Ленин и другие играют Достоевского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДОСТОЕВСКИЙ ФЁДОР МИХАЙЛОВИЧ.

ТУРГЕНЕВ ИВАН СЕРГЕЕВИЧ.

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ.

СТАЛИН ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ.

ЗИНОВЬЕВ ГРИГОРИЙ ЕВСЕЕВИЧ.

АРМАНД ИНЕССА ФЁДОРОВНА

БЕРИЯ ЛАВРЕНТИЙ ПАВЛОВИЧ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Осень 1870 года.

Номер Тургенева в гостинице в Петербурге.

ТУРГЕНЕВ нервно ходит взад-вперёд. Одет изящно – в сюртуке, в белой сорочке, на шее -дорогой галстук с драгоценной булавкой.

Входит ДОСТОЕВСКИЙ. Он в шляпе и пальто.

ТУРГЕНЕВ (с распростёртыми объятиями идёт ему навстречу). Фёдор Михайлович, сколько лет, сколько зим!

С напряжёнными плечами и как-то неискренне они обнимаются. Тургенев жестом приглашает Достоевского присесть. Достоевский снимает шляпу и пальто, остаётся в застёгнутом на все пуговицы сюртуке, садится.

ТУРГЕНЕВ. Я получил ваше письмо и согласился немедленно с вами повидаться, потому что скоро собираюсь надолго уехать за границу. Ваше письмо напомнило мне о наших встречах у Белинского на заре вашей литературной карьеры.

ДОСТОЕВСКИЙ (отрывисто). Когда уезжаете?

ТУРГЕНЕВ. Я, собственно, приехал получить годовой доход с имения и завишу теперь от моего управляющего.

ДОСТОЕВСКИЙ (немного насмешливо). Вы ведь, кажется, приехали потому, что заграницей ожидали эпидемию после войны Франции с Пруссией?

ТУРГЕНЕВ (благодушно скандирует). Н-нет, не совсем. (Начинает ходить и при каждом повороте из угла в угол чуть-чуть дрыгает правой ногой. Усмехнулся не без яда). Я действительно намереваюсь прожить как можно дольше…

ДОСТОЕВСКИЙ (грубо прерывает его). Человек предполагает, а Бог располагает…

ТУРГЕНЕВ (говорит медовым, хоть и несколько крикливым голосом, нежно скандируя каждое слово и приятно, по-барски, шепелявя). Знаете, в русском барстве есть нечто чрезвычайно быстро изнашивающееся. Но я хочу износиться как можно позже и теперь перебираюсь за границу совсем. Там и климат лучше, и дом у меня каменный, и вообще всё крепче. На мой век Европы хватит, как Вы думаете?

ДОСТОЕВСКИЙ (отрывисто). Откуда мне знать…

ТУРГЕНЕВ (садится). Если в Европе действительно рухнет Вавилон, и падение его будет великое, то у нас в России и рушиться нечему. Упадут у нас не камни, а всё расплывётся в грязь. Святая Русь менее всего на свете может дать отпор чему-нибудь. Простой народ ещё держится кое-как Русским Богом, но Русский Бог, по последним сведениям, весьма неблагонадёжен и даже против крестьянской реформы едва устоял, по крайней мере сильно покачнулся. Я в Русского Бога совсем не верую.

ДОСТОЕВСКИЙ. А в европейского верите?

ТУРГЕНЕВ. Я ни в какого Бога не верую. Меня оклеветали перед русской молодёжью. Я всегда сочувствовал каждому её движению. Мне показывали здешние прокламации. На них смотрят с недоумением, потому что всех пугает форма, но все, однако, уверены в их могуществе, хотя бы до конца и не сознавая этого.

ДОСТОЕВСКИЙ. Можно подробнее.

ТУРГЕНЕВ. Русские с состоянием хлынули за границу, и с каждым годом всё больше. Тут просто инстинкт. Если корабль тонет, то первыми из него бегут крысы. Святая Русь – страна деревянная, нищая и… опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живёт в избушках на курьих ножках. Она обрадуется всякому исходу, стоит только растолковать. Одно правительство ещё хочет протестовать, но машет дубиной в темноте и бьёт по своим. Тут всё уже обречено и приговорено. Россия, как она есть не имеет будущности. Я сделался немцем и вменяю себе это в честь.

ДОСТОЕВСКИЙ. Вот вы начали о прокламациях. Они, на ваш взгляд, имеют сильное влияние!

ТУРГЕНЕВ. Их все бояться, стало быть они могущественны. Они открыто обличают обман властей и доказывают, что у нас не за что ухватиться и не на что опереться. Они говорят громко, когда все молчат. В них всего победительнее эта неслыханная до сих пор смелость глядеть прямо в лицо истине. В Европе ещё не так смелы: там есть священные камни, там ещё есть на что опереться.

