Приговоренный к пожизненному. Книга, написанная шариковой ручкой

© Издание на русском языке, оформление. ОГИ, 2023

Михаил Захарин: выживший и услышанный

Андрей Рубанов

Российские тюрьмы и лагеря не наказывают преступников. Об этом написано в главном законе тюрем и лагерей: Уголовно-исполнительном кодексе Российской Федерации, в главе 1, статье 1. «Уголовно-исполнительное законодательство Российской Федерации имеет своими целями исправление осужденных и предупреждение совершения новых преступлений как осужденными, так и иными лицами». Здесь, же в главе 1, можно прочитать, что у осужденных есть свои права, свободы и законные интересы.

Однако общество наше, при всех его достоинствах, устроено так, что соблюдение прав, свобод и законных интересов заключенных нигде широко не обсуждается.

Существует негласный пакт. «Заговор молчания». И главные участники этого заговора – сами осужденные. Чем больше человек пострадал, пребывая в тюрьме, чем больше тягот он вынес – тем крепче он сжимает зубы, тем меньше он говорит об этом. В результате российские тюрьмы и лагеря давно превратились в terra incognita, неизвестную землю.

Что там происходит? Как там живут люди? Более 600 тысяч человек по состоянию на 2018 год? Для современной России тюрем и лагерей как бы вообще не существует. Они есть, но их нет. Нет ни книг, ни теле- и радиопередач, ни дискуссий.

Хорошо это или плохо – я не знаю.

Когда я в 2005 году написал роман о тюрьме и опубликовал его – издатели сказали, что максимальный тираж такой книги не должен превышать 10 тысяч экземпляров: больше продать невозможно, массовый читатель про тюрьму не хочет знать. Для сравнения: в США есть отдельный телевизионный канал, посвященный исключительно жизни в американских тюрьмах. Я собственными глазами наблюдал по американскому телевидению уголовное реалити-шоу, наподобие «Дома-2», где татуированные мужчины гнули пальцы и кидали друг другу предъявы.

У нас в России такое невозможно представить.

Я несколько лет активно пользуюсь социальной сетью «Фейсбук». За многие годы я не помню ни одной дискуссии, посвященной тяжелым условиям содержания российских заключенных.

Конечно, существуют правозащитные организации, всякого рода общественные объединения, «Русь сидящая» и подобные. Есть небольшой отряд активистов, обычно из числа или уже отсидевших, или родственников тех, кто сидит. Эти люди – да, пытаются сражаться, пишут жалобы, добиваются проверок по линии прокуратуры, по линии надзора, по линии комиссии по правам человека. Есть у нас и комиссия по помилованию при президенте, и другие всякие комиссии и комитеты. Но на одного активно действующего правозащитника приходится по пять тысяч зэков: каждому не поможешь.

Какова причина заговора молчания?

Является ли это признаком равнодушия, безнравственности общества?

Нет.

Корни этого явления чрезвычайно глубоки. В основе его лежит такая категория, как стыд. Оказаться в тюрьме – стыдно. Быть преступником – стыдно, нехорошо. Даже если человек осужден неправедно, даже если он попал в тюрьму случайно – он молчит об этом.

Российская тюрьма, в отличие от тюрьмы западной, находится вне пространства цивилизации, не является частью обычного мира. Это мир иной, потусторонний. Стыдный. Это чистилище. «То, о чем не говорят».

Русский человек уподобляет пребывание в тюрьме религиозному таинству – событию, происходящему одновременно на небе и на земле, определяющему судьбу на всю жизнь вперед. Таинства крещения, причастия или исповеди не обсуждают – в них просто участвуют.

Более точную аналогию трудно подобрать.

Сакральная таинственность тюрьмы, полная зависимость осужденного преступника от высших сил – ни в коем случае не от государства, не от прокуроров или адвокатов, а только от Бога – очевидная наша константа. Мы попадаем в тюрьму не потому, что нас схватили за руку, не потому, что следователи оформили протокол и обвинительное заключение, – а потому, что так суждено, такова карма, или, говоря по-русски, планида. Потому что так решено наверху.

