Убийца - дворецкий

Дворецкий первый. Идеальный остров

Вода бьется о нос катера упругими, короткими ударами. Каждый всплеск, как стук молотка, отбивающего мясо. Я стою на палубе, впитывая разгорающиеся искорки предвкушения. Еще немного, совсем чуть-чуть. Остров вырастает из утренней дымки, и мое сердце отзывается на его вид тихим, ровным гулом. Не восторг. Узнавание и трепет. Я снова здесь.

Идеальные линии газонов, подстриженных с хирургической точностью. Белые виллы, утопающие в зелени, как жемчужины в бархатной шкатулке. И главное – замок. Массивный, серый, высеченный, будто из монолита. Он взирает на подступающий катер с ледяным безразличием веков. Безупречно. Я мысленно сверяю каждую деталь с картой, что месяцами выстраивал в голове. Ни трещины в парапете набережной. Ни пылинки на ослепительно-белых стенах, как и должно быть. Оплот порядка. Творение Старейшины, моего учителя.

Внутри еще больше разгорается предвкушение. Не победы, но гармонии. Здесь, среди восьмидесяти шести лучших, я докажу, что мое стремление к абсолюту – не мания, а единственно верный путь существования. И заберу звание, которое по праву наследования и мастерства должно перейти ко мне – лучшему ученику Старейшины.

Катер рывком останавливается, заставляя морщиться. Высадка – это спектакль, поставленный с безупречным вкусом. Но уже здесь начинаются ошибки. Отвратительные, гадкие ошибки, которых не допускает ни один профессионал. Причал отполирован до зеркального блеска королевской залы, а встречают нас безмолвные слуги в белоснежных перчатках. Стажеры. Их движения лишены суеты, выверены до микрона. Должны быть выверены. Я морщусь, составляя список нарушений: вот у того платок выступает из кармана на полсантиметра, у этого – едва уловимая пылинка на лаковом носке. Агония. Невыносимая, колющая глаза неряшливость.

Резкий, сухой звук, как хруст ломающейся кости. Я сжимаю кулаки и поворачиваю голову. Рядом девушка. Неуклюже, по-детски она спотыкается о собственные ноги и пытается поднять массивный кожаный саквояж, вырвавшийся из ее рук. Я морщусь, физически ощущая, как этот диссонанс царапает идеальную поверхность момента. Она пытается поднять ношу, но роняет снова, в этот раз позволяя ей раскрыться.

Дышу медленно и глубоко. Правило есть правило, порядок превыше личного раздражения. Я делаю два шага, наклоняюсь, захлопываю и поднимаю саквояж. Вес его приятен, кожа качественна, только… замок хоть и стальной, но расчерчен тонкой трещиной. Возвращаю хозяйке вещи, на миг соприкасаясь с ее холодными пальцами.

– Кажется, замок треснул, – ее голос тихий, притворно-робкий, но глаза… большие, серые, как мореный дуб, и в них нет ни смущения, ни паники. Только живой, острый, оценивающий ум.

– Ничего страшного, – говорю я, замечая неравномерную потертость на ручке. Для новой вещи неправильно, некачественно. Нужно уметь выбирать. – С первого раза сложно попасть в ритм. Главное, не выбиваться из него.

Она лишь кивает, прижимая саквояж к груди, будто прячет улику. Я уже отворачиваюсь, когда чувствую взгляд на себе – он скользит по моим манжетам, по отступу между пуговицей и краем ткани. Вычисляющий, профессиональный. Интересно.

Аллеи парка расходятся от причала идеальными лучами. Гравий под ногами хрустит с одним и тем же откалиброванным усилием. Я иду, впитывая атмосферу рукотворного рая и автоматически сканирую пространство. Мой мозг, как вычислительная машина, отмечает малейшие отклонения.

Лист платана, желтый и сморщенный, лежит на идеально подстриженном газоне. Его должны были убрать три минуты назад.

Один из разбрызгивателей на клумбе с розами бьет на три градуса левее необходимого, оставляя сухое пятно на почве.

Садовник, проносящий мимо тележку с инструментами, оставляет на гравии едва заметный след от шин. Его движение не вписано в общий хореографический кодекс острова.

Эти мелочи – как соринки в глазу. Они не портят картину, но царапают ее идеальную лакировку. Я дышу глубже, подавляя раздражение. Порядок – это процесс, а не данность. Его нужно поддерживать. Стук каблуков за спиной прерывается слишком резко, выбивается из общей симфонии звуков нелепой тишиной. Оборачиваюсь. Все та же девушка стоит у фонтана, но не любуется струями, а изучает чертеж на планшете, ее палец быстро скользит по экрану. Саквояж стоит рядом.

