Ангелофилия

Святый Ангеле-Хранитель, моих чад покрый твоим покровом, моих чад от стрел демона, от глаз обольстителя и сохрани их сердце в Ангельской чистоте. Аминь. Аминь. Аминь.

Молитва.

Вот и есть огонь, а некого согреть…

М.В.

1

Электро-н(чужое тело)

 Ветер,стучал кровельным железом,теребил форточку, шелестел тюлью наполнял комнату прохладным и пыльным воздухом. Галя, вышла в магазин купить котлет. А на первое к приезду детей,решила сварить борщ. Им  не пришлось в спешке бежать с захваченного города. Им повезло их вывезли на несколько дней раньше. Детей направили в лагерь на Азов.Но здесь в безопасности, она переживала,за мужа.И думать не хотела, что если его ранят или.

 Привычно,достала с морозилки, один из завернутых в полиэтилен кусков. Еще б парного, но пока, нет.А там дома целая морозилка осталась забита, все протухло наверно  вспоминала она.

 Ангел нашел их,после освобождения. Георгий погиб в бою от осколка,который перешиб сонную артерию. Ангел принял его вид. Зачем не знал, на сколько тоже. Да, и самого времени в человеческом представлении не ведал, являясь чем то иным. Галя казалось не чувствовала подмену,хотя во сне вздрагивала и если б даже, то верно сошла бы с ума.

 Ночью выступала певица.«А ничего поет. – вдохновился,ангел как Георгий. – Пронзительно!» К тому ж выглядела певица, вопреки слухам неплохо. За окном гремело, но дождь не шел.Снова пахло пылью, и то ничего лишь бы помойка не горела, и масложиркомбинат на выходные не портил воздух, а еще кресла и стол от жары,как будто пропитались потом! Локти  липли словно, уговаривая подожди,еще, посиди. Ангел взглянул со стороны,потом со спины и изнутри и внутрь, не вникая зачем и почему так, как есть с ним.И не найдя к чему бы могла прицепиться взглядом Галя,продолжил просмотр.

 Уши в растопырку, шея короткая, голова большая, ноги футбольные. Рядом через фарфоровые зубы посапывала Галя. Чуть ближе стоял пустой стакан.

– Вот как. А еще, когда в арбузе вода, жаль испорченный вкус, пользовался он ощущениями Георгия. И еще, вчера тряхнул с копилки  мелочь и поехал сдавать кровь, два с половиной часа в пробке, но добрался, жаль больных.Рассуждая как Георгий, рассказывал он уснувшей Гале, а на самом деле синему демону и желтой женщине, которые заговорщицки шептались. –И как здесь?–молча спросил Ангел.Галя слышала во сне: Милая, наконец то мы вместе!Пришельцы отвечали.

– К тебе пришли!

– Ко мне? Зачем?

– Если б знать?

– К тому ж не знаете! Только сплетничать можете.Все в прошлом ответил синий демон(вот у людей ничего,кроме прошлого). Вспомнил он окружающих, вспоминающих прошедшее  с радостью. Ждите,  сейчас оденусь, и взглянул за спину. – Ну, и куда?

– Приказано в район Лыжного.

– А где это?

– Без понятия.

– Тоже не знаете? Сколько помню, все без понятия. Пропили мозги что ли?– как Георгий спросил он.А Галя слышала сквозь сон : Иди ко мне девочка!

– Что? Да!

– Тогда не лечу.

– Надо!

– И  вы,так говорите?!Олухи! Ангелы, могут в нескольких местах одновременно находится!

– Не знали.

– Не знали они!А что вообще знаете? Ну, и! Сделайте чтоб долго ис-ка-а-а-а-л!

