Искра прошлого

Глава

Пролог

Меня сожгут завтра на рассвете.

Я сидела на ледяном полу камеры, прижимая колени к груди, и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь пошла под откос. Шерстяные чулки и платье не спасали от пронизывающего холода. Никто не думал о смертнице. Мерзнет? Не жалко.

Сквозь решетку окна пробивался тусклый утренний свет — ровно столько, чтобы разглядеть надпись на стене, которую оставил предыдущий узник: «Творец простит, люди — нет». Я горько усмехнулась. Правда заключалась в том, что людям было все равно, простит ли Творец. Им нужен был виноватый. И вот я — ведьма, отцеубийца, удобная жертва.

Все началось не со взрыва в мастерской отца, и не с того дня, когда мой жених предал меня. Все началось с того самого письма, скрепленного печатью в виде феникса, несущего в когтях меч. Отец получил его за неделю до смерти. Помню, как он побледнел, прочитав его, и сразу ушел в кабинет, запершись до вечера. А к ужину вышел молчаливым и подавленным. «В страшное время мы живем, Алиса. Надо бы попробовать все остановить». А потом папы… не стало.

Теперь я сидела в этой камере, обвиненная в его убийстве и в колдовстве. А все почему? Слишком близко подобралась к Ордену Черного Феникса. Три года я пыталась обнаружить хоть малейшую зацепку, ниточку, которая могла бы привести меня к убийце. Нашла. И за это меня решили устранить.

Перед глазами, словно проклятие, встало лицо Максима Воронцова. Глаза… зеленые, как трава после дождя, когда-то сводившие меня с ума, теперь смотрели холодно. Я так нуждалась в нем… в его поддержке после смерти папы, но Максим внезапно оборвал нашу связь, а после прислал письмо с отказом от свадьбы. Его предательство почти сломило. Оно было подобно шторму, который ударил в грудь изо всей силы, выбив последние остатки воздуха из легких. Рана в сердце пылала, сжигая остатки любви, и я спрятала его в ледяной крепости, чтобы больше никто не причинил мне боли.

Кабинет прокурора Воронцова пробирал до дрожи мрачной обстановкой: решетки на окнах не прятались за черными шторами. На стене, между шкафами с папками, помеченными «Секретно», висел портрет императора. Его нарисованные глаза следили за каждым посетителем. Ковер под ногами с орнаментом в виде пламени словно напоминал, что меня ждало.

Максим Сергеевич сидел за дубовым столом. Его темные волосы были идеально уложены. Мужественное лицо с прямым носом и упрямым подбородком, тонкие губы недовольно поджаты. Глаза смотрели холодно и отчужденно, словно никогда не было между нами поцелуев, душевных разговоров. Теперь же я презирала Воронцова больше всего на свете.

Прокурор был в черном костюме с серебряными пуговицами, на которых был вытеснен герб страны —двуглавый орел. Пальцы Максима в кожаных перчатках перебирали мое дело.

— Алиса Арсеньевна Горская, двадцать один года, обвиняется в отцеубийстве и черной магии… — его бархатный голос звучал приятно и глубоко. — Признаете ли вы, что пятнадцатого числа, во время полнолуния…

Я молчала. Слюна стала горькой, язык прилип к небу. Все было бесполезно. Бывший возлюбленный вызывал меня на допрос каждый день, задавал одни и те же вопросы. Пока я могла отрицать убийство — отрицала, но голод и холодная камера сделали свое дело. Вскоре мне стало все равно. Хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Я потеряла надежду на спасение. Смотрела на ритуальный нож с гравировкой феникса, который якобы нашли в мастерской. Нож был не стальной, а из какого-то темного, похожего на обсидиан камня. Материал не поддался огню, и гравировка феникса на нем была столь же четкой, как будто ее сделали вчера.

— Все улики указывают на вас, — Воронцов встал, и тень от его высокой фигуры накрыла меня целиком. — Зачем вы убили купца Горского? Отвечайте!

В его глазах была ненависть…

…Дверь камеры скрипнула. В проеме возник тюремщик — плечистый, с лицом, изъеденным оспой. Его губы криво исказились в усмешке, и в этот миг я увидела за его спиной знакомую лысую макушку и круглые, навыкате, глаза.

— Григорий Львович! — ахнула я. Горло сдавило, и слезы полились градом. Подняться я не смогла, не было сил.

— У вас две минуты, — произнес тюремщик. Уходить он никуда не собирался, продолжал стоять с мерзкой улыбкой.