– Проблемы с навигацией? – Я делаю несколько размеренных шагов, нарушая давно выстроенный привычный порядок действий, останавливаюсь на почтительном, деловом расстоянии.

Она поднимает взгляд. Серые глаза сразу же опускаются до уровня моей грудной клетки, фиксируя застежку пиджака.

– Нет. Сверяю планировку. Реальность имеет тенденцию расходиться с проектной документацией, – ее голос ровный, без интонаций, как у инженера или аудитора.

– И?

– Уклон этой дорожки на полтора процента круче заявленного. Некритично, но заметно.

В ее словах нет восхищения или разочарования. Только констатация. Это неожиданно профессионально.

– Доминик, – представляюсь я, не протягивая руку. Физический контакт излишен.

– Лика. – Ее взгляд скользит по моим туфлям. – Вы заметили дисбаланс в работе поливальной системы на западной клумбе?

– Да. Сектор семь.

Уголок ее рта чуть дергается. Не улыбка, а скорее признание.

– Меня поселили в корпусе «Дельта». Вам знаком путь?

– Все коридоры и переходы этого острова занесены в мою память годами съездов. Я иду в главный замок, могу указать путь.

– Благодарю.

Я поворачиваюсь и иду, не оглядываясь, но слышу ее легкие шаги позади. Мы идем молча, два специалиста, отмечающие чужие огрехи. Ее присутствие не раздражает, но стимулирует разгадать, раскусить, как сложную задачку.

Главные ворота замка – не дверь, а идеально подогнанный проем в стене метровой толщины. Сталь и полированное черное дерево. Воздух внутри сухой, прохладный и неподвижный – пахнет старой кожей, камнем и дисциплиной. Звуки наших шагов гулко разносятся под сводами, теряясь в безупречной акустике зала. Здесь мрамор отполирован до идеала, в отражении я вижу себя, словно идущего по небу. Лика замирает на секунду, ее взгляд скользит по стенам, считывая невидимые глазу стыки между блоками.

– Лифты не работают для стажеров, – говорю я, подходя к массивной лестнице. – Подъем пешком. Это правило.

– Я знакомилась с регламентом, – сухо парирует она.

Мы поднимаемся четыре пролета. Сотня ступеней. Каждая – одного размера, с одним уровнем износа. Я не запыхался, ее дыхание также ровное. Хорошая подготовка, одобряю.

– Ваш корпус налево, в конце галереи. Не опоздайте на вечер. Расписание есть на терминале в холле.

– Благодарю вас за помощь.

Она разворачивается и уходит. Ее шаги беззвучно растворяются в гулкой тишине коридора. Я тоже не задерживаюсь на лестнице – отправляюсь в привычную комнату, триста первую. Она ничем не отличается от других: тот же темный лакированный дуб, та же латунная ручка. Но моя. Прикладываю ключ-карту, замок издает тихий удовлетворяющий щелчок. Я закрываю дверь, снимаю пиджак, вешаю его в шкаф под идеальным углом в девяносто градусов.

Замок снаружи – это подавляющая монолитность, но внутри он – воплощение строгой геометрии и бескомпромиссной логики. Высокие потолки, прямые, как стрела, коридоры, стены из гладкого серого камня, в которых тонут массивные дубовые двери. Ни картин, ни украшений. Только безупречные линии и точные углы. Тишина. Не живая, наполненная дыханием, а мертвая, как в гробнице, нарушаемая лишь почти неслышным гулом систем жизнеобеспечения, встроенных в стены. Не уют, а демонстрация власти порядка над пространством.

Мои апартаменты такие же. Просторная комната-куб. Справа – стеклянная стена, выходящая на внутренний дворик с единственным идеально подстриженным деревом в центре. Я оставляю чемодан у дверей, решая вначале устроить проверку. Пальцы скользят по поверхности прикроватного столика – черный лакированный металл – на подушечке остается невидимая глазу, но ощущаемая пыль. Одна пылинка. Допустимо. Служба уборки работала утром, и за несколько часов оседание микроскопической взвеси неизбежно. Я отмечаю это как факт, без раздражения.

