Ольхон. Легенда Души и Жизни

Сон третий. Проступок Кана

Взобравшись на невысокое дерево, Джан старательно окутывала ноги рваными халатами. Это всё, что осталось у нее от манджака, некогда созданного для камланий. Всякий раз, когда где—то вдали слышалось волчье завывание, бывшая кам дергалась, закрывая уши руками. Перед глазами всплывали образы деревенских: злобный ата, готовый на всё, дабы прогнать из деревни неспособную; бывший возлюбленный, руки которого крепко сжимали ту, что заменила Джан. В руках новой кам был её тунур, ткани которого обшиты еловыми шишками да зеленой травой. Джан любила природу, с почестями относилась ко всему, что её окружало, до тех самых пор, пока одно камлание не привело к трагедии, унесшей несколько невинных жизней. Судорожно прикрыв глаза, кам старалась считать духов, окружающих её в эту секунду.

– Первый кормос уже здесь. Два кормос где—то за спиной.

Внизу, где блестел снег, раздался треск. Тяжелая лапа, наступившая на тонкую ветвь, с легкостью разломила ту, привлекая к себе всё внимание. Джан ощутила, как подземные и небесные духи встрепенулись, их волосы дернулись, становясь острыми лезвиями. В этот миг, когда два мира сталкивались между собой, бывшая кам ощущала дикую боль, сковывающую тело. Руки немели, в груди ощущалась тяжесть, а горло сдавил невидимый ком. Пальцами раздирая кожу, она желала избавиться от того, что мешало дышать. Кровь слегка текла по пальцам, иногда капая на ветвь. Ветер становился сильнее, развевал волосы так, что—то попадали в глаза, полностью перекрывая зрение. Но Джан испугалась. Поддалась необузданным эмоциям, полностью раскрывая душу свою пред кормос, готовыми поглотить её здесь и сейчас. Духи ринулись в сторону беззащитной кам, желая добрать до неё первыми.

Кудай оказались быстрее. Встав подле кам с раскинутыми руками, души обретали размытые человеческие лики. Если присмотреться, можно было увидеть часть духа—защитника, что навек отпечатывался на душе и теле каждого живого существа. Однако только кам способен разглядеть его, дотянуться до центра силы и использовать в благих целях. Джан глубоко вдохнула, пытаясь контролировать панику. Аккурат дотронувшись до груди, она старалась огладить невидимый след, оставленный волком в глубоком детстве. Задняя лапа его была длинной, острые когти распороли кожу, но почти сразу пропал каждый видимый отпечаток. Волк растворился в тени. Последнее, что тогда видела Джан – красные глаза, что ярко светились даже тогда, когда от тела не осталось и следа.

Дух—защитник молчал. Смиренно сидя внутри кам, он не понимал, не слышал призыва без тунур, самостоятельно не находя пути в смертный мир. Волчье завывание усиливалось. Джан только дернулась, ибо тот, кто был в самом низу – боялся также сильно, как и она. Удар орбу о тунур Джан услышала не сразу. Слегка выпрямляясь, она крепко обвила ствол руками, стараясь удержаться на дрожащих ногах. Новая кам, окруженная несколькими высокими мужчинами, то и дело повреждала натянутую ткань, неумело используя орбу. Джан дергалась, хотела спуститься вниз и отобрать то, что по праву принадлежало ей, но присутствие ата мешало. С ним и другими старшими она не справится. Не в таком состоянии, когда руки даже тонкую ветвь держать не в силах. Её силы были на исходе. Душа вот—вот устремится в неизведанное и никто не знает кем станет та, чьи мысли и чувства стали темными. Склизкое желание мести ничуть не пугало. Напротив. Оно было желанным, тягучим и безумным, позволяя поддерживать тело в тонусе, давать шанс на жизнь.

Одинокий волк дернулся и убежал, завлекая за собой огромную стаю. Новая кам, приподняв бровь, спокойно смотрела на то, как мужчины осматривали пушистые кусты, приподнимая тяжелые ветки. Что—то новую кам здесь смущало. Вокруг витала тяжелая аура, но без камлания она не была способна видеть иное. Желание познать истину манило.

