Поза йогурта

 Приглушенный свет и стриптизёрша, отвлекли Омара от обдумывания плана. Он скрывал что ему нравилась, её красота. Рядом сидел  бродяга по прозвищу Шкаф.Прозвище  отражало его тело, и к тому напрашивалось, что трехстворчатый.В его красных от недосыпания глазах,как будто спали демоны, и где-то в уголках  тьмы тлело добродушие, которое скрывал,но в итоге каждый раз напрасно. «Машина по перемалыванию костей», – внушал  себе, когда импульс нерешительности тревожил тяжелую походку. Обстановка призывала расслабиться,но шкаф знал с Омаром  не получится . Стриптизёрша танцевала всё энергичней. "Смелая", –заметил Омар. При всей дикости  Омар оставался внимательным к прогнозам, гаданиям и гороскопам. По гороскопу он лев, и людей  делил по звериному признаку: кто шакал, кто- бык, лошадь, козел, петух и так далее.Лев – царь зверей, и единственный соперник стая гиен, из молодых отморозков,которых в следствии местной демографии в округе всё больше или более сильные львы.

Но ни тех, ни других пока не он видел. Острый нюх, чуял только лёгкую добычу, а хищная натура ждала поживы. «Ну кто здесь ?– задавал  вопрос и отвечал: Нет таких. Главный в доле, федералы отдыхают, а остальные,  ботва бессловесная.» Танцовщица продолжала, стремится в пасть. Томные, жаждущие подороже продаться глаза, не могли пробиться ближе, чем  он желал в своих бесцветных фантазиях, спрятанных за матовыми стеклами безразличия и отсутствием манер, являющихся опять же маской.

 В какой то момент она поняла, что не стоит навязываться, и плавно переключилась на Шкафа. Тот пользуясь моментом, шепнул на ушко: «Ничего лишнего, только», – и прижал к её щеке слюнявые пухлые губы, махая 100 долларовой бумажкой, затем  усадил рядом. Та не особо сопротивлялась. Наклонился к Омару и неуверенно произнес: "Я отойду?». Но Омар в тот же миг поднялся с кресла,словно  ждал: «Некогда,пошли в следующий раз.», – и пошел к выходу.  Шкаф пожал плечами, и со словами: «Не расслабляйся», –несильно шлепнул ее по мягкому месту и поспешил следом. Омар ездил с детства отец научил его. Работая таксистом, в семидесятых зарабатывал хорошие деньги,и в доме всегда был достаток. Только, после смерти отца,  узнал, что тот по молодости был в бригаде , промышлявшей грабежами и разбоями. Являясь  колесами, но доказать это не смогли. Отец  откупился, продав  все ценное, что было . Самого же главаря  за двойную мокруху поставили к стенке. Когда его не стало, многие, остепенились.

 Омар лихачил,это мягко сказано,он всегда нарывался. Не то что шкаф,даже Додик, не мог понять, зачем надо проезжать светофор на  красный, так, что укачивает. Шкаф объяснял возможностями семьсот пятидесятой БМВ провоцирующей к сумасшествию неокрепшие души. И в этот раз повторилось то же только хуже. Отъезжая от бара, Омар притопил и в мгновение выскочил под красный на перекресток  и чуть не столкнулся с, Ауди – А 8, имеющей так же нехилые характеристики, и вероятно только потому ее водитель, ушел от столкновения. Омар остановился,так же резко как и жал на акселератор. Лицо его выражало решительность. А тяжелый взгляд который заставлял опускать глаза немало людей, сейчас как гиперболоид жёг все, что видел с окна. Окошко Ауди сползло, и оттуда полился неразборчивый поток брани, сразу же утонувшей в гуле сигналов,желающих ехать. Шкаф ощутил неприятную тяжесть в ногах, но быстро взял себя в руки и предложил: «Может?» «Нет. Иди узнай, что он хочет»,– спокойно как всегда с лёгкой усмешкой, произнес Омар. « У него номера министерские, может?» – пробовал уговорить Шкаф. «Нет!Пусть, мне то что» – отрезал Омар. Шкаф вышел с машины и грузно ступая то ли медвежьей то ли слоновьей походкой, пошел к Ауди. Водитель Ауди, не дожидаясь приглашения, вышел навстречу и с не менее решительным, чем у Шкафа, лицом принялся что-то доказывать. Омар не слышал, даже обрывки.Ветер дул от моря в сторону гор. Минуты две-три Шкаф и хозяин Ауди препирались. Но внезапно прекратили и разошлись.