Подхожу к шкафу-купе. Фасад из матового стекла отражает мое лицо – бледное, собранное, привычное. Я отвожу взгляд, концентрируясь на стыке дверей. Они находятся в идеальной плоскости. Захватываю ручку. Ход бесшумный, плавный. Внутри – пустота. Несколько вешалок, выровненных с миллиметровой точностью. Безупречно.

Спальное место – низкая платформа, матрас, накрытый простыней такого ослепительно-белого цвета, что больно смотреть. Одеяло сложено строгим прямоугольником в изножье. Я провожу ладонью по поверхности простыни: ткань идеально гладкая, без единой складки. Но… край подушки выступает из-под покрывала ровно на полсантиметра больше, чем следует. Малейший, но раздрай. Правлю его одним точным движением.

Выхожу в мини-кабинет: письменный стол, встроенный в стену, и кресло. Столешница пуста: ни ручки, ни листка бумаги. Очередная ошибка. Я опускаюсь в кресло, которое принимает мой вес беззвучно, регулировка высоты и наклона работают как положено. Кладу руки на столешницу. Ладони лежат ровно, ни одна не выше другой. Хорошо. Открываю выдвижной ящик, методично раскладываю листы бумаги, ручку и заточенный карандаш. Пригодится.

Возвращаюсь к чемодану. Приседаю, открываю его, и не выгружая вещи, снимаю верхний слой одежды. Каждую рубашку и брюки помещаю на полочку в шкафу, сохраняя первозданную гладкость. Нельзя допускать хаоса даже на этапе распаковки. Закончив, подхожу к стеклянной стене. Дворик пуст. Камень мостовой, дерево-сфера, еще одно окно напротив. Такое же темное, безжизненное. Никого. Прекрасно. Впитываю тишину и порядок. Здесь, в этой каменной скорлупе, я могу восстановить внутренний баланс, пошатнувшийся при виде несовершенства двора и приглашенных дворецких.

Все на своих местах.

Все под контролем.

Кроме одного – навязчивого ощущения, что идеальная машина под названием «остров» дала первую, почти неуловимую трещину. И начинается она не с пылинки на носке слуги, а с пары серых, слишком внимательных глаз.

Дворецкий второй. Начнется игра

Главный зал поглощает, как глоток старого, выдержанного воздуха. Пахнет воском, полированным деревом и подлинной, а не показной теплотой. Мы выстраиваемся в ряды – восемьдесят шесть человек в безупречных ливреях, но это не армия, а всего лишь начало ежегодного собрания.

И тогда появляется Старейшина.

Он словно возникает из ниоткуда. Его осанка, молчаливое присутствие наполняют пространство не гнетущей властью, а спокойной, отеческой силой. Взгляд Старейшины, внимательный и всевидящий, мягко скользит по нашим лицам, выискивая не слабину, а потенциал.

– Добро пожаловать домой, – его голос тих, но каждое слово теплое, как горячий пирог, вовремя выставленный на господский стол. – Здесь вы остаетесь наедине со своим мастерством. Со своим прошлым. Со своим будущим. Внешний мир сегодня перестает существовать, чтобы вы могли полностью погрузиться в наше братство.

Он делает паузу, и в ней не напряжение, а сосредоточенное внимание семьи, слушающей главу рода.

– Все средства связи вы сдаете в сейф, который откроется лишь после оглашения победителя. Код знаю только я. Это не тюрьма, а вековая традиция нашей крепости, где нет места суете.

В воздухе висит почти ритуальная серьезность. Молодой человек с нервным тиком щеки украдкой проверяет телефон. Его лицо озаряет улыбка понимания.

– Нет сети… – шепот молодого человека звучит не как испуг, а как признание гения этого места.

Старейшина улыбается по-доброму, широко:

– Глушитель. Никаких соблазнов. Никаких утечек. Новый Старейшина получит код от сейфа и отключит его первым делом. Как символ возвращения в мир. Но уже – другими, обогащенными тем, что найдет здесь, среди своих.

Он замолкает. Тишина, что обрушивается на зал, глубокая и умиротворяющая. Мы отрезаны, но не заперты. Мы – посвященные.

– А теперь насладитесь не едой и напитками, а упущенным годом встреч. Никакого соревнования и ограничения до восьми утра завтрашнего дня. Завтра вы будете доказывать, что лучшие, что способны меня заменить и с достоинством вести сообщество дворецких вперед. Сегодня же… Отдайте честь не порядку и правилам, а веселью!