Синий демон и желтая женщина исчезли. Ангел вздохнув  как Георгий,взглянул на спящую и  открыл невидимую панель, под которой скрывалось нечто вроде табло, на котором светилось: Ангелофилия, 2008 год. Перелистал Цхинвал, Тбилиси, Сухуми, Олимпиада в Пекине, мировой экономический кризис.Стёр написанное,и написал: Ангелофилия, 2000, и попенял, чувствуя как прошлое звенит, а то и колотит в висках: «Хоть бы что новое: ангелофилия, филия, странно, сделали б ангеллайф, или еще как красивее. Да собственно мне что?Я Ангел.Сказано!Филия так филия!Прости Галя, с тобой останется только голограмма, и ты не сойдёшь с ума наверное»

2

Красная планета

Сквозь кусты виднелись  статуи.Затертые, смытые, и скорее серые, чем белые.Когда остовы возвышались вблизи, ощущалось, что то значительное. Приближение, навивало сравнение с римскими, греческими и петербургскими изваяниями. А когда касался холодного даже в жару камня,  невольно возникало: откуда, здесь!? Кажется, что и не к месту,а только такого по Руси накопилось.Для себя же, не считал везением рядом с домом парк со статуями.Привычка вторая натура, и привык , а первая от предков и от Бога,это кому как!?Три повторения и пропал, или спасся. Вроде каждому свое так в страшном Освенциме. А мы ответ! (Никто не забыт, ничто не забыто!)

За парком следили.Местные называли,сквериком за небольшие,правильные формы,но и это мало кого волновало.Сквер хоть и мал, но делился еще на несколько более мелких зон. Около будки мороженного детская,с продолжением у входа на пляж. Рядом с каштановой аллеей,у пивнушки «шайба» поддатые мужики с полными и не очень кружками, с дымящимися, скрюченными папиросами, а около  летнего кинотеатра шпана и их мопеды, восходы, иж-планеты тарахтящие по вечерам, а еще  внизу на Оке, мойка для полоскания  белья, а на бетонке ,лодочные ящики и сами «Казанки, прогрессы, и деревяшки».Выходы, тот что дальний, жуткий, где можно встретить ужасающих тюремщиков, и дальше к мельнице, на мрачные пустыри, а с той стороны входа, газвода и остановка транспорта. В парке  велись озеленительные работы; зимой трактором чистили аллеи; весной сажали цветы, облагораживали клумбы. Трудились  женщины,в халатах и платках.

Одна из аллей, каштановая. Южная редкость, а потому как падают то сразу на сувениры. Людей привлекала их схожесть с остроконечными молекулами!? Как хотите, но привлекала. От этого, или еще из какого любопытства некоторые загоняли детвору на верхние ветки. И те,  пробираясь  завладевали  последними из оставшихся плодов. И пока никто не падал.

Лет десять назад охранник следил. Но развалился Союз,  и многих красота угнетала. Почти как в октябрьские! Чем то схоже. И мало по малу статуям сломали рога, а за ними головы; горнисту руку, затем вторую и так  до уничтожения.

 Стало ясно что мазолят и мешают, некоторым. И им не то что красота нужна,а даже вредна они от нее мягчеют, когда б по ихому звереть. Их действия и желания просты. Вроде сам не хочу и другим не дам.Хочу крушить,и буду и никто  не скажет! Не те времена!

 Статуи их бесят,намеком, что некрасивы, черны в сравнении с этакой белой алебастрой. Вот смотрит с кухни,а рядом кислыми щами,  вперемежку с прошлогодними носками смердит. Само пространство за. И так плохо, так муторно, что они там  в парке белые стоят, напоминая о потерянной и уже недостижимой чистоте и красоте. И все позади и теперь с них, никакого толка! Одна морока.Вот после аванса, все к едреной фене, а пока пусть. Особо  в кайф бить о твердые спины оленей бутылки.Пустые Агдам, Ркацетели, вермут, портвейн три семерки,да тот же денатурат, иль, пшеничка и так дальше. А как!? Спросите!По другому никак! Не получится! Карма! Народный гнев!Швах! Ржачка! Наши люди,пролетарии!