Оппонент, сел в машину и поспешил уехать. «Ну, что?», – спросил он Шкафа. «Да это сын Шакиева, с тёлкой.Какой то чабановатый! Ну, я ему сказал, чтоб ехал тихо,тихо, и он по- ходу согласился. «И что?» – продолжал  Омар. «Да не, особо ничего. Сразу, смекнул, кто перед ним, и понял». «Но я что то слышал»,– не успокаивался Омар. Шкаф знал, что Омар не отстанет.Омар напирал, и растерянный Шкаф не знал, что сказать. «Вот дать поддых,это да, а раз-говоры», – оправдывался он. Его мысль, превратилась в оправдание: Да если б он только в наш адрес, я б его».  «Слышь, Шкаф, сказал:  Что ты выгораживаешь, тебе он кто, брат, сват!?» – «Да, сдался он. Я ж говорю, рыба еще та, как увидел, с кем базарить, сразу задний: ну, типа, чо вы, дальтонутые, на красный? Я переспросил: Какие? Какие? Показалось вальтонутые. Но тот четко так, дальтонутые. Типа, вы че, цветов не разбираете? Ну подумал, ладно живи тварь, да и пахан его, сам знаешь,нехилый» – закончил Шкаф.  Омар сидел молча, не подавая вида, что то, что он слышал, разбередило рану его несовершенства, природного дефекта, брака, да как угодно суть не изменится. Ведь тогда в детстве, больше всего  мечтал увидеть разноцветный мир, а не набор черно-белых теней. Человек, который даже случайно, произнес это, равен врагу, и кроме смерти, ничего не заслуживает. Омару хотелось посмотреть, как холеная сущность папенькиного сынка будет корчиться. «И  это не жестокость это  месть за дальтоника!», –решил Омар, вспоминая дворовых детей, узнавших о его тайне и не оставлявших его, пока  броском через бедро не воткнул одного в асфальт, сделав сотрясение.

В другой раз сломал нос старшекласснику, за что был поставлен на учёт. А дальше,неприязнь к цветному, к рисованию, к светофорам и так далее. Соседке по парте за то, что посмела усомниться, выждав несколько дней, воткнул циркуль в плечо, стерпела, на что Омар,зло улыбаясь,сквозь зубы заметил: «Ты что, коммунистка, не орёшь совсем?» И с этими словами воткнул второй раз, та снова не пискнула и мало того, даже не пожаловалась, чем сильно удивила Омара.Тогда сошло. Так и продолжал запугивать класс. В  один из дней заметил, что заходя, одноклассники при смиряются, осторожно обходят, ожидая подвоха. Действительно, мог ударить для острастки.

Одноклассники когда  приближался, превращались в стадо. Лезли на друга, уходя от кулаков и пинков. Да и в тюрьме заколол со камерника заточкой все за то же, «даль-тоник» в свой адрес. С криками: «На, крыса, на …» – втыкал, сталь, в обмякшее тело. Даже видавшие удивились, а судмедэксперт насчитал двадцать дырок, что послужило поводом для проведения экспертизы.Она признала Омара невменяемым. Его перевели в психбольницу, а через полгода  был на свободе, кореша постарались…

«Выходи, мне нужно кое с кем встретиться. Иди пар выпусти, через час отзвонись», как всегда с хищной ухмылочкой произнес Омар. «Понял – удивленно ответил Шкаф. «И девочка не спеша полечит». В тот момент  кроме ее натянутых ягодиц и треснутого ореха, ничего  не видел. На всякий если Омар смотрит в зеркало поднял ладонь.Но того уже и след простыл. БМВуха, ракетой, прорезала перекресток и ушла  на валидольно запрещающий. «Да-а-а», – вылетело у Шкафа и растворилось в гудящих звуках, смутив не понимающих, почему движение встало, когда горит зеленый.