ДОСТОЕВСКИЙ. Сколько я вижу и могу судить, вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести.

ТУРГЕНЕВ. А мне нравится, что это так смело и безбоязненно выражено. В Европе ещё этого не поймут, а у нас именно на это и набросятся.

ДОСТОЕВСКИЙ. Русскому человеку честь одно только лишнее бремя. Да и всегда было бременем, во всю его историю. Открытым «правом на бесчестье» его скорей можно увлечь.

ТУРГЕНЕВ. Я поколения старого и, признаюсь, ещё стою за честь, но уже только по привычке. Мне лишь нравятся старые формы, положим по инерции. Нужно же как-нибудь дожить свой век.

ДОСТОЕВСКИЙ (встаёт и нервно ходит). Все вы, русские либералы, помешаны на атеизме. Да и ненависть к России тут есть. Вы первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась и как-нибудь вдруг стала богата и счастлива. Некого было бы вам тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся… Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить.

ТУРГЕНЕВ (смеётся). Какие сапоги? Что за аллегория?

ДОСТОЕВСКИЙ. Какая тут аллегория!.. Вы, я вижу, смеётесь… Я сам под камнем лежу, раздавлен, но не задавлен, а только корчусь…

ТУРГЕНЕВ. Хорошее сравнение, правильное…

ДОСТОЕВСКИЙ. Вот вы помешались на немцах…

ТУРГЕНЕВ. Мы с немцев всё же что-нибудь да стащили себе в карман.

ДОСТОЕВСКИЙ (недовольно поморщился). Двугривенный взяли, а сто рублей своих отдали. Так вы атеист?

ТУРГЕНЕВ. Ну да, ну да.

ДОСТОЕВСКИЙ (задумчиво). Если в России бунт начинать, то надо непременно начать с атеизма. Атеист не может быть русским. Атеист тотчас перестаёт быть русским. Это одно из самых точнейших указаний на одну из главнейших особенностей русского духа. Скажу больше: неправославный не может быть русским.

ТУРГЕНЕВ. Я полагаю что это славянофильская мысль.

ДОСТОЕВСКИЙ. Нет, нынешние славянофилы от неё откажутся. Нынче народ поумнел. Но если бы мне математически доказали, что истина вне Христа, то я бы скорее согласился остаться с Христом, чем с истиной.

ТУРГЕНЕВ. К чему вы это мне говорите?

ДОСТОЕВСКИЙ (говорит, грозно глядя на Тургенева). Ни один народ ещё не устраивался на началах науки и разума. Не было ни одного такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему должен быть атеизмом, поскольку он с самой первой строки провозгласил, что он установление атеистическое и намерен устроиться исключительно на началах науки и разума. Но разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков исполняли лишь должность второстепенную и служебную, и так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иной, повелевающей и господствующей, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти.

ТУРГЕНЕВ. Что же, по вашему мнению, есть Русский Бог?

ДОСТОЕВСКИЙ. Цель всякого народного движения во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание своего Бога, непременно собственного и вера в Него как в Единого Истинного.

ТУРГЕНЕВ. Ну, с этим можно спорить… А что такое Бог, по-вашему?

ДОСТОЕВСКИЙ. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда ещё не было, чтобы у всех или многих народов был один общий Бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей – когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими народами.

ТУРГЕНЕВ. Ваш вывод?

ДОСТОЕВСКИЙ. Чем сильнее народ, тем особеннее его Бог. Никогда ещё не было великого народа без религии, без своего понятия о добре и зле. У всякого народа своё собственное понятие о добре и зле и своё собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о добре и зле, тогда вымирают народы, и тогда само различие между добром и злом начинает стираться и исчезать. Никогда разум не в силах был определить добро и зло или даже отделить добро от зла, хоть приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал. Наука же давала разрешения кулачные.

ТУРГЕНЕВ. Со всем вами сказанным я решительно несогласен, но спорить не буду. Продолжайте.

ДОСТОЕВСКИЙ. Народ – это тело Божие. Всякий народ до тех пор народ, пока имеет своего особого Бога, а всех остальных на свете Богов исключает без всякого примирения. Всякий народ верует в то, что своим Богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. Так веровали все народы с начала веков, по крайней мере все великие народы, все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества.

ТУРГЕНЕВ. А что такое, по-вашему, великий народ?

ДОСТОЕВСКИЙ. Если великий народ не верует, что в нём одном истина, если не верует, что он один способен всех воскресить и спасти своей истиной, то он тотчас перестаёт быть великим народом и тотчас обращается в этнографический материал. Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенной ролью в человечестве.

ТУРГЕНЕВ. И кто теряет эту веру?

ДОСТОЕВСКИЙ. Тот уже не народ. Но истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь истинного Бога, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов.