Попав в тюрьму, мы вверяем себя непосредственно высшей силе. С одной стороны, это очень страшно и унизительно. С другой стороны, это позволяет установить непосредственный, сердечный контакт меж человеком и Богом.

Вот почему все мы молчим.

Вот почему у нас нет и не будет уголовных арестантских шоу.

Из таинства нельзя сделать шоу.

Таинство не обсуждают – в нем участвуют молча.

Вот почему за многие сотни лет существования российской пенитенциарной системы всего несколько человек подали голос из глубин тюрьмы и каторги: протопоп Аввакум, Достоевский, Солженицын, Шаламов, Гинзбург.

Российского арестанта можно уподобить моряку, потерпевшему кораблекрушение: оказавшись на утлой лодочке посреди бушующего океана, такой бедолага, беспомощный и бессильный, может только вверить себя в руки провидения.

Российского человека сажает в тюрьму не закон, а Божья воля. Она ведет его дальше и дальше, из следственного изолятора – по этапу, с этапа – в зону, из зоны – на свободу. Переживания осужденного преступника глубоко интимны, как интимна молитва.

Вот почему мы молчим.

Общее число граждан, вовлеченных в тюремно-лагерную парадигму, исчисляется многими миллионами: одни отсидели или сидят, другие являются ближайшими родственниками тех, кто отсидел или сидит.

Сам я имею некоторый тюремный опыт. В 1996 году я был обвинен в хищении и просидел год в следственном изоляторе «Лефортово», а затем еще два года – в изоляторе «Матросская Тишина». В 1999 году я был признан невиновным и освобожден в зале суда.

Я никогда не считал себя знатоком тюремной жизни и специалистом в «тюремном вопросе». Но мне удалось написать и опубликовать книгу, она вышла в 2005 году под названием «Сажайте, и вырастет».

С тех пор прошло двенадцать лет. Новой книги о современной русской тюрьме так никто и не сделал.

Теперь такая книга есть.

Эту книгу написал житель Иркутска Михаил Захарин.

В 2006 году, в возрасте 27 лет, он был приговорен к пожизненному лишению свободы за совершение убийства в составе организованной преступной группы (банды). Сейчас Михаил Захарин содержится в ИТК «Полярная сова» в поселке Харп Ямало-Ненецкого автономного округа.

Я почти ничего не знаю об обстоятельствах его дела.

В конце книги читатель найдет послесловие, написанное моим другом, московским журналистом Андреем Калитиным. Именно журналист Калитин, однажды получив в руки рукопись Михаила Захарина, счел ее достойной общественного внимания и публикации и обратился ко мне, чтобы я написал предисловие и способствовал выходу этой книги в свет.

В послесловии, написанном Андреем Калитиным, изложены все обстоятельства уголовного дела Захарина, проанализированы протоколы допросов и текст обвинительного заключения. Читатель сам сможет составить мнение относительно виновности или невиновности Захарина.

Мне известно, что Захарин не признал свою вину и до сих пор не признает.

А значит, не имеет права рассчитывать на помилование.

По российским законам, чтобы просить о помиловании, заключенному следует официально признать свою вину и раскаяться. По состоянию на сегодняшний день у Захарина нет никаких шансов выйти на волю. Но свою книгу он написал вовсе не для того, чтобы оправдать себя. И не для того, чтобы привлечь к себе внимание.

Книга начинается с момента ареста главного героя, и далее в ней описывается, как велось следствие и суд, как человек сидел в изоляторах, карцерах, одиночках, как погружался на самое дно.

История, изложенная здесь, – это история мытарств, путь Иова. Это история разнообразных издевательств, пыток, избиений, изощренного и хитроумного физического и психологического насилия, творимого над отдельно взятым арестантом.

Читатель, рискнувший открыть эту книгу, должен укрепиться духом.

Читателя ждут подробные – иногда невыносимо подробные – рассказы о пытках электрическим током, холодом, голодом и жаждой, о пребывании в «пресс-хатах», о бесконечных кровавых экзекуциях и попытках суицида.