*     *     *

Яркое солнце вычертило причудливый  квадрат на экране прозрачной тюли, испещренной тончайшими волокнами узоров и расчерченной тенью, исходящей от оконной решетки. Карина открыла глаза. «Ты проснулась, девочка?» – раздался голос Эдика, так звали подтянутого седовласого мужчину только близкие. К тому кругу относилась и Карина, ставшая его женщиной неожиданно и внезапно, в тот момент, когда он, собственно, и не помышлял,о близости с женщиной намного моложе его. С первой женой в разводе, дети выросли, а когда хотелось развлечься, прибегал к услугам дорогих проституток. «Но это пустое. Карина – для души, для сердца, а уж потом, для секса …» – лукавил Эдуард. Карина явилась в его жизнь, неожиданно: он словно больного котенка нашел ее, приютил, обогрел и фактически вытащил с того света. После того как она потеряла ребенка, жизнь ей опостылела, а впереди маячил только мрак безденежья и непонятные перспективы. Казалось, жизнь рухнула с грохотом в подвал, из которого нет выхода, но явился Эдуард и, как волшебник, одел на нее очки, в ко-торых она увидела жизнь в другом свете. Своим опти-мизмом он убедил ее, что необходимо жить, а не резать вены или травиться таблетками. Его щедрость и доброта к ней были искренни и бескорыстны. «Да и какая корысть, кожа да кости»,– думала она.И просто не могла не замечать, как светятся нежностью глаза Эдуарда, когда они си-дят рядом или сталкиваются в коридоре. Впервые в жизни она чув-ствовала себя защищенной и счастливой. Машина, квартира, поездки за границу, любые шмотки – все это свалилось в одно-часье, будто вытянула выигрышный билет, который назывался Эдуард Абдурахманович Батыров.

Пятидесяти пяти лет, он являлся авторитетным человеком в вопросах Кавказа, а по совместительству – помощник депутата Абрамова, представляющего Ханты-Мансийский автономный округ. Чуть раньше, в недалеком прошлом, сотрудник ГРУ. Его про-шлое не известно. Чело-веком он в меру религиозный, но открыто не выделял не одной из конфессий, ибо не желал обижать никого из родственников, являющихся по материнской линии иудеями, а по отцовской – мусульманами. Эта смесь, и определила ход судьбы,и его не простую, но интересную жизнь. Еще в пору послевоенной юности он ловил себя на желании лицедей-ствовать, играть роль, но эта потребность постоянно спорила с другой неумолимой тягой – сочинять и ставить представления. Но приходилось выживать, выбираясь из темноты, в которую  погрузился в первый раз в двухлетнем возрас-те в предвоенной Кахетии, наевшись земли и подхватив дизентерию. Привычка выживания выработалась у Эдуарда исподволь, отдельно от его желания. Это был самостоятельный процесс его организма. Он ничего о нем не знал, и только смотрел на фотографии, трех-летнего и не помнил ничего: его не было на земле, не было в теле, его мозг не запечатлел ничего,кроме тьмы. И снова – никакой боли, никаких звуков, никаких слез, только тишина и полное отсутствие всего. Но, выныр-нув из бассейна беспамятства, Эдуард не нашел ниче-го хорошего, как, собственно, и плохого, в окружающем мире. Ему казалось, что куда бы ни смотрел, все равно смотрит на де-ревянный, крашенный пол.

Он не помнил тот день, когда сообщили, что родители погибли под бомбежкой, словно было все равно, потому что он не успел еще привыкнуть к родителям, а только вынырнул из тьмы небытия и сразу все потерял. Он даже не плакал тогда, потому что не мог, только выйдя из состояния растения. После потери родителей у Эдуарда были все шан-сы сойти под откос или остаться на обочине, но в мальчике обнаружились недюжинные способности к учебе, спорту и другим положительным наклонно-стям. И постепенно он полюбил тот мир с искренней, непосредственной открытостью. Были, конечно, и трудности, вернее сказать – были одни трудности. Послевоенный голод ощутил на себе, имен-но с той поры невзлюбил лук, которым объелся чтоб утолить голод. После школы, законченной уже в северном Казахста-не, с одной четверкой, попытка поступить в институт на физмат не удалась. Потом армия, служба в Москве, в спецчасти, школа КГБ. А дальнейшая судьба Эдуарда проходит уже под грифом «секретно».

