Мастер сердечных дел

Ремонт первый. Глинтвейн одиночества

Ярмарка бьет по лицу шумом и светом, даже болезненнее, чем пощечина. Где-то справа хохочут друзья: Катя, Света, Миша, Петр. Их смех – это отдельный, радостный клубок, который катится мимо меня, ни на секунду не задевая. Я иду рядом, но будто отделена от них толстым звуконепроницаемым стеклом. Нет, я иногда вклиниваюсь в разговор, шучу и упорно пытаюсь быть по-прежнему своей. Но слова тонут в общем гуле, перекрываются другими голосами. Один, два, три раза. На четвертый уже не пытаюсь. Просто шагаю, засунув руки глубоко в карманы, и чувствую, как внутри растет тяжелый, холодный ком. Не просто грусть, а ощущение будто мне в грудь напихали мокрого, спрессованного снега. Потому что стоит выпасть хоть на секунду из реальности, как мысли возвращаются в привычный круг.

Все напоминает о нем. О Даниле. О том, как четыре месяца и пять дней назад он потребовал вернуть кольцо со словами «не сошлись характерами». Словно стиральную машину в магазин сдавал, а не отменял нашу общую жизнь. До сих пор, просыпаясь по ночам, не могу поверить, что его рядом нет.

– С наступающим! Много счастья, здоровья, любви!

Оглушительный крик какой-то женщины заставляет споткнуться, чуть не врезавшись лицом в прилавок. Писаная красавица была бы просто. Разбитая внутри и снаружи одинаково.

– Что будете заказывать, барышня? – Даже не сразу понимаю, что это обращаются ко мне. – У вас все в порядке?

– Э… да, глинтвейн безалкогольный. И трдельник с корицей.

Добродушная продавщица с ямочками на щеках улыбается мне, быстро собирая заказ. Я оплачиваю картой с маленьким сожалением в груди: снова придется экономить до зарплаты.

– Красавица, а карточку не хочешь? «Зодиак на удачу»! – она протягивает мне бархатный футляр. – Это бесплатно, подскажет будущего муженька.

Я чуть не фыркаю. Ни в гороскопы, ни в магию, ни тем более в новую любовь я не верю. Мое сердце – это выжженное поле.

– Нет, спасибо.

– Да возьми, не упрямься! – настаивает она и буквально вкладывает карточку мне между пальцами, в руку с трдельником.

Я собираюсь возразить, но вдруг чувствую странное. Карта… теплая. Не от руки продавщицы, а будто изнутри – едва уловимое, живое тепло, словно я держу не кусочек картона, а пойманную бабочку или заряженный энергией камень. Это на секунду сбивает с толку. Я разглядываю ее при свете гирлянд. На бархатистой поверхности вытеснен зодиакальный символ – стилизованный Стрелец, натягивающий лук. Но он не статичный – золотые и багряные штрихи складываются во взрывную композицию, создавая иллюзию движения, прыжка в неизвестность. Стрела словно только что сорвалась с тетивы и устремляется куда-то за пределы карты. От этого ощущения бесконечного полета становится так тепло на душе… или это все же трдельник греет руку? Я оборачиваюсь, чтобы найти друзей, уточнить, не сошла ли с ума, но понимаю, что они давно растворились в людском море. Меня оставили. Опять.

Горький смешок сам вырывается из груди. Что ж, отлично, просто прекрасно, спасибо, что вытащили пройтись. Я с каким-то отчаянным гневом пробиваюсь сквозь толпу, стараясь уйти подальше от этого навязчивого веселья, шума, поздравлений и радостных лиц. Новый год еще не сегодня, очнитесь! Сбегаю к набережной, к темноте, тишине. Ну, почти тишине, просто менее шумно. И вот, почти выбравшись на опушку людского потока, я в кого-то врезаюсь.

Бам!

