Федина Пасха (сборник)

Многострадальный Иов

Как-то под вечер бабушка дочитала Феде Библию. Уже темнело. Через заиндевелое стекло тускло мерцали фонари деревянных столбов. Вдали смутно чернел лес. Где-то залаяла и смолкла собака. А в доме Феди было тихо, тепло, уютно. Уже прошли Рождество и Старый год, а у них еще повсюду стояли вазочки, баночки с еловыми ветками. Бабушка никогда не рубила елки. Она собирала сломанные после бури ветки и, вместе с Федей, украшала их. Веток было так много, что от них еще стоял крепкий еловый дух. На ветках висели оставшиеся со старых времен игрушки, Федины фонарики, цепочки. Висели там, на самом видном месте и шоколадные Снегурочка и Снеговичок, завернутые в блестящие обертки. Федя любил поглядывать на них. Наконец, не выдержал и спросил:

– А… долго там будет еще висеть наша еда?

– Какая еда? – не поняла бабушка.

– Ну… где Снеговичок и Снегурочка…

Бабушка огляделась и засмеялась.

– Вот оно что? А я и забыла.

Погладила его по голове.

– Ну снимай их, а вечерком попьем чай. Или пусть до чая повисят, а? Федя немного расстроился, но мотнул головой.

– Не переживай, – поглядела на него бабушка.

– Твои огорчения, как песчинка перед невзгодами многострадального Иова.

– А кто такой Иов? – оживился Федя. Расскажи, пожалуйста.

Бабушка обычно бывала занята и всегда просила подождать. А тут начала сразу:

– Ну, слушай. Только давай сядем тут, на скамеечку, перед самоварчиком. Ноги подъустали.

Она отнесла в свою комнатку Библию и села за стол. Федя, оперев локти на стол, выжидательно смотрел на бабушку.

– Было это очень давно. Еще во времена Моисея. Где-то в Аравии. Жил там очень хороший человек по имени Иов. Был он очень благочестивый и богатый и было у него семь сыновей и три дочери. Дети были дружны между собой, никогда не ссорились и слушались родителей. Все люди эту семью очень уважали… Как-то собрались Ангелы пред Богом, как всегда, диавол тоже решил предстать пред Богом. Ему было очень неприятно и завидно, что Иов очень богатый и любит Бога.

– Что тебе надо? – спросил его Бог, хотя заранее все знал: и мысли диавола, и что будет с Иовом. Диавол сказал:

– Ты думаешь, он такой богатый и счастливый, что любит и благотворит тебя? Думаешь, он так прост? Не-е-е. Вот попробуй-ка отними от него все: и богатство его большое, и детей, и все, что у него есть. Какой он тогда будет? Богу, конечно, все было известно, но чтобы показать множеству людей правду, он разрешил диаволу отнять у Иова все, что у него было. В один день прибегают его слуги и плачут, большие стада отняли у них разбойники. Дом, где жили его взрослые дети, повалило бурей, дом свалился и задавил всех детей. Когда Иов узнал, что случилось все это за один день, он был потрясен от горя. Но сказал:

– Наг я родился от матери моей, наг возвращуся и в землю. Господь знает, что со мной делать. Господь дал – Господь и взял. Да будет имя Его всегда благословенно. Вот какой мужественный был Иов.

Диаволу даже противно сделалось, зависть черная так и точила его. Он снова предстал пред Богом и с ухмылкой сказал Ему:

– Это еще можно выдержать, а вот попробуй зарази его тело насквозь заразной тяжелой болезнью. Вот тут-то он по-другому заговорит. Ха-ха.