Первый удар оказался достаточно резким. Где—то сильно натянулась ткань и почти сразу стали заметны небольшие пустоты. Джан хмуро следила, как неумелая кам пыталась войти в камлание, совершенно не переживая о тех, кто был рядом. Покуда рядом нет суйлы – кам беспомощен. Простой люд не способен справиться с духами, ибо взор их пуст и запятнан. Пелена мешала каждому увидеть окружающий мир, разглядеть маленькие души, спокойно кружащиеся вокруг трав или грядок. Благодаря ним овощная культура не погибала, а урожай был хорош.

Второй удар был только сильнее и ткань тунур почти порвалась, как кам вскрикнула, ощущая нечто теплое на своей вытянутой руке. Не желая видеть мучения тунур, Джан решительно спрыгнула с дерева, успевая перехватить руку девы до тех пор, пока та полностью не надорвала священные ткани. Покрытые древними письменами, они служили малой защитой, ежели бы суйла погиб, спасая кам. Хмуро смотря, как её окружают мужчины, Джан напряглась сильнее, ощущая за спиной острый наконечник клинка.

– Отпусти её, нерадивый дух.

– Я ещё жива, ата. Вы похоронили меня вместе с ана18?

Занеся руку для удара, староста и не думал щадить свою бывшую кыз. Ударив Джан по щеке, мужчина дернул рукой, пытаясь умерить боль и жжение. Джан с трудом удержалась на ногах, отходя от юной и неумелой кам. Приложив ладонь к правой щеке, девушка пыталась понять содеянное, осознать за что ата поступал так с ней всякий раз, как та делала небольшие ошибки. А теперь, когда ошибалась другая, староста спокойно смотрел, скрестив руки на груди.

– Ты не смеешь упоминать её, дух.

– Я жива, ата. Вы слышите меня?

– Убирайся. В следующую нашу встречу я не пощажу тебя, Джан. Ты посмела прервать камлание и ещё думаешь, что мы простим тебе это?

– Она повредила тунур. Ни один кам не обращался так пренебрежительно с тунур, ата. Духи будут гневаться ещё сильнее.

– Убирайся.

Достав небольшой нож, староста был серьезно настроен, совершенно не желая видеть кыз, старательно делая вид, что та – кормос. Усмехаясь, Джан только кивнула, растирая ладонью щеку. Теперь ей не было больно и страшно. Можно было смело ступать к разъяренным волкам, даруя тем власть над телом и жизнью. Раньше бывшую кам держал здесь ата с возлюбленным, но те предали, покинули в тот самый миг, когда были нужны. Простое камлание, закончившееся трагедией, навсегда изменило жизнь той, кто просто желала спокойствия. Джан никогда не говорила о том, что без тунур способна видеть разные души, общаться с ними и позволять входить в её тело для взаимодействия. Кам не верили. Отмахивались как от нарымчи, которых считали безумными. Опустив голову и кивнув, Джан поправила потрепанные халаты, ступая босыми ногами по ледяным землям. Синие пальцы почти не сгибались, а каждый шаг давался с трудом и болью. Но бывшая кам, обнимая себя руками, делала всё, дабы согреться. Мужчины тихо шептались, продолжая удерживать в руках острые ножи. Неопытная кам прижалась к возлюбленному, что не смотрел в след той, кому готов был отдать свою душу и сердце. Джан ощущала смятение, видела, насколько сильно страдал он, до конца не понимая правильность действий каждого в Ольхоне. Но таков был приказ старосты, голос которого принуждал слушаться, склонять голову так низко, как когда—то давно.

Скрываясь за ветвями ели и белоснежным снегом, Джан прижалась к широкому стволу дерева, прикусывая губу так сильно, дабы не сорваться на крик. Постепенно переставая ощущать каждую из ног, бывшая кам не знала, как далеко сможет уйти. День сменялся вечером слишком быстро. С каждым новым вдохом Джан цеплялась за разодранные ткани, тяжело дыша и закрывая рот от немого крика. Ей было холодно. Голод уже давно прекратил быть столь ощутимым, чтобы привлекать особое внимание. Вьюга завывала. Витающий снег перекрывал путь, мешал ориентироваться по повязанным лентам, пока Джан не упала с громким криком. Она тянулась к ноге, полностью прекращая её ощущать. Пальцы будто исчезли, забирая с собой натянутую светлую кожу и малую часть нижних халатов. Хруст снега прерывал редкую тишину, когда ветер успокаивался, дабы поднять больше снега с деревьев, опуская его на Джан.