ТУРГЕНЕВ (со смехом). Догадываюсь, кто этот единый из народов…

ДОСТОЕВСКИЙ (серьёзно). Единый народ-Богоносец – это русский народ… (Неистово вопит.) И… и… неужели, неужели вы меня почитаете за такого дурака, который уж и различить не умеет, что слова его в эту минуту принимаются или как старая дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах, или как совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и воскресения, и… и какое мне дело до вашего издевательского смеха в эту минуту! Какое мне дело до того, что вы не понимаете меня совершенно! О, как я презираю ваш гордый смех и взгляд в эту минуту!

ТУРГЕНЕВ (серьёзно и примирительно). Прошу прощения, я не хотел вас обидеть. А скажите мне, Фёдор Михайлович, веруете вы сами в Бога или нет?

ДОСТОЕВСКИЙ (лепечет в каком-то исступлении). Я верую в Россию, я верую в её православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие Христа совершится в России… Я верую…

ТУРГЕНЕВ (нетерпеливо перебивает). А в Бога? В Бога? В Бога веруете?

ДОСТОЕВСКИЙ. Я… я буду веровать в Бога. (Хочет уйти.)

ТУРГЕНЕВ (встает и говорит примирительно). А не помириться ли нам, Фёдор Михайлович, после всех этих милых словечек? (Благодушно протягивает Достоевскому руку, которую тот, преодолев себя, пожимает. Жестом приглашает Достоевского сесть за стол.) Присаживайтесь, Фёдор Михайлович, чем спорить и ругаться, давайте лучше вместе вина выпьем.

ДОСТОЕВСКИЙ. Можно. (Садится за стол.)

ТУРГЕНЕВ (достаёт бутылку вина, два бокала, разливает вино по бокалам, садится и говорит тост). Гербом Российской империи является византийский орёл с двумя головами. Головы эти смотрят в разные стороны, но тело у них одно… Я – западник, а вы – славянофил, но Родина у нас одна – Россия. Хотя наши политические и религиозные взгляды противоположны, это не мешает нам быть по крайней мере хорошими знакомыми.

ДОСТОЕВСКИЙ. Именно, именно!

Чокаются и пьют.

ДОСТОЕВСКИЙ (мягче). Иван Сергеевич, ваши повести и рассказы известны всему прошлому и даже нынешнему поколению. Они были наслаждением моей молодости. Потом я несколько охладел к вашему творчеству. Повести с направлением, которые вы писали в последнее время, мне уже не так нравились, как первые, первоначальные ваши создания, в которых было столько непосредственной поэзии. А самые последние ваши сочинения мне даже и вовсе не нравятся.

ТУРГЕНЕВ (благодушно). Не нравятся и не надо. На вкус и на цвет товарища нет.

ДОСТОЕВСКИЙ. Иван Сергеевич, давайте споём романс на ваши превосходные стихи «Утро туманное, утро седое…» Когда я его слышу, всегда прихожу в восторг.

ТУРГЕНЕВ. Я тоже.

Поют утро романс на стихи И. С. Тургенева «Утро туманное, утро седое…».

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Конец июля 1917 года.

Поляна в лесу на берегу озера Разлив у Сестрорецка под Петроградом. Здесь есть шалаш на двоих, самодельный стол, два чурбана в качестве табуретов.

ГРИГОРИЙ ЗИНОВЬЕВ в одежде косца готовит обед.

Входит СТАЛИН. Он в длинном чёрном летнем пальто, в ботинках, на шее у него белый шарф с тёмными полосами, на голове – большая круглая чёрная шляпа.

СТАЛИН (подходит к Зиновьеву). Здравствуйте, товарищ Зиновьев!

ЗИНОВЬЕВ. Здравствуйте, товарищ Сталин. (Здоровается со Сталиным за руку.) Что нового в Петрограде?

СТАЛИН. Нечем порадовать. Временное правительство изготовилось подвергнуть нашу партию полному и окончательному разгрому.

ЗИНОВЬЕВ. Будет совсем плохо – уйдём все в подполье.

СТАЛИН (неопределённо неодобрительно). М-да… Где Владимир Ильич?

ЗИНОВЬЕВ. Скоро подойдет.

СТАЛИН. После двадцати лет непрерывной политической борьбы, полной тягот и лишений, смертельной опасности, бесконечной отсидки в тюрьмах и ссылках, уйти в подполье – для меня это перспектива совсем безрадостная. (Задумчиво.) Когда меня освободила из вечной ссылки Февральская революция и я приехал в Петроград, я взялся вместе с другим нашим старым большевиком Каменевым редактировать центральный орган нашей партии газету «Правда». Я сразу согласился с Каменевым: вот это и есть то, о чём мы так долго мечтали в подполье. Буржуазная революция свершилась, и пришло время для заслуженных партийцев пожинать плоды изнурительной борьбы и делать легальную политическую карьеру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.