Выпили! И веселись! Дико но весело! И все лучше чем в живых табуретом, утюгом, или той же ноль семь угодить. Им то каменным! И уж ясно что  нужно любых брызг, пусть из стекла. А что делать если не хватка, радости,  моря, тепла, света, да что там ума. А злой рок, укором,подвис похмельным смогом. Зима!Скоро тепло, всего семь месяцев осталось, шутят бродяги.Выехать в Египет, да даже в Анапу не представляется. Да че там, если с похмелья даже до пляжа не добраться.А не было б статуй,били б друг друга, а так хоть, без стонов, и ментуры. А вот их уж и нет, ничинай  по новой,разборки кровавые.

Статуи, доломали быстро, в месяцы управились. Заодно ободрали, кору каштанов. Оставшись без кожи, и не перенеся морозов,часть погибла. Дальше что-то рубили, что-то ломали, топтали и ничего, не сажали, не облагораживали. Город открыли и переименовали. В город хлынуло много народа. Праздник кончился. Да здравствует праздник!

Заканчивалась перестройка.В парке появились  пеньки. Тем временем строители  готовили площадку под метромост, который когда-то видел на огромном белом листе в филиале метроинститута,что находился на первом этаже школы. От парка мало что осталось – через пять лет после детства. Рядом со строящимся мостом ловкий делец,построил казино. Тем временем игра вышла из подполья и завладела умами советских людей.

Помнишь, брат, полупустые улицы, оживленные утром и вечером, когда люди торопились. Конвейерная лента не останавливалась.На улице жило много разного люда. Днем улицы пустые. Все хочешь, не хочешь, вкалывали!

А кто нет – таился. Все как то находили общий язык. Бабки сплетничали у подъездов. Учителя, продавцы, рабочие, гаишник, работник райкома, почтальон, инженер, алкоголики, тихони трезвенники, деды, их внуки, и есть тот интернационал. Гетто на ул. Марата. «Я счастлив был когда-то» – пел Розенбаум. У него, Питерская.

Первое мая ждало, как лысина расческу!Северо-западный трепал флаги. Как обычно солнце светило,но не грело! Демонстранты грелись «Пшеничкой», «Андроповкой», а кто и – «Агдамом», густым до блювоты, портвишком. Улицы таились шума. Глядя на заграждения, в памяти ожили некоторые моменты. В шесть утра гимн,врывался в комнаты как разбойник.

 Дети и старики,вздрагивали спросони.Родители ушли полпятого, чтобы добраться до демонстрации. По радио гремит,Союз нерушимый республик свободных. Кто ж оставил? Бабка заскрипела на кровати, чтоб выключить,но опережаю ее и бегу.

На кухне подрагивает «Свияга»,и вот по холодище, где то форточка, и дверь на цепочке.А дальше чтоб бабка не опопмнилась, достаю стакан и несильным нажатием сифона вызываю  смешения газаводы. Казалось  всю ночь только, и ждал этого « движения». Пара глотков, и, во рту свежесть утра. Заряженный пузырьками,дальше преодолеваю коридор, и  влетаю в ледяной туалет.А уже после, под ворчание бабки, еще пью газировки,моюсь одеваюсь, включаю телек,хотя там все одно.

На время майских и ноябрьских,улица преобразилась.Мутная река искусственной идеологии, драпированная в красное сари, тыкалась в гремящую репродукторами пустоту. Морды грузовиков и возбужденные лица, под немыми окнами,плыли чтоб в конце впасть в последнюю и завершающую стадию –  брожения и распада. Но это в прошлый раз, а сейчас?  Тоже! Ничего  на первый взгляд! Торможение и волочение шло с потерями,состава словно их по дороге выкашивал вражеский пулемет, невидимыми пулями,и дальнейшей рассадкой по автобусам что в итоге оборачивалось дымкой  истории.

Цирк,казалось никак не заслуживал, такой роли.Откуда нам тогда было знать что там мучат диких животных.Но словно чувствуя такое напряжение и кровавую природу таких представлений, в самом цирке шпана вела себя смирно. Словно боялась невидимой агрессивной силы, исходящей от  укротителей, фокусников и мускулистых акробатов! И вокруг много чего еще. Да те же демонстрации и хулиганские разборки.