Один из фигурантов уголовного дела Михаила Захарина – Павел Баженов – погиб в СИЗО при, мягко говоря, невыясненных обстоятельствах, оставив фактически предсмертное послание, в котором, в частности, рассказывал о пытках и изнасиловании. Второй – Олег Зырянов – выпал из окна третьего этажа здания РУБОПа во время «работы» с ним оперативных сотрудников, выбивавших показания против всей группы.

Эта история примечательна вот чем: она совершенно свободна от патетики.

Она написана не с позиции «я обвиняю».

Она не бьет на жалость, наоборот: автор, прошедший через бесконечные пытки, не только не сломался, но стал сильнее.

Есть в этой книге настоящие имена и фамилии судей, следователей, оперативников, сокамерников. Есть эпизоды, написанные в попытке отомстить и разоблачить, но таких эпизодов – всего два или три.

Автор не ставил перед собой цели вывести кого-либо на чистую воду, добиться чьих-то отставок или увольнений. Эта книга написана не «против тюрьмы», не «против системы», она никого и ничего не разоблачает, как «Архипелаг ГУЛАГ».

Это написано не «против», а «за».

Человек, написавший это, просто решил укрыться в слове. Он сражался за себя. Штука в том, что когда ты пишешь – ты свободен. Ты создатель и обитатель собственного мира. Без твоего разрешения в этот мир не зайдет никакой конвоир или кум.

Эта книга написана ради обретения духовной свободы.

Книга Михаила Захарина поступала ко мне в виде отдельных рукописных тетрадей. Сейчас, когда я это пишу, мне известно о пяти тетрадях, написанных Захариным. Возможно, к моменту издания книги он напишет еще одну или две тетради – они будут добавлены к имеющимся.

Не исключено, что Михаил продолжит писать и после выхода этой книги в свет, – на его месте я бы так и сделал. И тогда со временем книга прирастет продолжением, и ее придется переиздать.

Я бы этого хотел.

Я обратил внимание на рукопись Захарина по двум причинам.

Во-первых и в-главных, рукопись имеет несомненные литературные достоинства. И хотя автор – самоучка, сочинитель-дилетант, ему удалось дотянуться до уровня настоящей литературы, буквально написать свою историю кровью, выразить некую личную, индивидуальную, уникальную правду. И книги такой, повторяю, в нашей русской литературе давно не было.

Во-вторых, я выступаю за то, чтобы общественность наша знала о происходящем в тюрьмах и лагерях как можно больше. Чтобы каждый факт истязаний и пыток, беззаконий и грубейших нарушений прав человека был вскрыт, обнародован и расследован.

Я не знаю, виновен ли Михаил Захарин в преступлениях, которые ему инкриминируют, и не хочу этого знать.

Я не судья ему и не прокурор.

За свои вины Захарин уже ответил перед судом людским. И еще ответит перед судом Божьим. Он уже получил пожизненный срок, и неизвестно, сколько еще мытарств он претерпит, отбывая этот срок.

Я его не оправдываю – но я ему сочувствую.

Я ему никто, и он мне тоже, но я разделяю его боль и его муки. В равной степени я разделяю боль и муки жертв, погибших при участии Захарина или без его участия.

Я не ищу правых и виноватых.

Всё, что я нашел, – это рукопись, доставленную прямиком из ада, и рукопись эта пригодна к публикации, а значит, должна быть опубликована.

Колония «Полярная сова» – исправительное учреждение особого режима. Коротко поясню, что все подобные заведения поделены на три режима содержания: общий, строгий и особый.

На общем режиме осужденные живут в бараках, большими коллективами. Они могут более или менее свободно передвигаться по территории колонии. Они работают, им платят за работу деньги (совсем маленькие). Очень важно понимать, что на общем режиме заключенные значительную часть времени проводят под открытым небом, на свежем воздухе. Они могут заниматься спортом и даже участвовать в самодеятельности, музицировать, петь, рисовать и т. д.

На особом режиме ничего этого нет.

Зэка называют особый режим «крытой системой», или, коротко, «крыткой».

На особом режиме заключенный все время находится в камере с одним, двумя, тремя соседями. Свежий воздух такой заключенный получает всего один час в сутки: во время прогулки. Все остальное время он проводит под крышей (отсюда и слово «крытка»). За всеми его действиями внимательно наблюдают надзиратели.