Стаканчик с глинтвейном выскальзывает из руки, и теплая пряная жидкость широким пятном растекается по асфальту. Из пальцев выскальзывает и злополучная карта.

– Ой, простите! Я не заметила… – слышу сбивчивый, но до боли знакомый голос.

Передо мной, потирая плечо, стоит Маша. Мы учились в одной школе, но разошлись после выпуска, встречаясь раз в год-два случайно, вот так, на улицах. Каждая такая встреча проходит абсолютно одинаково.

– Ничего, – бормочу я. – Я тоже виновата, так хотела сбежать из толпы, что вот…

Мы замираем в неловком молчании, глядя друг на друга, а потом одновременно наклоняемся, чтобы поднять упавшие карты. Я вижу две – свою теплую и Машину, так похожую на мою. Наши руки тянутся к одной и той же, я случайно задеваю ее пальцы.

– Ой, извини!

– Ай, нет, я просто…

Мы обе резко отдергиваем руки, словно обожглись. Потом, все так же смущенно и нелепо, хватаем по карте – я ту, что ближе, она другую – и быстро прячем их в карманы, словно это не какие-то дурацкие карточки-зодиаки, а улики с места преступления.

– Ну, как дела? – выдавливаю я наконец, отводя взгляд. Мой голос звучит фальшиво и неестественно громко.

– Да нормально, – так же быстро и неестественно бодро отвечает Маша, уставившись на мой подбородок. – Работа, все дела… А у тебя?

– Да тоже… Ничего. Работаю.

Пауза становится громоздкой, как слон в посудной лавке. Мы обе понимаем, что следующий логичный вопрос – «Как на личном?», и обе смертельно боимся его. Я вижу, как ее взгляд на секунду задерживается на моей левой руке, ища на безымянном пальце кольцо, которого больше нет. Я машинально сжимаю кулак, пряча пальцы.

– Ты… тут одна? – наконец спрашивает Маша, оглядываясь по сторонам.

– Нет, с друзьями. Они… э-э-э… пошли за хот-догами, – вру я, жестом показывая в совершенно случайном направлении.

– Ага, понятно, – кивает она, явно не веря. – Я вообще-то спешу. Встречаюсь с подругой. Там.

– Да-да, конечно! Я тоже… меня ждут.

Мы обе испускаем фальшивые, слишком громкие смешки, которые режут слух.

– Ну, тогда… с наступающим тебя, – говорю я, уже мысленно проклиная все на свете.

– И тебя! – почти перебивает она. – Будь счастлива!

Это пожелание висит в воздухе тяжелым, нелепым камнем, больше похожим на насмешку.

– Спасибо, – бормочу я. – Ты тоже.

Прежде чем неловкость достигнет своего апогея и мы обе просто испаримся от стыда, Маша резко разворачивается и почти бегом растворяется среди людей. Я остаюсь стоять, чувствуя себя полной идиоткой, и смотрю на темное пятно глинтвейна. По крайней мере, я пролила его на асфальт, а не на новое пальто. Маленькая победа.

В стаканчике осталась только половина, и, чтобы хоть как-то заглушить ком стыда в горле, я делаю большой глоток, надкусываю сладкое тесто…

И мир проваливается у меня под ногами.

Это не головокружение, не обморок, а падение, какое бывает, только когда засыпаешь. Звуки ярмарки – смех, музыка, голоса – сливаются в один оглушительный гул, который нарастает, заполняя собой все. Огни гирлянд плывут, превращаясь в ослепительную, сияющую реку. Мне больно смотреть. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как жар расползается по всему телу.

Когда открываю глаза, я все еще в парке. Та же аллея, те же оголенные ветви деревьев, та же набережная вдалеке. Просто переутомилась, перенервничала. Нужно вернуться домой и отсыпаться, да. Так и поступлю. Делаю шаг, и мой ботинок поскрипывает по утрамбованному снегу. Обычный звук. Но что-то все равно не так. Воздух? Он пахнет иначе. Нет привычной городской примеси выхлопных газов и жареной пищи с ларьков. Вместо этого пахнет чистым морозом, дымком – не углем, а чем-то древесным, как от камина – и едва уловимыми нотами… меда? Или пряников?