Сначала все как надо. Территория движения масс оцеплена, так что и мышь не проскочит. Мы местные,и то не могли проползти. Разве что под днищами.Да пачкаться не хотелось, да и  оригиналы райотделовцы,кое где битого стекла сыпанут,поди заметь, пока не пропоришься.

И все, что и не выскользнешь разве что в цепкие когти.Автобусная ловушка, загон. Сейчас, такое только на марше несогласных и видишь и то редко.

От «ЛИАЗов» несет дешевым бензином,от  «Икарусов» еще хуже солярой и жженой резиной. Из расхлябанных сальников,как кровь метелла капает черное масло. Поток, скоро хлынет. Обязательно явится.Так  из пятилетки в пятилетку ничего не меняется. И все считают это  благом.Привыкли и боятся перемен. Как бы хуже не стало! А приглядишься, как же глупо устроено и куда уж хуже. Человек ничто, партия все, почти как сейчас едросы и Путин! Ну уж не так категорично, человек все же,при любом раскладе что то, ведь народ и партия едины! А когда едины, то не победимы!А вот по одиночке конечно никто.

Милиция переговаривается с хрипами.Все в оцеплении.А потому на улицах тихо и пусто. Работники высматривают крамолу и зачатки провокаций.Хотя откуда им в закрытом городе взяться. Многоуровневая система контроля.Слышны  негромкие но уверенные позывные. «Первый! Первый! Третий, как понял? Прием!» – «Вас слышу, понял , прием».

Уж не суть важно, когда начнется.Главное готово,а там пусть хоть не начинается. Все под контролем.Вот пастухи стада.Конвоиры и подконвойные.Как всегда все произойдет в привычном русле.Осечки не будет,потому что именно этой дорогой вымощена дорога в ад! Так в сад или в ад!? В ад, в ад! А может все же в сад? Время покажет! Уже показало?

Здесь на улице, поток превращается в пузырящийся газ эмоций,словно намеренно вызванных властью,по аналогии с вызыванием рвоты при пищевом отравлении.В том, все же, что то есть,а может нет,кому как. Многие годы народ шел на демонстрацию:Обязаловка да и обещанные отгулы,действовали положительно.Шли с настроением, что не зря: пройдут, пронесут, прокричат, пропоют,пропьют,а потом еще и отдохнут.

 Поутру Интернациональная,и прилегающие улицы пусты и притягивают к себе нереально холодной,карикатурно-нейтронной,Картеровско-Рейгановской пустотой.Нас так и тянет швырнуться,по потайным ходам.На улице рисунок журнала начала 80- х.Кажется, что часть людей,вот конкретно с нашей и  еще Коммунистической, Вокзальной улиц, совсем исчезли, скрылись в неизвестность,притихли в засаде на врага, спрятались в схроне от облавы, или что самое фантастичное,погрузились в космолеты и взмыли на Марс. А мы остались и бредем!?

На плите кастрюльки,включены телевизоры,звучит одинокое радио и никого.Вместе с другом идем под окнами,удивляясь отсутствию речи и какой то потусторонности происходящего.Словно из журнала про нейтронную войну!

Людей нет.Ужас подкрадывает.А людей нет? Где-то гремит музыка и ревут динамики.Преодолевая страх, бежим на берег,и из далека видим гордо марширующих по площади.Наши! Когда, издалека, слышишь их ура,то веришь в силу партии хотя еще не знаешь что это такое.Нагромождения праздника, флаги, тогда отпускает один, и возникает следующий,а дойдут? И подбадриваем. Дойдут, дойдут, рядом! Никуда не денутся!