Бог был уверен в Иове и поэтому опять разрешил диаволу поразить его какой-нибудь болезнью. Тут уж диавол постарался. Все тело Иова стало гнить, покрылось заразными гнойными струпьями с головы до самых ног. И все это очень болело и чесалось. Горшечным осколком скоблил Иов гной со всего тела и чесал его. При этом от него шел тяжелый нестерпимый запах. Все друзья его покинули. Многие думали, что Бог наказал Иова за большие грехи. Его отвезли в другое место, где он сидел одинокий на навозной куче, чесался и очень страдал. Жена плакала, упрекала, зарабатывая гроши тяжелым трудом. Но Иов отвечал ей:

– Супруга моя, неужели мы должны принимать от Бога только хорошее, а плохое не принимать? Он сам знает, что с нами делать. Да будет имя Его всегда благословенно.

– Бедненький, – тихо сказал Федя. Как же так он мог вынести? Столько терпеть ради Господа.

– Вот поэтому внучек, его и называли Иов Многострадальный. И Бог за такие слова еще больше возблагодарил Иова. Он очень быстро выздоровел. У него снова родилось семь сыновей и три дочери. Богатства ему прибавилось еще больше. Жил он очень счастливо и долго – сто сорок лет.

– Как бы и мне пострадать за Господа? – спросил Федя. – Чтобы доказать, что я Его тоже люблю.

– Ты из-за конфеток, наверное, тоже страдал, – засмеялась бабушка. Федя покраснел:

– Это же мелочи.

– Господь, внучек, лишние трудности не даст человеку. Он знает, кто какой крест должен нести достойно. Много дает Он нам возможности потерпеть, да мы не всегда понимаем. Прости меня, Господи.

– А если Он нам дает мало трудностей, значит… Он не так нас любит…

Бабушка взглянула на внука. Вздохнула.

– Нам Он уже дал некоторые страдания.

– Какие? – удивился Федя. – Мы сейчас с тобой хорошо живем.

Бабушка долго грустно смотрела на него. Обняла.

– У тебя, Феденька, катастрофа отняла твоих папу и маму. Ты это знаешь. Они у тебя были хорошие и добрые. В храм ходили. Я, наверное, для тебя тогда осталась дома, а тебя откинула через окно, в траву.

Она нежно гладила его русую макушку волос, поцеловала ее. Прошлое как будто всколыхнулось, возвращаясь, страшно оживало… Федя молчал. Он чувствовал ее состояние и уже хотел заплакать. Обняв бабушку за шею и кое-как справившись с собой, сказал:

– Ну, что делать? Ты ж сама всегда говорила – значит так надо. Слава Богу. А давай-ка, бабушка, поставим с тобой самовар-то. С этими конфетками. Тебе Снегурку, мне Снеговика. Бабушка улыбнулась. Вытерла слезы.

– Спасибо, внучек. Мы с тобой, конечно, не одни. С нами наш Великий Бог. Он-то не оставит нас.

Она перекрестила Федю и они неожиданно для себя обнялись.

Бабушка вспоминает…

Целый день назойливо крутилась метель, согнав всех по домам и, словно чувствуя свою силу, без сопротивления, так разошлась, что не могла успокоиться уже вторые сутки.

Шел Великий пост. В один из его морозных дней бабушка решила подложить в печку побольше березовых поленьев, они дольше горят и дают особый жар. Федя сидел тут же и завороженно глядел в жаркое месиво огня, где искрясь, начало трещать новое полено. Огненные блики весело играли на его лице.

– Хорошо-то как, – медленно произнес он. – На улице холодрыга, жуть, а тут тепло и уютно…

– Да, внучек, – решив засунуть еще одно полено, ответила бабушка. – Господь им дает.

– А ты, когда маленькая была, ну, как я – ты постилась?

– Нет. Бабушка грустно улыбнулась. Мы почти все свое детство постились.

Федя удивился:

– Это как же? – и выжидательно посмотрел на нее. – Ведь постятся только сорок дней, а там уж другие посты.

Бабушка вздохнула. Помолчала. Закрыла печку:

– Мы, детка, по-другому жили. Только долго рассказывать. Потом когда-нибудь.