И вот строгая формальность церемонии тает, как утренний туман. Ряды дворецких оживают с каждым сданным в корзину телефоном, превращаясь в группу старых друзей. Зал наполняется гулом приглушенных голосов, звоном фарфора. Воздух теряет стерильность церемонии, согреваясь дыханием сотни людей. Ко мне сразу же подходит Элиас. Его рыжая шевелюра – единственный хаотичный элемент в этом зале, и он носит ее как вызов. Элиас хлопает меня по плечу с искоркой тепла в глазах.

– Доминик! Черт возьми, я скучал по этому каменному лицу! – его смех, громкий и раскатистый, нарушает торжественную акустику, но звучит уместно. – Готов проиграть?

– Твои шансы, Элиас, статистически ничтожны, – отвечаю я, но уголок рта непроизвольно дергается. Его энергия заразительна.

– Статистика не учитывает фактор непредсказуемости! – парирует он, протягивая мне фарфоровую кружку с горячим чаем.

Рядом возникает Айко. Невысокая, с идеально гладкой черной челкой и взглядом, который видит насквозь. Когда она говорит, то словно вырезает слова из воздуха.

– Твоя непредсказуемость – это просто хаос, прикидывающийся стратегией. – Ее губы тронуты едва заметной улыбкой. – Рада видеть тебя, Доминик. Твоя аура… сегодня менее геометрична. Чувствуется волнение.

Я не отрицаю. С ними не нужно. Мы прошли огонь и воду первых испытаний десятки лет назад. Мы не конкуренты, а монолитные опоры друг для друга в мире абсолютного совершенства.

– Это предвкушение, Айко, – поправляю я. – Этот год будет особенным.

Делаю глоток чая из кружки. Температура идеальна, семьдесят восемь градусов. Элиас всегда помнит какие напитки кому подать.

– Старейшина наконец-то решился, – говорит Айко, ее взгляд скользит по залу, бесстрастно фиксируя группы собравшихся. – Искать замену… Это все равно что пытаться заменить сердце у часов, которые отбивали время целую эпоху.

– Эпохи меняются, – парирую я, следуя за ее взглядом. – Часы должны идти точно. Он ищет не копию, а новый механизм, способный нести ту же ценность.

– Слышите себя? Механизм. – Элиас покачивает головой, и его рыжие пряди танцуют. – Он ищет человека, Доминик! Того, кто не растеряет душу этого места в погоне за безупречностью. Помните тот прием в особняке Вандербильтов?

Я не могу сдержать легкую улыбку. Это воспоминание – одно из тех, что согревает изнутри.

– С канарейкой мистера Арчибальда, – киваю я.

– Ага! Старый упрямец ни за что не хотел расставаться с птицей во время званого ужина, – Элиас заливается смехом. – Айко тут же нашла крошечную клетку из фарфора и продумала сервировку стола так, что канарейка стала живым центром композиции. Хозяин был в восторге!

– Это не находчивость, – мягко поправляет Айко. – Всего лишь понимание. Любовь к той птице была для него важнее любого протокола, а настоящий порядок всегда учитывает человеческие причуды.

Я морщусь, совершенно не соглашаясь с ней, но в этот раз молчу и не вступаю в наш вечный спор. Мой взгляд автоматически сканирует толпу, выхватывая знакомые и незнакомые лица. Находит ее. Лика стоит чуть поодаль, у массивного камина, не пытаясь влиться в какую-либо группу. В руках у нее кружка, но я вижу, как ее плечо слегка подрагивает в такт звучащей классической музыке. Неосознанно. Ее тело ловит ритм, который игнорирует разум. Противоречие.

– А ты, Доминик, – возвращает меня к разговору Элиас, – со своим знаменитым «инцидентом с аристократом»? Тем самым, вечно всем тыкающим, что его пудреный парик исторически аутентичен для эпохи Людовика XVI.

– Он был неаутентичен, – отчеканиваю я. – На два сантиметра длиннее допустимого.

– И что сделал наш Доминик? – Элиас подмигивает Айко. – Не стал спорить! Нашел в архивах портрет прапрадеда того самого аристократа и «случайно» оставил репродукцию в хозяйской уборной. Аристократ тем же вечером пришел на ужин в парике на два сантиметра короче. Победа без единого слова!

– Я просто предоставил информацию, – пожимаю плечами. – Выбор был за ним.

– Именно поэтому ты – фаворит, – говорит Айко, ее взгляд становится пристальным. – Ты не ломаешь, а направляешь. Встраиваешь человеческие слабости в общий порядок, как новые шестеренки.

