но вот вообще не в таком формате. Мы же вроде говорили о том, что вы поможете мне как-то разобраться с собой и вылезти из этой дурацкой депрессии!
– А я что делаю, позволь тебя спросить? Если какая-то бабка так и будет таскаться за тобой и ждать, когда ты соизволишь перенять ее дар, а ты будешь думать, только о том, что тебя никто не любит и где взять денег, то так и будешь ходить до конца жизни в своей депрессии! – Анна теряла терпение, а я, кажется, разум, потому что все это было уже слишком даже для меня.
– Да не знаю я никакой бабки!
И здесь я, конечно, должна была бы долго объяснять Анне, что семейное древо в моем случае не то чтобы не росло, но на древо никак не тянуло, максимум – чахлый куст, который обрывался на том, что я теоретически знала о существовании двух бабушек и двух дедушек, а практически была знакома только с одной – бабушкой Серафимой по отцовской линии, к которой в детские годы меня регулярно отправляли в летнюю ссылку на Балтийское море. Вся остальная семейная история у нас как-то не прижилась. Слишком уж особенными были мои родители, слишком богатой внутренней жизнью жил каждый из них, и еще до моего рождения, оторванные от своих корней, мама и папа, прекрасно чувствовали себя в обществе друг друга, не испытывая ни малейшей нужды в укреплении родственных связей. Так что, когда я появилась на свет, они оба уже много лет ограничивали общение с родней открытками на Новый год, а я очень долго считала, что мои бабушка и дедушка – это строгая женщина с резким профилем и суровый бородач в свитере с высоким горлом крупной вязки – Анна Ахматова и Эрнест Хемингуэй соответственно – только их фотографии висели у нас в рамочках на стенах. Как и сейчас, тогда я старалась не расстраивать родителей глупыми вопросами, а они не особенно задумывались над тем, нужен ли маленькому человеку кто-то кроме него самого. Им вполне хватало себя и сложно их за это судить. Тем не менее, к середине своей жизни я причалила практически в гордом одиночестве. Так что мне действительно было решительно нечего сообщить о бабке Прасковье, в родстве с которой меня заподозрила Анна.
– Слушайте, а можно я позвоню прямо сейчас маме и спрошу у нее?
– Звони, конечно, а то мы до вечера тут с тобой не разберемся.
Мама у меня к своим годам уже туговата на ухо и я терпеливо ждала, когда она услышит телефон, не торопясь пройдет из спальни по длинному коридору на кухню, где наверняка его оставила, когда пила свой утренний кофе и завтракала орехами и сухофруктами.
– Мам, привет! Кто такая Прасковья?
– Доброе утро, дорогая! А с чего это ты вдруг спрашиваешь?
– Ну не важно! Просто скажи, была у нас такая родственница?
– Была конечно! Твоя прабабушка, моя бабушка Прасковья Андреевна. Чистокровная цыганка, между прочим.
Мое сердце глухо застучало где-то под самым горлом.
– Мам? Ну как же так? Почему ты мне никогда о ней не рассказывала?
– А я разве не рассказывала? Ой, ну я даже не знаю. Ты никогда не спрашивала, значит.
– Железная логика, мам! Как я могла спрашивать то, о чем вообще ничего не знаю? Ладно, проехали. Ну скажи мне, эта Прасковья Андреевна, она чем занималась?
– О, ну она была очень известная… не знаю даже как сказать…колдунья, наверное. Со всего района и из соседних городов к ней ездили люди!
– Мама… – я только вздохнула, прекрасно понимая, что никакие разборки нам сейчас не помогут.
– А почему ты спрашиваешь? Она умерла уже давно.
– Я догадываюсь, мам. Ладно, потом все объясню. Позвоню тебе попозже. Целую! Пока!
Анна торжествующе смотрела на меня. Глуховатая мама говорила так громко, что весь разговор был услышан ею до последнего слова.
– Вот как-то так, Анна…И что мне теперь с этим делать?
– Для начала, ты успокойся, это не проклятие, не беда и не приговор. Но так устроен женский род и, уж не знаю, как ты это будешь понимать, но она тебя выбрала, чтобы передать свое, если можно так сказать, наследство.
– Оно мне надо? Что я должна сделать – бросить работу – пойти в колдуньи теперь?
– Ну, скажем прямо, бросать тебе сейчас особо нечего. Но я не об этом. Делать тебе ничего не надо, только принять это, не закрываться от этого, дать ей возможность оставить всё тебе и идти дальше.
– Типа пойти в полночь на кладбище и закопать дохлую кошку?
– На кладбище не надо. Не прикидывайся дурочкой. Ты прекрасно знаешь, что такое принять! Но если уж очень хочешь, можешь ее увидеть. Во сне, например. И там пообщайся. Как это сделать, я тебя научу.
– Анна, только вы мне честно скажите, мне после этого станет легче?
– Тебе станет совсем по-другому… Это я тебе обещаю..
***
– Юля! Юль… просыпайся, уже пора, а то опоздаем!
Я не помнила дочитала ли до конца текст, написанный круглым и ровным почерком Анны. Было ощущение, что я почти сразу провалилась в глубокий сон без сновидений, из которого меня выдернул тихий, но очень настойчивый голос.
– И никакой Прасковьи… Что ж и на старуху бывает проруха. – пробормотала я еще сквозь сон, разлепляя глаза – Куда опоздаем?