В таких учреждениях поддерживается строжайшая дисциплина. Не может быть и речи о малейшем неповиновении. Количество личных вещей, которые может иметь при себе заключенный, строго регламентировано.

Если заключенному запрещено иметь цветной карандаш – он никогда его не получит.

Если заключенный хочет побриться – он должен написать специальное заявление, и ему выдадут один бритвенный станок, сроком на пятнадцать минут, а после завершения процедуры бритья станок изымут.

Чтобы в таких условиях написать книгу, следует проявить чудеса изобретательности. Чтобы сочинить хоть что-то, нужны два или три часа покоя и уединения, а в тюрьме нет ни того ни другого.

Обыватель думает, что тюремный сиделец имеет множество свободного времени; это глубокое заблуждение. В тюрьме заключенный все время занят, прежде всего – процессом элементарного физического выживания. Человеку, «далекому от преступного мира» (как говорят в самом преступном мире), это трудно объяснить. Заключенный всегда при деле: он ест, пьет, он стирает вещи, он ремонтирует свою одежду и обувь, он множество сил тратит на соблюдение гигиены, он пытается поддерживать физическую форму, он борется с болезнями, а самое главное – это все он делает вместе с другими, он пребывает в коллективе, среди таких же, как он сам.

Иногда он помогает другим. Иногда он ждет, когда помогут ему.

Иногда – достаточно часто – он участвует в разнообразных конфликтах, от пустяковых до кровавых.

Нетрудно догадаться, что такая жизнь изматывает и иссушает прежде всего психологически.

Сидящая по тюрьмам публика отнюдь не состоит из любителей изящной словесности, многие не читали ничего, кроме букваря. Мы понимаем, что контингент тюрем и лагерей состоит не только из неплохих людей, случайно оступившихся на жизненном пути. Есть там и настоящие, природные душегубы, убийцы, садисты, насильники, растлители – лишенные совести, подлые и бесчестные. Есть такие, кто вовсе не имеет человеческих качеств. Еще больше людей темных, глупых, примитивных, живущих от баланды до баланды, от сигареты до сигареты.

Тех, кто тянется к свету, пытается заниматься самообразованием и саморазвитием, – меньшинство.

Урвать, выкроить время и возможность – трудно. Еще труднее найти слова для сокамерников, убедить, чтобы не дергали, не беспокоили. Объяснить, что именно пишешь, кому пишешь и зачем. Наконец, любая запись, сделанная заключенным, любой клочок бумаги, любой блокнот, любая тетрадка – могут быть изъяты при обыске и не возвращены. Теоретически у тюремных властей есть такое право.

Вместе с тем традиция тюремного писательства обширна и уходит корнями в глубь столетий. В XVII веке протопоп Аввакум (Петров), сидя в Пустозёрске, в земляной яме, написал десятки воззваний, обращенных к единомышленникам-староверам. В XVIII веке в легендарной тюрьме Бастилии писал свои романы маркиз де Сад. В тюрьме Чернышевский сочинил роман «Что делать?». В тюрьме написана «Роза Мира» Даниила Андреева. В тюрьме создал свои «Тюремные тетради» итальянский философ-марксист Антонио Грамши.

Эдуард Лимонов, когда находился под следствием и пребывал в Лефортовском изоляторе, написал шесть романов. Лефортовский изолятор всегда заполнен едва на одну десятую часть, и Лимонову удалось убедить тюремную администрацию: его днем выводили из камеры, где он содержался, в другую, пустую, и запирали на несколько часов, давая возможность поработать в покое. Такой жест со стороны лефортовского начальства следует признать весьма благородным.

Широко известна легенда о том, как вождь мирового пролетариата В. И. Ленин, находясь под арестом, писал статьи молоком, налитым в самодельную чернильницу, вылепленную из хлеба; если в камеру заходил надзиратель – Ленин тут же съедал чернильницу и делал вид, что ничего не происходит. Не знаю, чего здесь больше, правды или вымысла. Очевидно одно: арестанты, зэка, осужденные преступники – люди в высшей степени хитроумные и изобретательные.