Прижавшись к земле и выдохнув, кам вытянула правую руку, стараясь дотянуться до чего—то невидимого, ощутимого только лишь ей. Но у нее не вышло. Свирепые волки накинулись на ещё теплое тело, вынуждая Джан кричать что есть сил, дергаться от каждого свирепого прикосновения, пока голос не сел, а силы не покинули.

Тёмная душа, что смотрела на остатки собственного тела, широко ухмылялась, ощущая необычайную легкость, замечая пустоту в ногах. Смертная жизнь принесла боль и отчаяние, вынуждала прятаться и голодать, пока некоторые спокойно трапезничали подле широкого костра, над которым всегда был огромный котел. Джан вспоминала ана. Насколько она была чиста и прекрасна, когда мягко ступала по траве или цветам, стыдливо извиняясь пред кыз за содеянное. Трепета в ана было так много, что вся деревня тянулась к ней за советом или мольбой, дети желали объятий и любви. Джан ощутила непонятную влагу на лице. Приподняв заледеневшие руки, она дотронулась до алой щеки, ощущая нечто теплое, совсем не свойственное духам. Тихо смеясь, кара прикрыла лицо рукой, совершенно не понимая откуда взялись слезы, закончившиеся уже очень давно. Она не плакала с тех самых пор, как ана покинула её в столь раннем возрасте, не плакала когда ата делал всё, чтобы его кыз была лучше всех, умела многое. Джан не желала того, не грезила становиться первым кам из всех. Староста не желал принимать поведение кыз и, когда та не справилась с камланием – прогнал, просто выкинул кыз не волю судьбы, позволяя судьбе решать: жить или же умереть.

Руки Джан постепенно оттаивали, но оставались такими же синими, как при смерти. Ноги появлялись гораздо дольше, принося легкое покалывание, примерно такое же, как от удара ата. Внутри ощущалось безумие. Джан хотела смеяться. Громко, почти надрывно, крепко обнимая живот и осознавая, что избавила Ольхон от себя. Теперь, когда деревня не получила благословение джеп—суу, им придется достаточно тяжко. Новое поколение кам не появилось, а среди суйла и нарымчи заметно изменение – те не желали что—либо делать. Явившись подле длинной тропы, что всегда вела в деревню, Джан с интересом склонила голову, рассматривая бывшую юрту, видя, как из неё выходил ата, аккурат поглаживая неопытную кам по голове. Что—то внутри оборвалось. Тело Джан опутывала легкая темная дымка, а телесная оболочка менялась, позволяя двум энергиями смешиваться в её новом теле. Кормос и кара становились чем—то единым, совсем непонятным для тех, кто оказался подле выхода из деревни.

Раздался громкий крик, а белый снег окрасился алым. Джан громко смеялась, облизывая руку, пока не заметила испуганный взгляд ата. Тогда она поняла, что желает мести.

***

Кан проснулся с рассветом, когда один из ярких солнечных лучей аккурат задел его лицо. Всё тело болело от неприятного ощущения, а перед глазами застыл образ Тугана: красные глаза, дрожащие руки и надломленный голос. Было видно, как нарымчи долго бегал по лесу, сдирал колени с руками, словно пытаясь что—то прогнать. Голос в голосе кам раздался внезапно. Девичий, довольно тихий, он постепенно усиливался, а редкая темнота, появившаяся в малой части юрты, сгущалась. Сев, Кан сжал волосы на голове, крепко закрыл глаза и старался шептать, моля духов о помощи. Но в те моменты, когда кам не имел единения с природой – он был беспомощен. Тунур лежал достаточно далеко, перед глазами плыло и всё, о чем мечтал кам – тишина. Тело непроизвольно дернулось. С уголка губ стекла вязкая слюна. Кан начал надрывно кашлять, сжимая горло одной рукой, пока второй натягивал волосы. Он паниковал. Поддавался дурным мыслям и страшился простую деву, лик и голос которой преследовал его достаточно давно.