Я медленно иду вперед знакомым маршрутом, который кажется совсем другим. Наверное, так чувствуешь себя, когда заходишь в квартиру после долгого отсутствия: все вроде понятно, привычно, но что-то не так. Даже фонари будто светят не привычным резким белым электрическим светом, а теплым желтовато-янтарным и… с пламенем вместо лампы?! Тру глаза, несколько раз моргаю, удивительным образом умудряюсь не облиться. Но огонь за стеклом никуда не исчезает, лишь продолжает свой танец, отбрасывая на снег игривые тени.

Людей тоже, кажется, становится меньше, но… никаких ярких пуховиков, лоснящихся курток или спортивных штанов. Пальто из плотной шерсти строгих покроев, дубленки с меховыми воротниками. Я вижу несколько женщин в элегантных шляпках с небольшими вуалетками и мужчин в кепках-восьмиклинках. Ни одного капюшона, натянутого на голову. Будто я попала на костюмированное представление или киноплощадку.

Тревога, холодная и липкая, подползает к горлу. Я пытаюсь найти взглядом что-то знакомое, опору. Поворачиваюсь к месту, где всегда была автобусная остановка – уродливая, из синего пластика, с разрисованной граффити стенкой.

Ее нет.

Ажурная кованая скамейка, покрытая инеем, да небольшой фонтан – все, что осталось от остановки. Глинтвейн летит в мусорку, остатки трдельника прячу в сумку. Дрожащими руками достаю телефон. Нет сигнала. Медленно перевожу взгляд на фонтан. Обычная каменная чаша, в центре которой замерзшая скульптура мальчика с рыбой, из пасти которой торчит сосулька. Этого фонтана тут никогда не было. Или меня здесь никогда не было?

Сердце начинает колотиться чаще, переходя на галоп.

– Ты просто спишь, Вика. Спишь или потеряла сознание, – я шепчу себе под нос, пытаясь предотвратить панику.

Засовываю руки в карманы, надеясь согреть их, но лишь обжигаюсь. Какого черта? Вытаскиваю проклятую карту, которая не просто горит теплом, но и светится. Тихим, ровным, перламутровым светом, как светлячок, зажатый в ладони. Дрожащими пальцами я подношу ее ближе к глазам, и чуть не роняю.

Карта изменилась. Совсем. Исчез абстрактный символ Стрельца, в уголке появился Рак. Теперь на бархатистой поверхности – портрет мужчины. Не рисунок, а словно живое, дышащее изображение. У него светлые, чуть вьющиеся волосы, непослушно падающие на лоб. И глаза… невероятно добрые, но в их глубине – пронзительное безразличие. Он склонился над хрупким стеклянным сердцем, держа его в своих ладонях с такой бережностью, будто это единственное сокровище в мире. Свет исходит именно от сердца, мягко освещая лицо мужчины. Под портретом выведено имя «Лука», а чуть ниже подпись, которая заставляет вздрогнуть:

«Самая прочная заплатка – невидима глазу».

Я поднимаю голову и смотрю на чужой, незнакомый парк. Звуки приглушенные, будто кто-то прикрутил громкость реальности. Свет фонарей больше не кажется неестественным. Светящаяся в руке карта – тоже.

Я наконец с ужасом и полной ясностью понимаю. Это не усталость, не галлюцинация. Что-то пошло не так. Очень, очень не так.

Ремонт второй. Мастерская сердечных дел

Реальность обрушивается на меня непривычным шумом: не гул многомиллионного города, а выкрики торговцев, скрип полозьев по булыжнику, мелодичный перезвон где-то вдали. Я бреду, чувствуя себя стеклянной куклой, брошенной в чужую, слишком идеальную шкатулку. Все вроде бы то же самое, все на месте: тротуары, фонари, витрины. Но детали… они сводят с ума.