– Бабушка! – почти простонал он. – Я тебя очень-очень прошу. Сейчас все равно уже вечер. Дела у тебя уже сделаны. А ты мне про себя еще ни разу не рассказывала. Бабушка, бабуленька моя, расскажи, а?

– …Ну, ладно. Помоги-ка сначала ты мне перетащить сюда мое кресло, ну, ты знаешь какое.

Все было быстро сделано.

– Ну, слушай. Родилась после войны сразу. Мой папа, вернувшись с флота, работал кузнецом, но вскоре умер от рака. Это болезнь такая. Осталось нас у мамы трое, и еще родиться должна была моя младшая сестренка. Старшей – семь, мне – четыре, брату моему – два. Мама работала в совхозе. Прибежит, покормит младшую и опять бежит на работу. Старшая возилась с ней, а я таскала чайником воду из колонки и выливала в ведро, потом одевала брата и мы шли на улицу. Так и жили. Голодновато было, но соседи чем могли, помогали. Спаси их, Господи. А когда подросли, уж легче стало, намажем солью кусок хлеба и на улицу… Летом-то благодать! Часто по лесам ходили, коренья какие-то ели, щавель. А грибов да ягод нанесешь – как на праздник вволю наешься. Зимой-то похуже – картошка, хлеб. А то очистки от картошки посолим и на печь, тоже вкусно. Вот, почему-то уголь любила очень. Поищу в печке получше, пооботру да и в рот. Хрум-хрум… – Бабушка улыбнулась. Федя открыл рот. – Организму, наверное, нужно… А то еще бывало, привезут по рельсам на свинарник маленькие вагончики с отходами для свиней. Иногда попадется надтреснутый арбуз, колхозники сами его себе забирают, дыни. Старшие ребятишки тоже что-то ловят в вагончиках, а нам уж то, что остается. Засунем руки, по самые плечи, в вонючее месиво и долго шарим там наощупь: то персик выковыряешь, то сливинки, яблочко – пооботрешь об себя и в рот. Взрослые нас гоняли.

А то обнаружим где-нибудь в деревянном складе, в боковой щелочке, жмых. Это на корм скоту идет. Прессованные семечки. Выковыряем пальцем или палочкой и наслаждаемся – вкусно! Вот так и постились, внучек.

– Как же вы так? – растерялся Федя.

– Вы же и умереть могли. А хлеб-то всегда был?

– Хлеб был. Но, помню, у мамы не было денег и она купила нам только полбуханки. И почему-то он был мороженый. Мама отрезает нам, а мы ссоримся меж собой, кому побольше. Мама вдруг на нас закричала, велела сосать его, а потом заплакала. Мы тогда испугались, притихли и стали сосать мороженый хлеб, как конфетку. – Бабушка поковырялась в поленьях и опять огонь весело побежал по своей жертве, жадно обхватывая ее всю.

– Бабушка, а конфет, что ли, вы совсем не ели?

– Почему же? – она улыбнулась. – Что ж мы не такие, как вы, дети были? Тоже любили. Только, как бы тебе сказать,… мы их зарабатывали.

– Как это? – изумился Федя.

Бабушка задумалась, заправила под косынку выбившуюся прядку:

– Где-то далеко от дома была большая старая свалка, куда валили мусор из города. Мы туда и наведывались, чтоб мама не знала. Пойдем с кем-нибудь и бродим там часами, бутылки ищем, банки. За бутылки больше давали, по рубль десять за штуку, помню. Да еще чего-нибудь там подбирали интересного. В карманы запихивали…Бутылки мыли и ходили сдавать в наш магазин, стыдновато было, продавцы про это знали, иногда ворчали, разглядывали их на свет, а потом сворачивали маленький кулечек и клали туда грамм сто пятьдесят коровки. Подушечек больше давали. Рады мы были очень, что конфеты дают на заработанные нашим трудом.

Федя хотел помешать кочергой в печке.