Понимаешь, что так лучше, чем если б все в полном составе, на Марс, или еще куда (как писали фантасты А.Беляев,и  И. Ефремов).Они взмыли в ракетах! Как, а почему не слышал старт!? Спал? Эх  проспал! Они ночью! Ладно!Вырасту, полечу! И я!Только, выучусь, окрепну,до реальных бойцовских размеров бицепсов, трицепсов, косых и икроножных, мозгов. Они летели освобождать марсиан от капиталистов и скоро  вернутся; они участники исторического события; сделают там образцово- показательную планету коммунизма.Храбрецы и герои! Пусть и посмертно! А с нуля начинать всегда легче,чем искоренять накопившееся. Там такое красное в квадрате,в кубе, емкое и всепоглощающее майское небо. Откуда знаешь!?Да через телескоп!Очень красное, как задница  мартышки! Да ну! Тихо!Шучу как алое знамя, как кровь героя!Огонь очищения, фойер, гут, нихт, найн, цейн, цвольф.

Холод и отсутствие кислорода – вот красота!Ничего лишнего,и это еще не самое, что ждет, если хоть на миг расслабимся.Страшнее предательство!Но его пока нет! Все свои. Суперэнергия, Е.И тебе хорошо, что после пустоты наконец люди, и в их руках транспаранты, и развивающиеся, стяги, марсианские реки текут по воздуху,и голос волшебника  выкрикивающего лозунги, в его исполнении больше,чем лозунги, они сама пустота, которую чтоб таковой не казалась озвучивают лучшие тембры.

Тональность высока:Партия,Ленин,Коммунизм.«Ура! Ура! Ура!», разгоряченная река, фан-фары трубят сбор.– «У-ра! У-ра! Ураааа!». А когда вернешься с набережной, то  хочется назад к воде,зачем только ушел,а спустился по бетону, сел в лодку и по течению – туда, где они, все,навстречу!Жаль только лодка на замке.

Милиция при параде. Их рубахи не делают их более человечными. А им по статусу не положено улыбаться, потому что мы должны их бояться.И боимся и ропщем!Пойди,куда не следует,и там он, сторожит.

 После   центральной трибуны поток  снижал скорость. Уже не торопятся. Это как бегун после финиша. А конец центральной трибуны есть финиш.  Улица запружена ожиданием, уставших демонстрантов. Пять четыре, три, два, один, пшли… И хлынули, волны, под гремящие марши. При приближении видно, что некоторые уже готовы, слегонца; Еще никто не падает, улыбки и энтузиазм. Устали идти! Мимо трибуны как всегда по струночке,  чеканя шаг, а уж после извините можно и выдохнуть и расслабиться и по второму, и по третьему, и по пятому ,из под полы с устатку.

За все! За светлые дали! За ночи кромешные!  «Только бы не в милицию, чтобы квартальную не отфигачили». После двенадцати понеслась душа: начинаются потуги, разброд, шатание, скрип рессор, перегазовки, передовики рабского и не очень труда  ведущих предприятий концлагеря. Все на мази, на лыжне, на выдохе, и во вздохе исторического чудовища,почти змея- горыныча и невдомек, что реликт не  больше, не меньше как былинный персонаж.

Да, а, сказал бы тогда! В раз оказался б, где надо, несмотря на детский возраст. Где -то в районе Олы или Сосумана. Лучшие районы  прошли, а за ними тянулись отсталые и совсем гетто вот вроде нашего и там уже другой  народ. Все рассчитано, поминутно. К часу поток ослабнет, а к трем  закончиться и улицы опустеют, станет одиноко и грустно.

Милиция и вытрезвители  работают с перевыполнением. Все довольны. Даже пленум ЦК и тот не брюзжит. Им доложили. А тем временем, тут держи ухо – пьяные срама неймут.  Охраняем двор и подъезд, с  овчарками, коих во дворе аж две. А проблема, что по дороге демонстранты, пили, а теперь невтерпеж. «Ах, вы сильно хотели? Извините, не получится!» – «Почему?» – «А потому! Живем мы здесь! И не позволим!Вот вам острые клыки нашей собаки и заправьте-ка все обратно в штаны». –

«Ах, так!» – «Флойд, фас, фас, фас! Флойд рвет и брызжет слюной. «Сказал же взять, родной, откуси им, их.» И он хватает и дерет, а люди отпрянут, и снова лезут. Людям треба и они не могут вот так, посреди улицы, сесть. Хотя многие уже и садятся и уже через час ручьи горячей мочи,  превратятся в вонючие лужи.