Вот аптека. Но на вывеске вместо привычного креста – стилизованная реторта: «Зелья и снадобья от А до Я». В витрине – не пирамиды из витаминов, а аккуратные ряды пузырьков с переливающимися жидкостями. Вот кафе, откуда пахнет не вареным кофе, а чем-то древесным, пряным и сладким, словно внутри пекут имбирные пряники в гигантской печи. Люди в своих пальто, плащах и шляпках выглядят не как актеры, а как полноправные хозяева этой реальности. Их неспешная, почти церемонная походка лишь подчеркивает мою паническую суетливость.

Тревога, холодная и навязчивая, свивает себе гнездо под ребрами. Мне нужно найти полицию. Участок. Кого-то в форме, кто выслушает мой бредовый рассказ и вернет все на круги своя. Я вглядываюсь в лица прохожих, ищу хоть каплю такого же недоумения, но вижу лишь спокойную, немного отрешенную усталость конца дня.

Хорошо, Вика, дыши. Возможно, ты просто потеряла сознание, и скорая помощь с мигалками скоро до тебя доберется. Ну, или психиатрия. Деревья – те же вязы, снег тот же, холодный и мокрый, небо зимнее и звездное. Все практически нормально, я практически в порядке. Скоро проснусь и буду снова жить привычный день сурка. Пожалуйста, можно я уже проснусь?

Я сворачиваю на улицу, где всегда был круглосуточный супермаркет с его бездушным неоновым светом, завышенными ценниками и не самыми приветливыми сотрудниками. На его месте стоит узкое, словно втиснутое между двумя другими, трехэтажное здание из темного кирпича. И мое сердце на секунду замирает.

Я застываю у витрины, завороженная. Страх отступает, сменяясь странным, щемящим благоговением. Это не просто ремесло, больше похоже на магию. Мужчина за стеклом – его лицо скрыто в тени абажура, но видна концентрация в наклоненной голове, абсолютная поглощенность процессом, где нет места посторонним мыслям. И в этом есть что-то гипнотическое, какая-то тихая, непреложная правда, которой так не хватает моему собственному, разбитому вдребезги внутреннему миру.

Я отшатываюсь, пытаясь вернуть себе способность мыслить здраво. Полиция, мне нужно искать участок. Людей в форме. Стражу или кто тут обитает? Нужно выбираться отсюда, найти путь домой. Я делаю несколько шагов прочь от витрины, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то официального или хотя бы отдаленно похожего на правоохранительные органы. Но взгляд снова и снова цепляется за уютную асимметрию улицы, за резные карнизы и витражи. Здесь все кажется частным, личным, почти одушевленным.

Сердце сжимается от нового, острого укола паники. Не просто тревоги, а чего-то другого, ноющего. Я засовываю руку в карман и замираю. Карта в кармане не просто теплая. Она горит. Не обжигает, а излучает пульсирующее, почти болезненное тепло, будто второе, миниатюрное сердце, бьющееся в унисон с моим.

Я снова смотрю на витрину Мастерской. На вывеску в форме сердца. И понимание приходит не умом, а всем существом, каждой клеточкой души, кричащей о боли. Что, если… это не сумасшествие, не галлюцинация, не сон, а другой мир? Другая реальность, где больше не будет больно? Где умеют лечить разбитые сердца? Может, мне нужно именно к этому мастеру? Это не выбор, отчаяние или страх. Скорее единственная ниточка надежды, ведущая сквозь хаос.

Дверь в мастерскую приоткрыта. Я вдыхаю воздух, пахнущий старым деревом и воском, протискиваюсь внутрь, едва задевая входной колокольчик. Вместо привычного противного звона раздается нежный, мелодичный звук, будто кто-то трогает хрустальные струны. Чистая и ясная мелодия на мгновение прорезает туман в моей голове.