В этот момент Лика поднимает голову, и ее серые глаза на секунду встречаются с моими. Она не отводит взгляда, не улыбается. Просто фиксирует. Затем ее внимание переключается на Элиаса, на его хаотичную шевелюру, и я вижу, как в ней вспыхивает тот самый оценивающий, живой ум. Она не просто видит беспорядок, как радар, а анализирует. Достойный соперник.

– Возможно, – отвечаю я Айко, все еще чувствуя на себе невидимое прикосновение того взгляда. – Но чтобы направлять, нужно быть уверенным, что твой собственный механизм не даст сбой.

– И все же победа будет за мной! – шутливо кланяется Элиас, не позволяя нашей бесед стать слишком серьезной. – А пока я страшно голоден, поэтому предлагаю разорить пару блюд.

Мы с улыбками движемся в сторону огромного дубового стола, заставленного изысканными закусками и графинами с водой – никакого алкоголя и ничего, что могло бы затуманить разум. Повсюду такие же группы. Слышатся тихие смешки, обмен новостями, знакомства и пересказывание старых баек. Атмосфера напоминает не конкурс, а съезд успешных выпускников университета. Все эти люди – лучшие в своем деле, и здесь, среди равных, они могут позволить себе расслабиться, быть собой. Мы – семья, выкованная дисциплиной и общим стремлением к идеалу.

Вечер плавно перетекает в ночь. Шум голосов постепенно стихает, растворяясь в гулкой тишине замка. Дворецкие расходятся по комнатам, унося с собой оживление и тепло прошедшего вечера. В воздухе, однако, витает новое, едва уловимое напряжение – предвкушение битвы, которая начнется с первыми лучами солнца.

Перед тем как отправиться к себе, я делаю крюк по главному коридору. Привычка. Маршрут проходит мимо кабинета Старейшины. Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить узкую полоску теплого света. Я замедляю шаг. Изнутри доносится его низкий, спокойный голос, а в ответ – тихий, ровный, без единой нотки подобострастия голос Лики. Не могу разобрать слов, но ритм диалога странный. Это не наставление учителя ученику. Скорее… обмен мнениями. Затем шаги. Я делаю вид, что только что подошел, и замираю перед дверью, когда она распахивается.

Лика выходит, на мгновение задерживаясь в свете дверного проема. Ее взгляд скользит по мне, быстрый и всевидящий. Она молча кивает и уходит бесшумной тенью по коридору.

– Входи, Доминик, – раздается из кабинета голос Старейшины. – Не стой на пороге.

Конечно. Наставник, как и обычно, все знает, все видит. Его кабинет – воплощение упорядоченного хаоса: тысячи книг, схем, чертежей. Воздух плотный, пропитанный ароматом старой бумаги, кожи и кофе. Старейшина сидит за массивным столом, его пальцы сложены домиком.

– Ты казался несколько отстраненным сегодня вечером, – говорит он, не как начальник, а как старый наставник. – Вопросы есть?

– Нет, Старейшина. Все ясно. Просто… собираюсь с мыслями.

Он смотрит на меня, и его взгляд, всегда такой проницательный, сегодня кажется особенно тяжелым.

– Этот конкурс – не просто испытание навыков, Доминик. Я ищу не управляющего, а преемника. Того, кто поймет, что истинный порядок – это не застывшая форма, а живой процесс. Порой для сохранения гармонии нужно нарушить правило. Ты это знаешь.

– Да.

Именно так я и поступил с тем самым аристократом.

– Она интересная, не правда ли? – вдруг спрашивает Старейшина, глядя куда-то мимо меня. – Лика Теренси. Совершенно новый подход. Не отягощена… традициями в их догматическом понимании.

Во мне что-то замирает. Он редко так откровенно комментирует кого-либо из стажеров, особенно впервые прибывших на конкурс.

– Она наблюдательна.

– Слишком наблюдательна, – поправляет Старейшина, и в его глазах мелькает нечто такое, что я не могу расшифровать. То ли одобрение, то ли тревога. – Порой взгляд со стороны видит то, что мы, выросшие внутри системы, уже не замечаем. Спящие трещины в фундаменте.

Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд. Воздух в кабинете кажется внезапно густым.

– Иди отдыхай, Доминик. Завтра тебе понадобятся силы. Помни, я верю в тебя. Но верю и в силу перемен.