В то же пасмурное августовское утро влюбленный, осозна-вая, что попал, как мальчишка, не старался прогнать от себя это ощущение и желание быть искренним с ней.  Его холодный, расчетливый мозг, медленно плавился при ней. А она, зная, что ему нравится наблюдать за ней, нежилась, словно ко-шечка, потягивалась, вытягивая вверх руки, и в тот момент с нее соскальзывало шелковое покрывало, и голое тело нимфы представало перед ним. И он ловил взглядом эту прелесть в ее неловком желании ухватить ускользающее по-крывало и прикрыться. А, бывало, согнув ногу, располага-лась на кровати и не спеша подкрашивала ноготки на ногах, не одев нижнее белье.

 А сейчас Эдик принес кофе и застыл с подносом, наблю-дая, как двигались в такт только ей одной слышимой мелодии ягодиц, и игра света и тени еще больше уносили его в ее объятия, во власть ее крепкого, молодого, тела, пульсирующего в его руках. Она входила в него, словно нож, сжимаясь и заостряясь, меняя охру зрачков на марс, утренний туман белков, на лаву длинного языка, и мощные толчки вперемежкус щупальцами спрута, обвившего его… «Что там у тебя, до-рогой, чем порадуешь?» – кокетничала она, тем са-мым вырывая  из щупальцев воображаемого спрута. «Кофе с мо-локом– произнес, опомнившись, заботливый Эду-ард, –

 Он скользил по ней взглядом. Всерьез считая своей террито-рией, несмотря на то, что она  чуть старше его дочери и ровесни-ца сыну, но его это не смущало его. Эдуарду было  комфортно в обществе Карины. В свои пятьдесят пять он ощу-щал на сорок. Им было хорошо, несмотря на разницу в возрасте. Они сидели на кровати и молча пили кофе. Эдуард корил себя за то, что разрешил Карине влезть в служебные дела, но поделать ничего не смог. «Она уговорила» – причитал Эдуард. И действительно, приблизи-тельно месяц назад планировал с границей и товаром, разговор происходил дома. Она слышала подробности,а на следующий день, попросилась участвовать в деле, объясняя тем, что места знакомые, да и засиделась дома, развеяться треба. Сей-час Эдуард вспоминал это ее – «треба» -

 Сколько ни пробовал отговорить, не поддавалась, даже аргумент, что придется общаться с уголовниками и головорезами, не возымел действия. Такая тяга к приключениям насторожила Эдуарда, и он выяс-нил, что именно тянет Карину участвовать в деле. С того дня, когда узнал об Алексее, начала душить ревность, но поделать ничего не мог. Уже зная, что простит все, даже предательст-во, лишь бы не покинула. Ее запах парного молока, вечерней сырой земли вперемешку с навозом, раскиданным по гряд-кам, навсегда приковал его. Что-то зацепило и держало крепко, надежно, но по-матерински ласково и добродушно. Почему-то твердо знал, что ей можно все, и ее цензор не допустит того, отчего станет невыносимо. «Откуда такая уверенность? – спрашивал Эдуард и сам же отвечал: – Интуиция, шестое чув-ство, воздух, флюиды и больше ничего. Этого мало для обычного человека, но я же. Флюиды тепла, идущие от нее, самые доро-гие и бесценные факты ее чувста… Еще двадцать лет назад он не дал бы за эту иллюзию и двадцати минут своего времени, а теперь  готов отдать жизнь, и не только свою. Что со мной? Старею,а у стариков сердце черствеет, а души отравлены опытом. В этом ли сила? Или, я просто слабак, раскисший и пускаюший слюни из-за девки.