Интерьер поражает. Он и правда напоминает старую библиотеку – тот же уют, та же атмосфера сосредоточенной тишины, пропитанная пылью и знанием. Но вместо книг полки до самого потолка из темного, почти черного дерева уставлены сердцами. Они сделаны из хрусталя, матового стекла, прозрачной керамики, причудливо изогнутого дерева, тусклого серебра и того, что кажется застывшим светом. И они не просто лежат. Живут. Одни мерцают ровным ясным светом, как далекие звезды. Другие пульсируют тревожным или радостным ритмом, и кажется, будто слышишь их тихое, сдержанное биение. Третьи подернуты легкой дымкой грусти, сквозь которую едва пробивается внутреннее сияние. А иные склеены из осколков золотой паутиной, заставляющей швы сверкать, как дорогие украшения, не скрывая, а подчеркивая трагедию прошлого. Тишину мастерской наполняет едва уловимый мелодичный звон – симфония тысяч тихих сердцебиений, сливающихся в единую умиротворяющую гармонию.

Я стою на пороге, не в силах пошевелиться. Мой взгляд скользит по этим бесчисленным историям боли и исцеления, и комок в горле сжимается так, что не продохнуть.

Мужчина, что сидит за столом с разбитым сердцем в руках, даже не поднимает головы. Он полностью поглощен спасением хрупкого мира. Его пальцы в тонких перчатках не дрожат, когда он прикладывает к ране крошечного стеклянного сердца волшебный инструмент. И в этой абсолютной концентрации есть что-то священное. А что, если эти сердца… не метафоры? Не сувениры? Что, если они – самые настоящие? Что, если где-то там, в моем мире, у кого-то перехватывает дыхание от внезапного облегчения, когда мастер накладывает свою золотую заплатку?

Мысль обжигает, парализует. А что, если он не спасает, а убивает? Что, если я стану следующей? Страх, который я пытаюсь загнать вглубь, прорывается наружу. Он не холодный и липкий, скорее горячий, кислотный, разъедающий изнутри. Он сдавливает виски, заставляет сердце колотиться в животном, первобытном ритме: БЕГИ. БЕГИ. БЕГИ.

Мозг отключается. Инстинкт берет верх. Я медленно отступаю назад, не сводя с мастера взгляда, чтобы не упустить момент, когда меня обнаружат. Отступаю обратно в спасительную неизвестность улицы, лишь бы подальше от этого давящего чувства. Но в панике забываю о низком стеллаже, притулившемся прямо у входа.

Бедро с глухим стуком врезается в твердое дерево. Удар отдает болью по всему телу, но это ничто по сравнению с тем, что происходит дальше. Высокий, ажурный стеллаж, казавшийся таким прочным, с тихим стоном качается. Сначала медленно, нерешительно, будто не веря происходящему. Потом – неумолимо, обреченно. И с него, словно спелые, налитые соком яблоки, слетают сердца.

Звон стоит не оглушительный, скорее отчаянный. Звук не разбивающегося стекла, а хруст ломающихся судеб. Сердца все падают, разбиваются, рассыпаются на тысячи острых сверкающих осколков, которые подпрыгивают на темном полу, словно серебряные слезы. Одно сердце, матово-голубое, раскалывается пополам у самых моих ног, и из его трещины, как облачко инея, вырывается печальный вздох. Другое, из резного дерева, прокатывается по полу, отскакивая с глухим стуком.

Грохот стихает так же внезапно, как и начинается. Тишина после него гуще и страшнее любого шума. Я задыхаюсь, глядя на учиненное бедствие. На ботинках лежат осколки, в которых тускло отражается свет огромной лампы. Я только что разрушила десятки миров.