– Рано еще, – остановила его бабушка. – Когда поленья почти сгорят и угольков много будет, тогда пошебурши там, а сейчас видишь, как весело там трещат.

– А игрушки у вас были? – помолчав, спросил Федя. – Были. Некоторые. Но мы любили их сами придумывать. Моей дочкой была маленькая скамеечка. Я поставлю ее вверх, через две верхние палки надену какую-нибудь кофту от младшей сестры, штаны, валенки и так она была похожа на большую куклу!

– Ха-ха-ха, – засмеялся Федя. – Ишь как вы придумывали, а еще что?

– Ну, вот опрокидывали табурет, привязывали к нему веревочку, садился кто-нибудь туда и… поехали. Стол накроем до полу длинным покрывалом – вот тебе и дом. Там и играли. В прятки играли, в штандер, в чижика, лапту.

– А аттракционы у вас были какие-нибудь?

– Какие аттракционы? – засмеялась бабушка. – Зачем они? Вот, пожалуй, вместо этого иногда к нам приезжала большая машина-фургон. Продавец открывал двери, а мы с жадностью смотрели, что там у него внутри: куча новой обуви, одежда, свистульки глиняные, шарики, петушки на палочке, пряники… Продавец давал все это за тряпки. Мы носились всюду в поисках ветхого рванья и клянчили купить хотя бы свистульку. Но родители поглядывали на одежду. Мне очень хотелось кожаные сандалии с дырочками. Мы все тогда бегали босиком, вплодь до заморозков.

– И не болели?

– Нет. Порежемся если где стеклом, кровь посочится и перестанет.

– А Бог вам тогда помогал?

Бабушка помолчала:

– По совести сказать, не особо мы тогда верили. Время было очень тяжелое. Церковь была гонима, внучек. Храмы закрывали, а батюшек отправляли далеко в лагеря, мучили их и расстреливали. Все всего боялись.

Она помолчала, вздохнула…

– Они теперь как новомученики российские. Святые. У нас не было особой веры. Висела лишь высоко в углу какая-то маленькая темная иконка, а кто там был – мы и не знали. – Бабушка перекрестилась. – Прости нас, Господи… Вот, правда, на Троицу, хорошо помню, бегали в лес, за березой. Прикрепим, где только можно: за спинками железных кроватей, за фотографиями на столе… Намоем полы чисто, добела, настелем листьями из камыша – дух такой стоит! – крепкий, березо вый! – Она приоткрыла печку: – Ну, теперь бери и мешай кочергой, головешечку-то раздолбай получше да осторожно-то на пол… А я пойду, на часы взгляну. Смотри-ка, метель-то не унимается. Федя присел на корточки. Лицо его обдало жаром углей. Они завороженно перемигивались и, казалось, тихо успокаивали добрым теплым уютом…

– Все, детка, закрывай печь и пошли спать. Тебе уже пора.

– Бабушка, – спросил Федя.

– А зимой, вот в такую погоду, вы тоже дома сидели?

– Не-а, – улыбнулась она. – Мы с горы любили кататься. Дома сестру оставим и идем с братом. Я его накутаю – и на гору. А там он уже сам соображает. Там гора больша-а-я была и все с нее катались на старых санях-розвальнях, ну, в лошадей запрягают которые. Не знаю, кто их нам дал. Наваливаемся целой кучей, один на другого. Кричим, визжим. Кто во что горазд. Долго сани катятся вниз, прямо в реку, и надо еще умудриться спрыгнуть, когда они начнут сворачивать в реку. Так кучей с ходу и валились. Крику, смеху, слез!.. Вот тебе и аттракцион. Тащили их все вместе в гору и опять заново. Приходили к вечеру мокрые и с сосульками в волосах.

– Вы так трудно жили, что плохо верили в Бога? А? Бабушка?