 Нет, все же она моя, она принесла то, чего раньше никогда не было – любовь, будь она неладна». Этот ветер раз-думий раскалял камни души до-бела. А сейчас Эдуард, словно мальчишка, прыгал и катался по кровати, закатываясь от смеха, когда ж Карина начинала щекотать, приговаривая; «Ох ты, ревнивец мой, ай я-я-й, щекотки боится! –и уже нежнее, прижимая голову к груди. «Да что ты, девочка, я ж умру от щекотки, осторожней, сердце выпрыгнет, потом плакать будешь»,– грустно шутил Эдик. «А ты знаешь, один парень от любви съел девушку», – продолжала Карина. «Ты что, хочешь, чтобы я стал людоедом? – иронизировал Эдик.– И с чего начать? С ушка удобней всего!– И он нежно схватил мочку ее уха зубами, зарычав при этом, изображая маорийского людоеда. «А – а – а,» увертываясь стонала Карина, закатывая глаза и прикусывая язык. А Эдуард, подстегиваемый игрой, ощущал силу тридцатилетней давности. «Это уже послед-няя стадия, пора тормознуться» – пронеслось в голове Эдуарда. И, как будто читая его мысли, Карина резко отстранилась со словами: «Не надо, мне же будет плохо». «А мы сделаем, нет проблем, – цеплял за ускользающую руку, Эдик.

 Но она непреклонна. «У нас времени нет, а спешить я не люблю. Уж лучше не начинать», – немного нервно колола Карина. Но Эдуард, казалось, пропустил ее слова, оставив их без внимания. Карина же, спохватившись, перевела разговор: «А у Лорэн, представляешь,закончились». Розовая картина исчезла, и повеяло земным и кровавым. «Ну и что?» – холодно произнес Эдуард. «Да нет, ничего, просто ей всего-то сорок один, жалко  ее, она ж твоя лучшая». «Это она сама тебя информировала, что у нее? – слегка удивленно произнес Эдуард. – И чтоб одна женщина просила за другую, чтоб к той лучше относился ее мужчина – нонсенс, не верю ушам…» «Ну, не передергивай, я совершенно искренне», – оправдывалась Карина. -Да уж, обло-мала– пронеслось  в его в голове и исчезло. «А что у Лорэн, это действительно новость, освобожу ее от командировок», –  подумал Эдуард. «Ну что, поедешь?» – без надежды в голосе, что передумает, спросил Эдуард. Но, как и предполагал, хотела ехать, и он не в силах удержать. Это обстоятельство  напрягало, привыкшего манипулировать людьми, событиями, судьбами.

 Вот так прибрала к рукам непосредст-венной манерой и привычкой к искренности. Разоружая стереотипы  детской рукой открывая новые проходы в пещерах души, в темных многокиломет-ровых пространствах, согретых ее дыханием. Она, наполняла сознание, отвоевывая у тьмы холода, старости и смерти. Вспомнил вчерашнюю ночь и звук тик-так, тик-так из глу-бины. «Знаешь Эдуард, – шептала Карина, – сколько всего ты мне дарил, а роза, эта алая роза, просто тщедушный цветок, оказалась дороже всего, – она сделала паузу. «Я ждала ее. Выходит, именно ее хотела от тебя по-лучить. От нее на седьмом небе, голова кружится. Странно, оказы-вается, мне так мало надо»  – Спасибо дорогой, – еще раз произнесла она. Эдуард умилился от такого всплеска с ее стороны. Дело в том, что роза случайно осталась в машине от букета, который подарил в тот день управляю-щей «Промстройбанка»  в связи с днем рождения. «Вот так! – удивился в душе Эдуард, совсем не ждавший такой реакции. « Обычная роза. А девочка романтична» Так думал когда Эдуард и с этими мыслями уснул. А сейчас, перед расставанием вспомнил. Еще и еще раз осмотрев Карину, и заме-тил: «Если не передумала лететь, то одевайся, самолет в пятна-дцать двадцать». «Успею», – парировала она, натягивая колготки, блузку и юбку. С Эдуардом Абдурахмановичем творилось то, что и должно твориться с нормальным мужчиной, когда перед ним прыгает желанная, полуголая дама, кокетничая, прикасаясь, но не сближаясь.