Так что лично я верю в чернильницу из хлеба.

В тюрьме – особенно в русской тюрьме – возможно всё, это территория абсурда, Зазеркалье, антимир.

Иногда жизнь человека ничего не стоит; иногда пачка сигарет с фильтром дороже золота.

Основной закон русского арестанта – взаимовыручка. Арестанты и зэки не живут аморфной массой: они объединены в коллектив, в сообщество. Есть правила и обычаи тюремного общежития, так называемые «понятия»: сложный кодекс, регламентирующий поведение всякого человека.

Обыватель думает, что люди в тюрьме живут по звериным законам: кто сильнее, тот и прав. Это не так. В тех тюрьмах, где сидел я, любое физическое насилие было строжайше запрещено. Драки бывали, но очень редко, и всякая драка становилась предметом разбирательства; зачинщиков сурово наказывали. Избиения были возможны только в исключительных случаях и только с санкции воров в законе, «положенцев» и «смотрящих».

Еще более тяжелым проступком являлась драка с применением оружия: ножа, «заточки» или «мойки». Пустить кровь человеку – это «блядский ход». Если ты взял в руку любой предмет с острым краем, необязательно заточку (нож), – любой кусок металла или пластмассы, фрагмент бритвенного лезвия, хотя бы осколок стекла от электрической лампочки, всё, чем можно порезать, поранить до крови, – ты перешел черту, и тебя призовут к ответу. Все разногласия, споры и конфликты решаются только путем «рамсов» и «качалова», то есть переговорами, устными дискуссиями.

Парадоксальным образом тюремные правила общежития иногда оказываются гуманнее и справедливее Уголовного кодекса.

Внутренний, тюремно-лагерный преступный мир теснейшим образом связан с внешним преступным миром. Вокруг каждой тюрьмы, вокруг каждого следственного изолятора, вокруг каждой зоны организован «воровской ход» и «общий ход». С воли в тюрьмы и зоны загоняются передачи, продукты и медикаменты, иногда в значительных объемах, буквально тоннами. Это называется «грев». Многие тысячи профессиональных уголовников, пребывая на воле, тратят силы, время и значительные денежные средства на организацию «грева»: это поднимает их во внутренней иерархии. Если ты не знаешь, как «греть» тюрьмы и зоны, если ты этим не занимаешься – ты никогда не станешь авторитетом в преступном мире. «Грев» поступает как по легальным каналам, так и по нелегальным. Практически в любую русскую тюрьму широким потоком поступают наличные деньги, алкоголь и наркотики. И то, и другое, и третье строжайше запрещено, но только на словах: в реальности раздобыть гашиш или героин в тюрьме иногда проще, чем на воле. Бороться с этим невозможно. «Загнать» товарищу на зону дозу кайфа, литр водки, несколько сотен рублей – святое дело, на это тратятся значительные усилия, подкупаются рядовые надзиратели, а часто и верхние чины администрации, вплоть до хозяина (начальника тюрьмы).

Как ни странно, такая ситуация всех устраивает. Зэка имеют «запретку», администрация имеет относительный порядок.

Все заинтересованы в том, чтобы дело оставалось шито-крыто.

Мне известны случаи, когда с воли в тюрьмы – совершенно бесплатно – загонялись целые рентген-кабинеты или тысячи комплектов вакцины от менингита. Это даже нельзя назвать коррупцией, поскольку коррупция предполагает все-таки некий момент материальной выгоды, обогащения, стяжательства – а в случае с арестантами и зэка речь идет не об обогащении, а об элементарном выживании, о спасении жизни; это разные вещи.

Отсутствие общественного интереса, общественной дискуссии на руку участникам «общего» и «воровского хода»: никто не хочет, чтоб посторонние люди, журналисты и общественные деятели, совали свой нос в происходящее. Я лично знал старых зэков, которые считали, что не только судьи и прокуроры, но и адвокаты, и журналисты, и общественные деятели – все по сути «менты», все враги арестанта, все «работают на систему».