Мужчина за столом вздрагивает – не резко, а скорее как человек, которого вытащили из глубокой задумчивости. Он медленно, очень медленно поднимает голову. Лупа на оголовье Мастера съезжает на лоб, искажая один глаз, делая его огромным и безмерно усталым, в то время как второй смотрит на меня с невозмутимой ясностью в глубине морской синевы. Во взгляде я не нахожу ни гнева, ни раздражения. Лишь легкое, отстраненное удивление, как если бы Мастер увидел редкое, но не особо приятное насекомое.

– Я… я… – попытка выжать из себя хоть какие-то извинения проваливается из-за застывшего в горле комка стыда и ужаса. Язык становится ватным и непослушным.

Мастер не спеша, с какой-то почти ритуальной точностью, откладывает инструмент – тот самый, с помощью которого творил чудеса. Снимает с головы лупу, кладет ее на бархатную подушечку рядом с крошечным, теперь уже целым сердцем. Встает, вызывая еще большее желание бежать, но я боюсь раздавить осколки и окончательно лишить кого-то шанса на исцеление. Мастер оказывается выше, чем я предполагала. Его движения плавные, лишенные суеты, будто время вокруг него течет иначе, чем у всех.

Его тяжелый и неспешный взгляд скользит по осколкам на полу. Он будто проводит невидимую инвентаризацию урона, называя про себя имена тех, кого я разбила.

– Кажется, вы принесли с собой бурю, – произносит он. Его голос тихий, низкий вибрирует в ритме целых сердец. Он делает шаг вперед, осторожно ступая между осколками и снимая перчатки. – Вы не поранились?

– Я?.. – неожиданный вопрос настолько выбивает меня из колеи, что даже не сразу приходит понимание. – В порядке, но… простите. Я не хотела. Я вообще здесь оказалась случайно и могу сейчас же уйти.

– Зачем? – Мастер выглядит искренне удивленным, а я почему-то вижу в нем того самого мужчину с карты.

– Я заблудилась. И мне совсем нечем платить.

Он нелепо моргает, словно пытаясь понять, как связаны все эти вещи.

– Я разве сказал хоть слово про оплату?

– Но сердца…

– Это те, которые я создавал еще в университете. Пустышки. Настоящие и живые никогда не будут выставлены в свободном доступе. Они слишком ценны. – На его лице мелькает тень легкого недоумения, словно я спросила, как называется воздух, которым он дышит. – Вы никогда не были в лавке разбитых сердец?

– Нет. Никогда. Я даже не знаю, где я…

Да, рискованно и страшно, но Мастер не выглядит опасным.

– Вы в Хрустальном Переулке. И, кажется, вам нужна моя помощь?..

Ремонт третий. Диагностика

– Нет, вы не поняли, – слова вылетают пулеметной очередью, спотыкаясь друг о друга. – Я здесь случайно. Совершенно случайно. Просто ошиблась дверью. Я уже ухожу, правда. Не нужно никакой помощи.

Делаю еще один шаг назад, стараясь не смотреть на осколки. Каждый из них, как укор для меня. Я хочу домой, чтобы это странное место и пронзительный взгляд остались просто кошмаром. Но Мастер не двигается. Стоит посреди разгрома, созданного мной, и смотрит так, будто видит насквозь.

– С таким разбитым сердцем вы пришли по адресу, – в голосе Мастера нет осуждения, сожаления или печали. Простая констатация факта.

Я замираю. Рука сама тянется к груди, будто пытаясь спрятать то, что нельзя скрыть.

– О чем вы? – вырывается у меня шепотом. – Какое сердце?

– Расскажите, – просит он, и в его тоне нет давления, лишь спокойное, безраздельное внимание. – Расскажите, что случилось. Что болит.

И почему-то, глядя в эти бездонные синие глаза, я понимаю, что он и правда видит. Видит все. И сопротивление внутри меня ломается, как хрупкий лед. Слов не нужно – он уже читает их по дрожи в моих руках, по тени в моем взгляде. Но я все равно начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом все быстрее, будто прорывается плотина, которую я месяцами возводила внутри.