– Не-е, внучек, Господь нас оберегал все равно. Да мы особо и не страдали, что мало ели. Не до этого было. А Господь, ты же знаешь, всех любит, как солнышко, и плохим, и хорошим дает и ждет, когда мы поумнеем. А еще бывало погода к дождю. Темно становится, тревожно. Ка-а-а-к грохнет Господь – так небо наполовину раскалывает. Опять грохот. Мама крестится – ли-и-вень! Мы к окну, хватаем горшки с цветами, фуксии, розочки, герани – и скорей под ливень. Вот им хорошо!.. А потом солнышко. Как не бывало – радуга, а мы давно уж полумокрые бегаем по теплой грязи и лужам с пузырьками, смеемся. Сами, наверное, как воробьи. И у других, по дворам, тоже много разных цветов выставлено было. О грустном нам некогда было думать. Мы просто жили и играли. Ой, – воскликнула вдруг бабушка, хлопнув себя по лбу. – Забыла. До сих пор не знаю, как объяснить, но я разговаривала с Ангелом. И он всегда внимательно меня выслушивал.

– А ты его видела?

– Нет. Ни разу. Но, помню, самое сокровенное накопится в душе, даже маме не говорила, а все ему рассказывала. Он всегда молчал, но я знала, что он долго и терпеливо выслушивал меня. Очень многим я с ним делилась, все добросовестно рассказывала и успокоенная засыпала. Как-то мама удивленно спросила меня:

– А что ты во сне часто говоришь «Ангелочек, Ангелочек…»?

Мне тогда почему-то было очень стыдно, что мое тайное раскрыто. Долго я с ним еще делилась, а потом как-то все это прошло. Мы все грешные люди, детка.

Вьюга все еще выла за окном, настырно пролезая сквозь щели окон. Бабушка открыла печь – угольки потухли. Она подтянулась, закрыла боковую заслонку, осторожно спустилась, подцепляя на совочек выпавшие угольки, и забросила их обратно в печку, поглядела на внука – глаза у него уже закрывались. Тапок длинно свисал с ноги, размышляя – упасть или не упасть… Она медленно погладила его белобрысую головку, помогла встать:

– Пойдем, дитятко мое, до кровати, заворожила тебя своими разговорами. Пойдем-ка, радость моя. Завтра ж и тебе «на работу».

Федина Пасха

– Ну, пошли, – наконец сказала бабушка.

Постояла. О чем-то подумала. Внимательно посмотрела на приодетого внука.

Взволнованный, немного напряженный, он смотрел на бабушку и ждал. Пошли. Христос Воскресе! Солнышко, ласковый ветерок, доносящий откуда-то, едва уловимое веяние свежей зелени. Федя, прикрыв один глаз ладонью, посмотрел на небо: тучки мелкие и светлые сжались по сторонам как бы за ненадобностью, предоставляя на этот день обширное ярко-синее небо.

Уже вовсю заливался благовест, обещая сегодня особенный день. Колокола весело будоражили Федю. Ему казалось, что этот перезвон был как будто разноцветным – разные звуки раздавались во все стороны: Бам-бом! Динь-дон! Дан – баи!.. Пасха! Христос Воскресе! Навстречу шли знакомые люди и радостно приветствовали: Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Улыбались все. И от этих слов Феде становилось очень радостно, и он все думал, сколько народу еще так будет приветствовать.

Бабушка была одета в темно-бордовую шерстяную кофту с торчащим из-под нее маленьким белым воротничком и простой белый платочек в мелких красных цветочках. Но еще было холодновато и она взяла с собой старенький серый плащик. Люди торопились в храм: кто с мешочками, кто с корзиночками. Федя знал, что у всех там лежит: куличи, яички, пасха из творога и еще чего-нибудь. Бабушка тоже несла полиэтиленовый мешок. Все спешили в церковь. – Бам-бом! Динь-дон! Дон-динь-бомм! Христос Воскресе!