Я хорошо помню случай, когда к нам в камеру СИЗО «Матросская Тишина» зашли члены какой-то комиссии по надзору и спросили, есть ли жалобы. И мы – сто сорок человек, сидящие в камере на тридцать два места, покрытые язвами, полумертвые от тесноты и духоты, – все мы промолчали.

– Нет жалоб! – крикнул кто-то из задних рядов.

И комиссия удалилась.

Не знаю, чего больше в этом заговоре немоты: презрения, ненависти, отчаяния, неверия в перемены к лучшему.

Но если не верить – как тогда жить?

С легкой руки нашего главного тюремного писателя, Солженицына, стала широко известна поговорка «не верь, не бойся, не проси». Но я не помню ни одного арестанта, который употребил бы в беседе эту поговорку.

Она лжива.

Как же не верить, если без веры в людей, в Бога, в высшую справедливость – человек не живет?

Как же не бояться, если страх – естественный мотиватор и регулятор наших поступков? Даже самые сильные духом и телом люди боятся смерти, голода, побоев.

Как же не просить, если взаимопомощь – одна из основ тюремного общежития?

Не существует ни одного зэка или арестанта, который не попросил бы у соседа или товарища сигарету, спичку, щепотку соли или чая. На то мы и люди, чтобы верить, бояться и просить.

Я помню главный и самый важный урок, вынесенный из тюрьмы. Один человек всегда поможет другому человеку. Беда объединяет. В русской тюрьме самые дикие и страшные люди: убийцы, злодеи, мошенники, негодяи – способны создавать сложные объединения, сообщества и системы ради элементарного выживания.

Однажды я сидел в карцере «Матросской Тишины». Каждую ночь ко мне закидывали «грев»: чай, курево, конфеты, сахар.

Чтобы организовать доставку «грева», половина тюрьмы приходила в движение. Смотрящие хат платили дежурным по продолам. Дежурные по продолам отдавали часть выручки корпусным надзирателям. В круговорот «общего хода» были вовлечены арестанты из хозяйственной обслуги, гражданские специалисты – врачи, даже «кумовья», то есть тюремные оперативники.

Круговорот «грева» внутри изолятора был очень сложным, многоступенчатым. Сотни килограммов чая, сахара, сигарет, средств гигиены путешествовали по «дорогам» и «кабурам» из одной камеры в другую. Вес и количество строго учитывались. «Смотрящие» и «положенцы» рассылали «прогоны», где было подробно разъяснено, какие камеры «греют» карцер, какие – тубанар, или больничку.

Сообщая эти подробности, я вовсе не выдаю никаких тайн: система «общего хода» известна тюремной администрации во всех деталях.

О фактах пыток, избиений, выколачиваний признательных показаний также широко известно – но эта информация замалчивается.

Почему это происходит?

Попробуем разобраться.

Никто не знает, насколько распространено сейчас в России выбивание признательных показаний из подследственных.

Никакой статистики нет и быть не может.

Но я возьму на себя смелость утверждать, что побои, запугивание, издевательства и психологическое давление практикуются в подавляющем большинстве случаев, если речь идет о раскрытии особо тяжких преступлений, убийств и бандитизма. Я утверждаю это со слов своих знакомых – полицейских оперативников и следователей.

Взрослого человека, обвиненного, например, в хищении, бить и пытать не будут. А вот молодого парня, бандита, подозреваемого в убийстве, бьют в ста случаях из ста.

Оперативники – не дураки. Если молодой человек хорошо одет, уверен в себе, физически развит, если он имеет дорогой автомобиль, если живет на широкую ногу и при этом нигде официально не работает – это достаточные основания для того, чтобы считать его бандитом.

Хороший оперативник знает всех бандитов в своем городе, на своей «земле».

Хороший оперативник знает, кто и где продает наркотики, кто скупает краденое, кто перебивает номера угнанных машин, кто собирает общак, кто «положенец», кто «смотрящий». Внутри себя, в своей голове, он легко отделяет хороших от плохих, честных от бесчестных.

Бандита он искренне считает своим злейшим врагом.

В 1993 году я попал под подозрение в убийстве и просидел трое суток в ИВС. Меня несколько раз били, но, так сказать, в щадящем режиме – скорее, запугивали.

Я хорошо помню аргументы оперативников.