Но большинству нужно прятаться. Инстинкт! Даже кошка  закапывает! Но когда  хотят  и перед этим уже выпили ноль-пять, а потом еще ноль-семь и пивом накрылись, и кумарит (при одном-то бутерброде) – то поймите, им теперь все нипочем, не то что зубы овчарки – даже  крокодильи  не устрашат. Клапан давит! И вот мы салаги в гипнотическом шоке видим множество сидящих оголенных женских поп и сильные струи мочи со звуком, бьющие из под них. Мы поражены, хотя видим это каждый раз.

 А взрослые продолжают. «Вы спрашиваете, куда вам? А это уже как хотите! Да хоть в штаны – нам все равно, – сражая ехидством, отвечают сквозь щель, дворовые, растерянным демонстрантам. – А где туалет? Мы знаем, но  за ваше хамство  не скажем, что передвижной туалет в виде троллейбуса, за углом соседнего дома, но там очередина…»

И  люди, удивленные, что их обвинили в хамстве, не в силах терпеть разрывающиеся  пузыри облегчаются прямо на ворота, а мы сверху льем воду. Ни дать ни взять осада Трои! Льют  дети вроде нас, которых подсаживают на ворота старшие. Льют, и хорошо еще,  не кипяток, как кто-то предлагал. Смотрим на демонстрантов, как на захватчиков. Жалость все ж свербит, что они свои, советские, но здравомыслие в лице дяди Ромы подсказывает, что они пьяны, и если их запустить, то обгадят двор, а где потом играть, бабушкам посидеть на свежем воздухе. Демонстрация закончится, они  уйдут, а нам жить!?

А за углами уже кое-кто лежит и сидит, подпирая стены, деревья, штакетник. Пьяный пролетариат, угрюмо блюет. Он сегодня имеет право! Он заслужил этот  умательник, потому что устал от своей бесконечной диктатуры и липового господства. Правда, он еще об этом не знает, но  начал догадываться. Да и кто ему скажет? А кое-кого уже шмонает местное жулье, но они не чувствуют потому что в алкогольной коме.

И в ответ только мычат, и пускают  слюни. Беспомощно хлопают глазами, не понимая, что пройдет  нескольких минут,  и с них снимут все ценное.

Заплутавшую одинокую пьяную женщину заведут темными коридорами в блат-хату, что на втором этаже соседнего дома, там еще  напоят  бормотушкой, потом поимеют хором, а затем в бесчувственном состоянии отнесут за сараи, где  вечером по их же наводке  заберут менты. А что? Она ж ничего не помнит. А озабоченных уродов в округе хватает. А мы хоть и салаги но все обо всем  знаем как никто другой.

Мы, местные, соревнуемся, кто больше выпросит  шариков, флагов, значков и красных ленточек. На настойчивые просьбы откликается меньшинство. Большинство же жмет. Таким, стекляшку вдогонку и наутек.  Если слышишь «пах», то попал, а если «Ай!», значит мы уже далеко. Нас, как ветер,  уже никто не догонит.

На улице видим разное и, еще  совсем не сравниваем увиденное с изнанкой или прямой кишкой, а тем более с итальянской клоакой, но что-то в этом есть. Мы счастливы и этому еще ничто не может помешать, и уж тем более  ужасы бытия.

 До поры, происходящее казалось праздничным и веселым, но почему-то с каждым годом выглядело все мрачнее. Сейчас  понимаю, что так происходило  из-за того, что много раз видели как парадное, лицо демонстрации, бодро улыбающееся перед  трибуной, повернув  на улицу, превращалось в мало приятную, субстанцию. Кто то говорил, что после финиша всегда так, особенно если ничего не выиграл.