Народу-то в храме – не протолкнуться. Приходили и из других деревень – в белых, розовых, красных платочках, в основном в белых. Все нарядные, радостные, какие-то светящиеся, хоть и уставшие от давки. На аналоях вместо черных – белые с блестками покрытия. Батюшки и вся паства тоже в белых ризах. Взяв за руку Федю, бабушка сказала:

– Ты, деточка, держись, а то затолкать могут, потеряешься.

В суете и песнопениях он не расслышал ее, зато увидел. Где-то мелькнула голова Гришки. Видел и других знакомых ребят. Протолкнувшись, наконец, к батюшке на исповедь, бабушка попросила Федю стоять здесь и не отходить никуда, а она только поставит свечи и придет, и добавила, чтобы Федя хорошенько вспомнил все свои грехи.

Да, действительно, про исповедь-то он и позабыл, целуясь и толкаясь в храме. А Господь-то главное на это посмотрит! Еще вдруг и не простит? Федя стал сосредоточенно вспоминать, что он там нагрешил. Его подталкивали, сжимали, кто-то проходил задевая за локти. Но бабушка ему всегда говорила: вперед пропускай всегда стареньких и больных.

– Ты уже молодой человек и должен учиться терпеть.

Федя и не обижался, видя, что все время топчется на одном месте.

– Значит, так Господу угодно, – говорила часто бабушка.

Какая разница где стоять, думал он, все равно, хоть не толкаться. И подумать надо…

…Солнечные лучи, пробиваясь через цветные окна, как посланцы от Бога, разгуливали по всему храму, где хотели и тоже, казалось, восклицали вместе с кадившим всюду батюшкой: Христос Воскресе! И цветной уставший и радостный народ дружно весело гремел: Воистину Воскресе! Глаза у батюшки были совсем усталые, но из них любовным ручейком сочилась постоянная светлая радость. Весело, легонько вскидывал он кадило и, казалось, из самой глубины растроганной души вылетали эти драгоценные золотые слова: Христос Воскресе! И от них как будто разлетались солнечные лучи и опять дружно гремело в храме: Воистину Воскресе! Диакон, приноравливаясь к кадилу, тоже как-то особенно радостно, по-детски играя, подкидывал тлеющий уголек. Христос Воскресе! Воистину Воскресе!

Подошла, наконец, очередь Феди к исповеди. У аналоя он опустил голову. Священник, о. Мирослав, мягко положил руку на его вихрастую голову:

– Ну-с, молодой человек, – Феодор тебя звать? Что у тебя там за грехи?

– Бабушку не всегда слушаюсь. Бывает, что и совредничаю. – Он еще ниже наклонил голову. Сказать или не сказать? Надо… – Вчера вечером, у бабушки, выковырял дырку. Туда вовнутрь. Ну, вверх, туда. Попробовать, как у нее получилось.

Отец Мирослав удивился:

– А сбоку-то чего не отщипнул, зачем дырку-то ковырять?

– Ну… Ну, чтоб не видела… – Федя покраснел.

– Она заметила б это сегодня, когда будет разрезать, а в Пасху нельзя сердиться…

– Ишь, какой расчетливый, – улыбнулся батюшка. – Ну что ж, потом не забудь извиниться. – Он накрыл его голову епитрахилью, перекрестил: – Разрешаются грехи раба Божьего Феодора…

И как будто легче стало. А тут он увидел пробирающегося к нему Гришку.

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе! – ответил Федя немного порозовев от необычного приветствия.

– Ну, как исповедовался?

– Ага. А ты?

– А я еще вчера ночью.

– Как так? – изумился Федя. – Кто ж ночью исповедуется? В Пасху-то.

– Здрасте! – значительно посмотрел Гришка на него. – Вчера-то еще, пожалуй, главнее-то было. Знаешь, сколько тут народу ночью стояло? Мне разрешили родители. А с двенадцати ночи все стали кричать: Христос Воскресе! – и целоваться, и сразу на Крестный Ход пошли. Я тоже со всеми. Даже запомнил, как пели. Гришка прищурил глаза и посмотрел вверх.