Прохрипев, кам сплюнул небольшой шарик, откуда—то взявшийся в его рту. По лицу потекло что—то мокрое. Судорожно растирая щеку, он думал о том, что юрта протекла и начался дождь, пока попросту не понял – это чьи—то горькие слезы. Где—то вдали слышались голоса, образы то вспыхивали, то испарялись, то и дело стараясь дотронуться до разгоряченного тела. Кам поднялся. Совершенно не замечая непривычную наготу тела, он рьяно направился к выходу, быстро оттягивая входную ткань. Солнце слепило, голоса усиливались, но Кан точно знал, куда надо идти. Заметив тропу, что вела в густой лес, кам дернулся что есть сил и побежал, тяжело ударяя того, кто успел схватит его руку. Хотелось спрятаться. Вытащить из головы образ девы, забыть столь тихий, но надрывный голос, покуда он не принадлежал его миру, – кам знал это. Ощущал всем нутром, когда дотрагивался до грудины, где быстро билось сердце и появлялась тяжесть.

Еловые ветви прикрывали его наготу, когда Кан, запнувшись о выпирающие корни, пал на прохладную землю, тяжело ударяясь о камни рукой. Не желая издавать и звука, кам с трудом прикусил губу, ощущая металлический привкус во рту. С каждым новым днем, когда он просыпался от тягостного сна, жизнь только усложнялась, приносила черные краски. Только благодать, дарованная джеп—суу позволяла вдыхать полной грудью – его деревня будет жива, справится с предстоящими морозами, сможет преодолеть всё, даже если волки посмеют напасть. Кам с трудом взял себя в руки, переворачиваясь и ложась на спину. Вытянув руки, Кан внимательно разглядывал их, старался понять: смог ли он удержать нарымчи или все же это злой рок, что обрекал каждого тюрка, если тот был связан с Тэнгри или Эрлик. Усмехнувшись, Кан постепенно успокаивал душу и тело, начинал осознавать произошедшее, пока не зацепился взглядом за высокие ветви. Дикий еловый запах кружил голову, хотелось войти в юрту, положить эти ветви близ костра и наслаждаться, теряясь в пространстве, потягивая брагу или горячий суп. Лик девы растворялся. Сливался с местной природой, но в тот же момент был чернее, чем самая тёмная ночь, которую Кан заставал без долгого сна.

Сидя на склоне, он свесил ноги с обрыва, смиренно разглядывая Байкал. Воды мерно текли, а полная луна отражалась на водной глади, позволяя размышлять о многом: откуда в нем появилась сие сила; насколько хватит его жизни и куда приведет его конец. Всё то, на что не мог ответить ата – Кан желал узнать у любого. В те года, когда они кочевали по другим странам, маленький кам общался с людьми, изучал старые культуры и медицину, желая быть полезным, выделяться на чужом фоне. Только с возрастом пришло осознание, что все его труды – в пустую. Ата ценил только то, что доказывалось действиями: удачное камлание, где духи всегда в благоговении желали только добра; в удачной охоте, где каждый мужчина становился добытчиком всей деревни. Ведь тогда в центре разжигался большой костер, Лале подготавливала котел да овощи, пока другие женщины разделывали тушу. Что—то шло на суп и сушку, меха отдавались юным девам на отбивку, а кам должен был идти к джеп—суу, склоняясь пред ними с кровавой жертвой. Кан помнил, как ему приходилось жертвовать малой частью собственной крови, дабы доказать духам свою невиновность и сожаление.

Проведя по щеке рукой, Кан не ощутил теплых капель, а лес и звуки, что только недавно устрашали – исчезли. Мир становился привычным. Именно таким, к чему привык кам. Поднявшись с земли и отряхнувшись, он постепенно возвращался на тропу, ведущую обратно в деревню. Произошедшее казалось наваждением. Передавшись от нарымчи к кам, неизведанные силы вступили в контакт, но начали бороться с истинными возможностями Кана, заставляя того впасть в безумие, ощутить то, что чувствовал каждый из нарымчи, когда впадал в дикий транс. Заметив на себе плотный пояс, кам облегченно выдохнул. Понимая, что ата не сможет наказать его, кам воспрял духом, готов был вернуться к прямым обязанностям, просить всё, чего только возжелает староста. Главное забыть о лике и голосе. Забыть и боле никогда не вспоминать.