 Мутации происходили почти всегда после прохождения колоннами официальных трибун и если взглянуть в глаза демонстрантов, то заметны  следы мысленного ритуального прикосновения  к холодному остову, а точнее к чугунным башмакам, памятника  и внутренней готовности к жертвоприношению. «Живите так всегда! Мне приятно! –  говорил Ильич. – Но не забудьте, я высоко и, далеко и вообще я монстр, который если что, отгрызет вам головы.» Шли быстро, почти как зеки на прогулке, но в отличие от них  пока еще улыбались. Мы хозяева!  Мы дети  Октября! Скоро на Марс! А пока трудимся на благо Родины!

Пролетарии всех стран соединяйтесь! Маршируем,  под крики «ура», пси-ходелия, оркестры, делегации, транспаранты, флаги, механизмы, переделанные, в нечто и задрапированные грузовики как танки и автобусы как аэробусы. Режиссура  парторгов. Их звездный час, а что делать дальше они не знают, такую глыбу за железным занавесом удержать все трудней, как выросшее дитя в детской кроватке.

Бессильные и безутешные оборотни, не дожидаясь полуночи и полнолуния – как то безутешно торопливо преображались прямо здесь, у истоков улицы Интернациональной. Видя, это из года в год мы  уже ничему не удивлялись.  Хотя мастодонтные декорации все еще притягивали внимание, но все слабже.  А загадочные силы будили  интерес, но все меньше.

 Мы  спокойно смотрели  на них, а они на нас, безошибочно подмечая, что за техника прячется под очередной драпировкой и так же лихо наказывали тех, кто зазевался и оставил мат часть без присмотра. В ту же секунду, оставленное  волоклось  в закрома и пряталось.

Самым желанным был флаг. Взятие флага – это в нас  замешано на живой пролетарской крови. Во лбу кокарда, в руках красные стяги. Добыть его – это высший пилотаж никому не нужного воровства. Хотя и знали, что не пригодится, но тащили  под копье или еще под что. Воздушные шары уже в комнату не лезли, а нам все надо, и несли для того чтоб потом лопнуть или отпустить в небо и смотреть как уменьшаясь улетают. Зачем? Для чего? Родители все равно  выкинут. А вот для того, чтоб сказать- Это мое!-. И тащили, кто больше, начинающие маленькие хапужки.

Игры воздушных шариков. Полно, разноцветных, круглых, волнистых, грушевидных и реальность как то размягчалась, как сухарь в горячем супе. И подобно им, округлялась и  обрезинивалась.  А пока еще день и вокруг, много людей, хотящих в туалет, но везде перекрыто, и их дети кричат, а мужчины покачиваются и ломают ворота. Пятая волна, десятая, двадцатая.  Держим осаду, упираемся, и вот кажется сдержано. Можно расслабиться, но как раз в тот момент кое-кто мускулистый  прорвался и  наследил за сараями. Эх жаль собак увели и наш вдохновитель дядя Рома тоже ушел с ними, вот и прорвались.

Старики и малыши, помалкиваем. Но все же в общем удалось сдержать напор! Защитники  ликуют. Подумаешь, один уголок. Там все равно ничейные сараи, гниющие доски, да и мы  там не раз ходили, когда не хотелось бежать домой.

Наша Троя, устояла. Дальше понимаешь, что хуже, осады, только свои же пьяные родители, пришедшие с демонстрации в недухах. Еще хуже, если пьянка продолжается.

Костюмы, и, белые рубашки с запонками, начищенные туфли становятся совсем ни при чем, когда ждешь длинную ночь. Острую как битое стекло, разлетевшееся по полу. Хлопанье дверьми. Осыпанная штукатурка. Шум, гам,  и слезы.

После многолюдья, одиноко. Автобусы набитые демонстрантами разъехались. Улицы свободны, но никуда не хочется. Ребята разбрелись по домам. Завидуешь тем, чьи родители умеют пить. На улицах пустота, и только заросшая немытая шпана снует  в поисках  поживы.