– Как куда? На рыбалку. Мы ж с тобой сто лет назад уже об этом договорились.
– Пап… – я начала различать в темноте его силуэт – отец присел ко мне на кровать и продолжал тормошить за плечо. – Может попозже, я что-то совсем не выспалась.
– Ну, дочь, сколько еще можно откладывать! Я так умру, а мы все не сходим.
– Это – аргумент. Ладно встаю… – я потянулась за кофтой, ледяной воздух в комнате, остывшей за ночь, заставил поежиться. Пунцовая полоска рассвета уже прорезала темное небо, с улицы не доносилось ни звука. Отец оставил меня и тоже пошел собираться.
Вскоре мы уже топали по пустой улице в сторону огромного парка, я натянула легкий пуховик прямо поверх пижамы, надела стоптанные угги и рядом с отцом, облаченным в рыболовную амуницию, со своей растрепанной шевелюрой и помятым лицом, выглядела, прямо скажем, не очень солидно. Давясь бесконечной зевотой, я краем глаза поглядывала на отца – гладко выбритый, с седыми висками, как всегда сурово поджатыми губами, он шел в рассвет, как настоящий рыцарь на решающую битву.
– Пап, выдыхай, мы ж просто с удочками на пруд идем.
Он вздрогнул, будто забыл, что я иду рядом с ним, внимательно посмотрел на меня и со значением произнес:
– Я очень долго этого ждал. И не надо обесценивать, как обычно – для меня это не просто на пруд с удочками, а долгожданная прогулка с дочерью.
– Ну-ну, давай без пафоса. Ты можешь годами не обмолвиться со мной и словом, так бываешь занят своей персоной и размышлениями о судьбах мира. А тут вдруг -долгожданная прогулка. Я тебя прям не узнаю.
Он не удосужил меня ответом, только посмотрел пристально и зашагал еще торжественней. Я вздохнула – родители мне достались что надо. На хромой козе не подъедешь.
В молчании, изредка похрустывая хрупким ледяным налетом первых заморозков, мы вышли к большому пруду в центре парка. Солнце уже показалось своим краем над горизонтом и пронзило первыми лучами густой туман, который застелил неподвижную густую, почти черную воду пруда. Я глубоко вдохнула влажный и холодный воздух, пропахший мокрой листвой, достала сигареты и затянувшись, благодарно выдохнула отцу:
– Спасибо, пап, что вытащил! Такая красота.
Он уже разложил пару брезентовых стульчиков, и колдовал над снастями. Таким я и помнила его всё свое детство – одержимый рыбак, бесконечно что-то лудящий, паяющий, мастерящий хэнд мейд блесны и мормышки за своим столом. Дом наш вечно пах рыбой, которая сушилась, развешенная на леске в дверных проемах, да и сам он привычнее всего был для меня в рыболовных своих одеждах – изрядно заношенных и крепко впитавших запах его бесконечной погони за «голубым марлином».
Мы закинули удочки и расположились на стульчиках. Тишина между нами, хоть и привычная, становилась тяжелой. Я попыталась вспомнить, для чего и когда мы договорились пойти на эту рыбалку – ведь связанные кровным родством, мы уже много лет, по сути, оставались чужими людьми, и я совсем не знала, что такое быть дочерью своего отца. Если в раннем детстве, по рассказам мамы, отец и был моим лучшим и заботливым другом, то это очень быстро закончилось. Пережив свой первый инсульт, он весь сосредоточился на себе и так увлекся, что почти не выныривал из своих болезненных переживаний. Из всех событий моей жизни он заметил разве что рождение сына, да и то лишь для того, чтобы высказать свое недовольство тем, что я родила «безотцовщину». Вот, собственно, и вся история наших отношений – отец не знал ни чем я занимаюсь, ни о чем думаю, ни что заботит меня. А я в свою очередь, тоже в основном наблюдала лишь вяло текущую депрессию, изредка прерываемую чтением моралей. Думаю, случись со мной что-то требующее незамедлительной помощи – отец был бы последним, к кому бы я обратилась. Если бы вообще вспомнила.
– Пап, а можно спросить? – я понимала, что ждать поклевки мы можем бесконечно, и хотела хоть как-то разбавить звенящую тишину.
– О чем? – он заметно напрягся и замер, уставившись в одну точку.
– Я вот тут вчера ходила к одной женщине… как бы тебе объяснить, ну… ясновидящей и она кое-что рассказала мне о нашей семье. А почему вы с мамой никогда не общаетесь с нашими родственниками?
– Ясновидящей, значит. Похоже зря мы столько сил вложили в твое образование. Мракобесие какое. – говорил он хоть в своей обычной манере, но как-то без души, будто произносил чужой текст.
– Окей, давай опустим первую часть и просто ответь на вопрос… – мне почему-то стало его жалко, я видела, что он теряется из-за того, что совсем не знает, как со мной говорить.
– Ну ты же общалась с бабушкой, и мы общались. А все остальные… Слушай, какая разница, кто твой родственник? То, что у вас одна фамилия, не делает людей ближе, ни к чему не обязывает. Это же какой-то набор случайностей и условностей. Важнее те, кого ты на самом деле любишь – вот о ком надо думать и кем дорожить.
– Что же это получается? Я тоже твоя случайность и условность? И меня не надо любить? – на последних словах я предательски перешла на фальцет, скрывая подкатившие слезы.
– Не передергивай! Что ты вечно все переворачиваешь с ног на голову?