Мужская часть поселения, после погони за Туганом, постепенно пробуждалась, покидая свои юрты. Неподалеку от костра всегда стояли высокие чаны с ледяной водой, которую приносили женщины каждое утро, когда спускались к Байкалу. Вода обжигала, но они не смели сопротивляться – защитникам нужна еда и вода. Они должны быть хорошо одеты, а острие их ножей наточено для возможных сражений. Кан видел Умут среди других дев. Стоя подле небольшой ели, они что—то спокойно обсуждали, то и дело обмениваясь синими или белыми лентами. Заметив слегка обнаженного Кана, Севен заметно смутилась, стараясь отвести взгляд, не показывать своих чувств, однако Умут усмехнулась. Махая эджи, она аккурат толкала подругу в плечо, стараясь заставить её хоть немного сдвинуться с места.

– Умут, где каин ини?

– И тебе доброго здравия, эджи.

Приблизившись к сингиль, Кан погладил её по голове, тем самым стараясь извиниться за столь резкий тон.

– Рада видеть тебя в добром здравии, Кан.

– Севен.

Склонив голову, кам старался быть равнодушным, не давать деве того, чего она так сильно желала. Он просто не мог, ибо любой контакт с кормос мог закончиться чем—то страшным, совсем необычным или пугающим. Часть его тела было покрыто шрамами, оставшимися после острых когтей тех душ, что смогли пробраться в полумертвых зверей. Ата говорил, что всякий зверь должен был быть погребен, покуда душа его ослаблена и доступна всяк темному духу, желающему подняться из подземного мира.

– Ты столь холоден, Кан.

– Что? Севен.

Снисходительно улыбнувшись, кам желал повторить неловкое действо, почти дотрагиваясь до головы девушки. Но Севен, ловко увернувшись, грустно взглянула на того, кого когда—то посмела возлюбить. Кан делал всё, дабы чувство её не переросли в нечто большее, чем детская привязанность. Но у него не вышло. Отмахнувшись от кам, Севен кивнула подруге и, крепко сжав несколько шкур, направилась к себе в юрту, ощущая тяжелый взгляд на спину. Пожав плечами, Кан хотел помочь сингиль, но та лишь махнула головой, беря котел с чистой водой и уходя в их юрту.

– Кан, ты проснулся.

Голос Кичи вывел кам из некого транса. Смотря за тем, как уходила Умут, он ощущал нарастающую злость и ярость, в любой момент способную приманить кормос. Кан сильно нахмурился, но почти сразу взял тебя в руки, когда подле суйлы заметил ата. Альп шел хромая на левую ногу. На руках были заметны небольшие порезы, а уставший взгляд смотрел глубоко в душу, вынуждая Кана напрячься.

– Суйла, ата. Простите, что заставил вас переживать.

– Переживать? Ты вел себя как нарымчи, Кан. Ты хоть понимаешь, как странно это было видеть от тебя?

– Не понимаю твоего дикого удивления, Кичи. Камлание не так сильно отличается от того, что происходит с нарымчи.

– Разве что тебе не грозит…

Запнувшись на полуслове, суйла стыдливо отвел взгляд, совершенно забывая о каждых тяжелых последствиях, что преследовали его кам. Всякий раз, когда они уходили глубоко в лес, а тунур издавал звук, жизнь кам и суйлы не принадлежали им. В тот миг, когда грань меж тремя мирами разрывалась, их души терялись, ускользая либо во власть Тэнгри, либо во власть Эрлик. Кан почесал плечо, боясь перевести взгляд на ата. Сильная аура ощущалась на большом расстоянии даже суйла, который был связан только со своим кам.

– Ты можешь идти, Кичи. Сегодня Кан проведет день в деревне.

– Ата, мы не закончили последнее камлание.

– Довольно.