Рассказываю ему о Даниле. Не просто о расставании, а о том, как за день до «не сошлись характерами» я нашла в его телефоне переписку с той самой коллегой. Смешные мемы, обсуждение ужина, на который меня не позвали. Ощущение, что я была лишь фоном, декорацией в его жизни, которую можно убрать, когда надоест.

Рассказываю про работу. Как я сутками выкладывалась на проекте, а повышение дали сыну директора. Как шеф, хлопая меня по плечу, сказал: «Тебе, Виктория, карьера не так важна, ты же девушка, скоро замуж выйдешь, детей захочешь». А я стояла и чувствовала, как что-то внутри затвердевает и превращается в камень.

Говорю про сестру. Идеальную Лену с ее идеальным мужем и идеальными детьми. Про мамины вздохи: «Вот у Леночки…», которые режут больнее любого ножа. Про ощущение, что я вечно в тени, вечно недостаточно хороша, вечно вторая.

Слова льются рекой – горькие, неотшлифованные, полные давно проглоченных слез и придушенной ярости. Чем больше я говорю, тем сильнее ощущаю, как в воздухе между нами начинает твориться чудо. Сначала это лишь легкое мерцание, похожее на дрожь раскаленного воздуха над асфальтом. Потом формы становятся четче. И вот оно, висит передо мной. Хрупкое и пугающе реальное – мое сердце.

Оно не просто разбито, а покрыто целой паутиной тончайших, почти невидимых трещин, словно иней на оконном стекле в лютый мороз. Тусклое, матовое, и от него веет таким холодом, что я сама начинаю дрожать. Сердце не сияет, как те, что на полках, – только слабо отражает свет лампы, подсвечивая все мои неудачи, обиды и боль.

Мастер замирает. Его профессиональный взгляд, секунду назад такой отстраненный, теперь прикован к хрустальному призраку. Он не двигается, медленно осматривает поверхность, возможно, читая историю, которую я только что рассказала. Мастер словно видит не повреждения, а шрам от каждого маминого вздоха, царапину от несправедливой оценки на работе, глубокую трещину от предательства Данила.

– Такого… – он произносит почти шепотом, и в его голосе нет ни страха, ни отвращения, лишь глубокая, бездонная печаль и странное уважение, – я еще не видел.

Его взгляд поднимается на меня. И в этих синих глазах я впервые вижу не привычную усталую отстраненность, а острое, живое сочувствие и… решимость.

– Я могу помочь, – говорит Мастер. Тихо, но так, что каждое слово отпечатывается в сознании. – Это будет больно. Долго. Но я могу.

И я почти готова кивнуть. Почти. Но страх все еще сидит где-то глубоко, цепкий и рациональный.

– Подождите, – с трудом выдавливаю я. Рассматриваю полки, заставленным сердцами. – Откуда… откуда их так много? И где настоящие?

Мастер следует за моим взглядом, и на его губах появляется что-то вроде усталой улыбки. Он оборачивается и жестом указывает на массивный шкаф из темного дерева позади рабочего стола. Дверцы его закрыты, и сквозь щели не пробивается никакой свет.

– Живые сердца, – его голос становится тише, почти благоговейным, – хранятся там. За каждым прячется настоящая жизнь, настоящая боль. За ними либо придут… – он замолкает, и в паузе слышится бездна какого-то старого личного горя, – либо никогда не вернутся.

Мастер снова смотрит на меня, и теперь его взгляд кажется еще более весомым.

– Ваше сердце, – он кивает в сторону хрустального призрака, все еще висящего между нами, – одно из самых… сложных, что я видел. И одно из самых сильных. Оно выдержало так много, но не рассыпалось в прах. Оно заслуживает шанса. Вы заслуживаете шанса.