– Во! Воскресение Твое Христе Боже, Ангели пою-ю-т на небесех… Дальше я немного забыл, но все равно запомнил.

– Жаль. Надо было и мне отпроситься у бабушки. Я не знал.

– А бабулька твоя тоже была ночью. Вчера все взрослые причащались.

– Как?

– А вот та-а-ак, – передразнил его Гришка. – Как ты спал, она и причащалась. Я сам видел. Да вон она сама к тебе идет. Ну, я пошел. К своим, а то волноваться начнут.

Но спросить Федя не успел. Открылись врата и на амвоне показался другой батюшка с Чашей, о. Василий.

– Иди, деточка, – подтолкнула бабушка.

– А я здесь постою.

Федя положил на грудь сложенные крестом руки, правую на левую, протолкался к группе причащающихся детей и встал последним.

– …Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое и сия есть самая честная Кровь Твоя.

…Федя затаил дыхание… Что-то живое, настоящее вливалось в его душу, и от волнения даже стали выкатываться слезинки.

– …Причащается раб Божий Феодор…

И вновь с клироса взлетают, текут радостно, как ручейки, песнопения:

– Христос Воскресе из мертвых.

И вновь взлетают слова:

– Светися, светися, Новый Иерусалим! Слава бо Господня на Тебе воссия!.. – стройная мощь певчих на клиросе уже торжествует на все лады.

– Пасха! Красная Пасха!..

Когда счастливый, розовый от волнения, Федя подошел к бабушке, она обняла его и звонко поцеловала три раза.

– Ну, вот, деточка, теперь ты вроде как Ангел, – и перекрестив, добавила:

– Храни тебя Христос!

Феде казалось, что повсюду все только светлое: праздничный звон на колокольне, ризы батюшек и диаконов, накидки на аналоях, платочки, улыбки людей. И всем им хотелось любить и обязательно сделать что-нибудь доброе. Взволнованный, забыв спросить, почему бабушка его оставила ночью, произнес:

– Когда я принял причастие, мне, бабушка, сделалось так хорошо и даже весело.

– Она не успела ответить, как опять послышалось: – Христос Воскресе! – Воистину Воскресе! И они, вместе со всеми, влились в общий торжественный хор. – Воистину Воскресе!

Бабушка дала ему свечи:

– Сейчас будет Крестный Ход, – сказала она.

– Второй Крестный Ход? – удивился Федя. – Ведь ночью был. – Бабушка тоже удивилась и посмотрела на него. – Откуда ты знаешь? – Гришка сказал. Но я не сержусь на тебя, что не разбудила. Наверное, так надо… – Бабушка опять поцеловала его:

– Ну, пошли на улицу.

Впереди, с большим Крестом, медленно и торжественно, шел диакон, за ним братия, батюшки, певчие и народ. Народ валил и валил из церкви, сливаясь в Крестный Ход. Феде показалось даже, что у всех внутри, как и у него, находились Христовы огоньки. Большие и маленькие. У некоторых иконы в вышитых чистых полотенчиках с кистями.

Первый раз, когда батюшки брызгали всех водичкой, до Феди не долетело ни капельки.

В третий раз, когда они уже стояли рядом с певчими, отец Мирослав, лукаво-весело взглянув на Федю, щедро крестообразно побрызгал его с бабушкой. Федя ойкнул от неожиданности и засмеялся вместе со всеми – во как освятили-то! Стал приглаживать свои волосы. Бабушка тоже – косынка у нее наполовину была мокрая. И все вокруг улыбались, глядя на них, но Федя знал, что это не над ним смеются, а тоже от радости. Христос Воскресе!

Потом все расходились по домам.

– Хороший день подарил нам сегодня Господь, – сказала бабушка, глядя на внука. – Потому что Он любит нас, хрупких, немощных.