Перед выходом из квартиры он уже собрался выключить телевизор, в котором мелькали «Вести» со Светланой Морокиной в свойственной ей искрящейся, профессиональной  мане-ре: «Находятся в тяжелом состоянии сын заместителя министра Шакиева и его девушка, подвергшиеся нападению и обстрелу из автома-тического оружия, в результате чего произошел взрыв» Далее следовали комментарии, правоохранительных органов. Карина замерла. «Видишь, что,там! Прошу, не упрямься, останься дома, там отработают другие», – лукавил Эдуард, ведь он направлял Володю и Лорэн в любом случае, с отдельным заданием. «Ведь я же не дочь Шакиева, и вообще я никто и звать меня никак» прошептала она. А дальше вжала голову в плечи и обдав Эдуарда холодным ветром отчужденности.  – Она шантажирует, и ревнивец, повелся! – злился он, закрывая дверь квартиры – И из-за кого!? Из-за этого Алеши,– он вздохнул, но это был единственный внешний признак недовольства, который она заметила. – Держится мой песик! – думала Карина внешне, не проявляя эмоций. Пройдя ВИП зал и стоя возле трапа, они наконец нарушили молчание. – Ос-торожно там с Омаром, вечером обязательная связь, ты слышишь, не забудь обязательно, Фер-штэйн. – – Фэрштэйн! – подтвердила Карина. Он цело-вал ее в щеку и щептал на ухо – Береги – – Хорошо! – дежурно ответила она и он понял, что она уже там за тысячи километров.

*     *     *

Сырой асфальт блестел в свете ночных фонарей, торчащих стрелами в теле земли. Нет, это были не те смертельные стрелы со смоченными в яде наконечниками, а игрушечные понатыканные детской рукой спички, и этой же рукой зажженные.

Спички-стрелы, вблизи оказавшиеся фонарями, горели в сознании Алексея до состояния тлена. В какой-то момент освещение замирало и за секунду до того, как Алексей терял зрительный контакт с дорогой и окружающим миром, появлялся новый спасительный свет. Он куда-то ехал, но сам не знал куда. Казалось, что пустыня ночи захватила все пространство, и его жизнь превратилась в движение на ощупь: Пробираясь в кромешной пустоте, шаря по-сторонами руками, чтобы вновь не наткнуться на что-либо острое, заточенное и торчащее неиз-вестно откуда. Это блуждание в темном сыром подвале насторажива-ло Алексея и подавляло, темнота душила, она забирала его душу и изматывала, накаляя в печах страха тело, холодеющее в припадке клаустрофобии. Такое впечатление, словно он мучительно загоняет себя в угол, а затем также медленно выходит из него. «Ну, кому ты нужен?» – гудит еле слышным шепотом. «Выйди на открытое про-странство, на свет, – стучат, готовые сорваться на бег, ноги и дрожат в напряжении, – да здесь и убежать-то некуда, в этих узких коридо-рах». Сейчас езда по ночному городу была лишь плодом его вообра-жения.

– Всегда я попадаю в такие ситуации – произнес вслух Алексей.

– Какие еще? Что за ситуации? – спросила Катя, заваривая цей-лонский чай со слоном на пачке.

– Да вот, понимаешь… – Алексей начал обдумывать, как лучше сформулировать.

– Идешь, идешь куда-то, а потом понимаешь, что шел не туда и  возвращаться уже поздно, а корректировать путь нет смысла, потому что он ничем не лучше старого маршрута! И все так глупо. Не понят-но, зачем и куда идем? Ну вот, совсем запутал я тебя.

– Да нет, говори, говори… – успокаивала Катя.