Вытянув руку, Альп не желал боле слушать огула, пока рядом был хоть кто—то. Смущенно улыбнувшись, суйла бегло махнул Кану рукой, стараясь в небольшой толпе мужчин разглядеть своего ата. Кан дернулся, когда до его плеча дотронулась горячая рука Альпа. Тот требовал подчинения. Кивнув, кам смиренно следовал за старшим, аккурат огибая уступы, крепко хватаясь за камни. Его ата спускался к широкому озеру. Облаченный в серый манджак, Альп то и дело поправлял непослушные перья, пришитые к плечам и шее. Острый медвежий коготь, туго перевязанный черной нитью, висел у него на шее, показывая каждому в деревне, что за дух—защитник таился в нем. Кам почти сразу дотронулся до своей груди и облегченно вздохнул, ощущая плотную веревку.

Кан никогда не мог понять ата, не мог принять его действа по отношению к каин ини или сингиль. Всякий раз, когда Барсу и Умут доставалось больше, чем ему, Кан был зол и ссорился с ата достаточно сильно. Ольхон будто дрожал, когда два кам сталкивались своими духовными силами, где один отстаивал свое мнение, а второй, более юный, желал защищать семью от нападок ата. Альп был строг после смерти катын, долго горевал в одиночестве и не желал подпускать к себе никого. Кан думал, что именно это заставило ата измениться, полностью подавив в себе любовь и трепет. Нагнав ата подле берега, Кан спокойно спрятал руки за спину, с наслаждением рассматривая Байкал. Он любил это место куда больше, чем прошлые азиатские деревни. Да, они были полны разных яств, обилие тканей привлекали к себе их женщин, но ничто не сравнится с чистым воздухом, ледяными ветрами и запахом озера. Байкал пах домом, защитой. Кан всегда спускался к берегам, поджимал под себя ноги и смотрел ночами за тем, как природа оживала под лунным светом. Яркие звезды отражались в его глазах и воде, птицы тихо напевали песни, а за спиной не было ни звука – деревня спала, погруженная в сладострастную дрему.

– Что ты видишь здесь, огул?

– Чистые воды, ата. Спокойные, необузданные, но такие близкие и родные.

– Что ты видишь во снах, огул?

Кан дернулся, совершенно не понимая, откуда ата знал о непонятных снах. Нервно сглотнув, кам отвел взгляд, сделал глубокий вдох, желая поведать ата всё то, что с ним происходило. Желая начать, Кан открыл было рот, но тут же осекся из—за вытянутой руки. Прижимая палец к губам, Альп показывал огулу что тот должен молчать. Ощущая спиной чье—то приближение, опытный воин и кам не желал раскрывать пред кем—то их тайны, особенно если тот оказался чужим. Кивнув, Кан почесывал широкий меховой пояс, пока Альп готовился к возможному нападению. Светлый образ рассеивался, вместо него пред двумя кам оказалась Умут, в руках которой было пустое деревянное ведро. На её щеке небольшой порез, а на руках были виды синяки. Кан дернулся к сингиль и крепко схватил за кисть, притягивая к себе.

– Что это, Умут?

– Эджи? Ата? Что вы здесь делаете?

– Умут, я ведь задал вопрос тебе.

Отведя взгляд, она пыталась высвободить руку, но эджи только сильнее сжал её, совершенно не желая прекращать разговора. Кан видел, насколько сильно стал серьезным ата, впервые за долгое время показывая истинные чувства. Хмуро смотря перед собой, Альп старался как можно скорее подняться к деревне, будто точно зная, кто смел так поступить с кыз. Умут старательно дергала руку, пыталась зазвать эджи за собой, почти со слезами на глазах падая на колени. Кан с непониманием смотрел на сингиль. Присев, он бережно поглаживал Умут по голове, изредка опуская руку, дабы коснуться щеки.

– Сингиль, что произошло?

– Он просто случайно, эджи. Он не хотел, честно.

Вскинув бровь, кам не сразу понял, о ком говорила Умут. В деревне послышался крик. Дернувшись и опустив руку сингиль, Кан незамедлительно побежал в Ольхон, по пути обдумывая кто был тем самым “он”. Пламя центрального костра резко вспыхнуло. Альп, держа в руке нож, наступал на высокого юношу, в руках которого был небольшой серп. Староста деревни, слыша непонятные крики, покинул юрту свою, желая разобраться в происходящем. Будучи в гневе, Альп то и дело наступал на Яраш, желая сделать с ним тоже самое, что он посмел сделать с его кыз.