– Спокойной ночи, Старейшина.

Я выхожу из кабинета, и дверь с тихим щелчком закрывается за спиной. Коридор поглощает своей безмолвной идеальной геометрией. Но привычное успокоение не приходит. Я возвращаюсь в свою комнату, совершаю вечерний ритуал: раскладываю одежду, проверяю безупречность покрытий. Все на своих местах. Все под контролем.

Но слова Старейшины висят в тишине, как натянутая струна.

Спящие трещины в фундаменте.

Он говорил об острове? Или… обо мне? Вопросы и мысли крутятся в голове, мешая наслаждаться привычным ритмом подготовки ко сну. Раздражает. Даже освежающий душ не приносит свободы и легкости мыслям. Я гашу свет и ложусь на идеально заправленную кровать, глядя в темноту на идеально подстриженную крону дерева во дворе. Предвкушение завтрашнего дня теперь окрашено в новые тона. Меня ждет проверка на прочность всего, во что я верил. И где-то в этом каменном лабиринте бродит та самая «трещина» – с парой серых, слишком внимательных глаз, – которую мой учитель, кажется, считает не угрозой, а… решением.

Снаружи доносится мерный, гипнотический шум прибоя. Идеальный ритм, который сегодня звучит как отсчет. Отсчет до начала конца… или начала чего-то совершенно нового.

Дворецкий третий. Утро мертвого Старейшины

Утро на острове начинается не с пения птиц, а с первым лучом солнца, упавшего под расчетным углом на парадный вход замка. Я уже на ногах, завершаю утренний ритуал. Каждое движение выверено, каждая складка на одежде подчинена закону прямого угла. Предвкушение сегодня имеет металлический привкус. Оно острое, как лезвие бритвы, и холодное, как полированный гранит. Сегодня начинается главное.

Тишину разрывает крик. Не просто испуганный возглас, а леденящий душу вопль, искаженный настоящим, животным ужасом. Он режет идеальную акустику коридоров, как нож – натянутый шелк. Мое тело приходит в движение раньше, чем сознание. Дверь распахивается, и я выхожу в коридор. Из других комнат появляются взволнованные, не до конца проснувшиеся лица. Крик доносится из конца галереи, вероятно из кабинета Старейшины. Я иду туда быстрым, размеренным шагом, обгоняя замерших в нерешительности дворецких.

Дверь в кабинет наставника приоткрыта, а в проеме, прислонившись к дверному косяку, стоит его помощница Марта. Ее лицо белое, как известняк стен, рот приоткрыт в беззвучном стоне, а глаза выдают шок. Она дрожит, мелко и беспомощно.

Я мягко, но решительно отодвигаю ее в сторону, сразу же отворачивая от того, что происходит внутри, и переступаю порог. Воздух в кабинете неподвижен. Он пахнет все тем же старым пергаментом, кофе и чем-то новым, чуждым, сладковато-тяжелым. Старейшина сидит в кресле за массивным дубовым столом. Его поза кажется неестественной для такого часа: голова склонена набок, будто он уснул над развернутым чертежом, но восковая бледность кожи, синеватый оттенок губ и полное, абсолютное отсутствие движения говорят о другом.

Окружающие замирают в дверях, толпясь и шепчась. Я подхожу ближе, игнорируя их. Пальцы находят точку на холодной, одеревеневшей шее наставника, будто ножа в груди недостаточно. Пульса нет. Только безжизненный мрамор под кожей. Я оборачиваюсь к собравшимся. Их глаза, полные ужаса и непонимания, устремлены на меня. В них читается вопрос, паника, зарождающийся хаос. И я делаю то, что должен: становлюсь тем, кто наведет порядок.

– Он мертв, – голос звучит громко, ровно, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. В нем нет эмоций, только констатация. – Всем успокоиться и никому не покидать замок!

Шепот стихает. Моя команда и уверенный тон действуют безотказно. Они привыкли подчиняться авторитету, а в отсутствие Старейшины их взгляды автоматически ищут главного. Находят меня. Мой взгляд падает на стационарный телефон на столе. Массивный аппарат из черного бакелита. Я снимаю трубку. В ней – мертвая, гробовая тишина. Ни гудка, ни шипения. Только пустота.

– Кажется, мы остались без связи, – негромко объявляю я, возвращая трубку на рычаг. И затем, глядя в окно на сгустившееся, серое, но пока еще безмятежное небо, добавляю: – Видимо, из-за погоды.