– Вот в шахматы как хорошо уметь играть: глядишь, смог бы впе-ред на несколько шагов смотреть, ходы просчитывать, стратегию придумывать. А так – живешь в хаосе каком-то, на эмоциях. То тьма, то вспышка света. Ох, утомляет меня эта декорация. Я-то еще заду-мываюсь, а некоторым и задуматься-то не чем, им-то каково? Вот жил, жил, а оказывается, что не тем занимался – только ради брюха, ради хлеба насущного в мути какой-то барахтался. А что дальше? Апатия и усталость?.. Вот и все! – Алексей на секунду замолчал, мыс-ли перенесли его в ночной экспресс, плывущий вдоль светлых ост-ровков и оазисов мелких станций, и бесконечных деревушек, поте-рянных в огромном океане зимних просторов. Стук колес, посапыва-ние пассажиров дополняло картину бессонницы. На языке крутились стройные и совсем не рифмующиеся образы, они сверлили дыру в стенке черепа, и когда уже кость начинала дымиться, и едкий запах касался рецепторов носа, он сбрасывал потряхиванием головы этот кадр, и начинался новый. А затем все исчезало так-же неожиданно, как и появлялось.

«Как разобраться, – чего я хочу, а чего не хочу?» – размышлял Алексей. Он сравнивал себя с лоцманом, наносящим мелким штрихом на карту мели, узкие места фарватера своей жизни. Сильный встреч-ный ветер и боковое течение иногда сносило суда, идущие за ним, на скалы, и он вынужден был перестраиваться, или даже отступать, что-бы спасти, идущих за ним. А случалось и так, что то, чего он страстно не хотел, незаметно, а иногда за время сгорающего на глазах бумаж-ного листа, а иногда в течении нескольких месяцев перерастало, пе-рерождалось в страстное желание этого хотеть. Но чаще, конечно, случался обратный процесс. И в итоге Алексей прикладывал неимо-верные усилия, чтобы найти, испробовать то, чего он когда-то боялся как огня, чурался долгие годы. «Что это? Как назвать это перерожде-ние? Кто даст мне ответ – как это происходит с нами: сегодня ты семьянин, а завтра – донжуан, сегодня герой, а завтра – трус?» Какие подводные течения точат гранит наших убеждений и превращают в порошок каменные глыбы принципов в угоду какой-то, казавшейся еще вчера мизерной, не заслуживающей внимания идее фикс. Спря-танный в рукаве шулера козырной туз в нужный момент срывает  банк и оставляет играющих с обескураженными лицами, тщетно ищущих ответ или зацепку, объяснения происходящему. «Что это? Злой рок судьбы?» – гадает неискушенный. «Где же он меня обманул, в чем фишка»? – смеется махровый. Но все позади. Впереди лишь опустошенность. Черт дернул. Сказал бы он раньше, а сейчас даже проигрыш доставил некоторое наслаждение. Странно. И уже не узна-ешь самого себя», – так гнались за Алексеем остывающие на лету мысли. «Что только не померещится?»  улыбался Алексей и пренеб-режительно отмахивался от безжалостно корящих его крупных пла-нов греха.

Где-то играла мелодия. Отрывок симфонии, очень родной и близ-кой музыки, то затихал, то, выныривая из преисподней, притягивал внимание, отрывал от важных дел, путался под ногами, заставляя спотыкаться на ровном месте. Нет, она не придавала силы, но ее зву-чание обволакивало шлейфом шелковых облаков и кружило в пери-стом восторге, сосало «под ложечкой», захватывая дыхание от очень долгого, затяжного свободного падения. Можно даже сказать, что она была бесполезна, потому что нематериальна. И вот земля приближа-ется стремительно, но ты этого не боишься, тебе не страшно, потому что за спиной парашют цинизма и трезвой мысли, но открывать его совсем не хочется. Свободное падение. Но оно вовсе не свободное. На секунду понимаешь, что конец все равно наступит, только не сейчас, а лет так через сорок или через пять, или через месяц или через час. И дергаешь за кольцо, напрасно не доверяя автоматике. Наконец хлопок – и парашют открыт, уравновешивая силу смертельного притяжения и делая свободное падение не свободным. Важна дозировка всего. А ко-гда полет кончается, ты твердо стоишь на земле и восклицаешь: Ах, что может быть лучше этой погони за ощущениями!