— Алиса, прости, что не смог сделать этого раньше, — папин друг ринулся ко мне, опустился на колени. Сжал мою ледяную ладонь. Я не сразу ощутила прохладный округлый предмет, который он вложил мне в руку. — Надень и не снимай.

— Что… это? — я сжала подарок и тут же почувствовала, как он согрел замерзшие пальцы.

— Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру, — торопливо ответил Григорий Львович. — Поймешь. Потом все поймешь. Верь мне…

— Время! — рыкнул тюремщик.

Я зарыдала, вцепилась в рукав зимнего пальто. Отпускать папиного друга не хотелось. Впервые за несколько дней я увидела хоть кого-то близкого… кому была небезразлична моя судьба.

Григорий Львович резко поднялся, и мои руки безвольно упали на колени. Он снял пальто, укрыл меня и, прежде чем покинуть камеру, прошептал:

— Надень, так надо.

С резким звуком захлопнулась дверь, послышался скрип засова и глухие шаги. Только тогда я осмелилась разжать кулак. На моей ладони лежал необычный кулон, закрепленный на изящной золотой цепочке. Внутри прозрачного камня мерцал и медленно перетекал из одной части в другую золотистый песок. «Хуже не будет», — решила я и надела украшение. Тут же ощутила, как приятное тепло разлилось по телу, согревая.

Я опустилась на сырую солому, пропитавшуюся запахом плесени, магия кулона больше не давала замерзнуть. Глаза закрылись, и я уснула… Впервые — без кошмаров, без видений мертвого отца и сгоревшей мастерской.

На рассвете меня разбудил другой тюремщик. Он бросил мне серую сорочку из грубой ткани и велел переодеваться. Сам же остался стоять в дверях, безучастно следя за моими движениями. Я отвернулась. Мои руки тряслись, когда я расстегивала платье… Я боялась, что тюремщик увидит кулон и заберет его. Поэтому торопилась на собственную казнь.

К ведьмам не приходят священники, чтобы проводить их в последний путь. Ведьма — самая грешная женщина на свете. Она должна ответить за всю тьму, которую сеяла в этом мире. И смерть ее должна быть самой мучительной. Я когда-то верила, что ведьмы существуют, а закон не ошибается. А теперь… я сама ношу это клеймо, и меня собираются сжечь.

Охранник вывел меня во двор. Я не ощущала холода, внутри было слишком жарко от ужаса. Колени подкосились, когда я увидела телегу с клеткой. Если бы не цепкая рука охранника, я бы рухнула на землю.

— Иди, давай, — он толкнул меня в спину.

Сама я забраться внутрь не смогла. Еще один рывок — и сильная рука швырнула меня на грубый пол. Я больно ударилась, но сейчас… это было неважно. Меня сотрясала такая дрожь, что пришлось обхватить колени. Грязные длинные волосы скрыли мое лицо и тело от жадных взглядов толпы. Но я отлично слышала их крики, полные ненависти:

— Сжечь ведьму!

Все больше голосов подхватывали этот крик, и вот уже весь город скандировал: «Сжечь! Сжечь!» Люди жаждали моей смерти. Жаждали зрелища. Я сжималась все сильнее, желая просто исчезнуть, раствориться в холодном воздухе.

Телега остановилась на площади. Я подняла голову и, увидев в центре столб и хворост вокруг него, оцепенела. Тюремщик выволок меня за шкирку, буквально бросив на мерзлую землю. И тут толпа бешено взревела:

— Жгите ведьму! Жгите ведьму!

Затрясло сильнее. Идти я не могла. Просто застыла, не в силах отвести взгляда от места казни. Тогда двое тюремщиков схватили меня под руки и потащили к палачу.

Моих запястий и щиколоток коснулся холодный металл цепей, когда меня приковывали к столбу. Я задышала чаще, паника накрыла с головой, и я попыталась вырваться из оков, но было поздно… слишком поздно.

— Я не убийца! — крикнула я, не в силах сдержать рыдания, когда палач поднес факел к хворосту.

Сухие ветви вспыхнули с треском, и я завизжала от ужаса, приводя толпу в восторг.

Жар подбирался к ногам. Пламя лизало подол… А мне некуда было деться.

— Творец! Помоги! — взмолилась я в небо, которое заволокло туманом и дымом. В легкие ворвался угар, отравляя.

Кулон вспыхнул, обжигая грудь. Я услышала крик — не свой, а тысячи голосов, сплетенных в один вой. Пламя не горело, а… пожирало меня, мою душу. Неожиданно — глухой, мощный удар, будто гигантский колокол ударил прямо внутри.

И мир взорвался.

Я больше не чувствовала своего тела. Не было ни рук, ни ног, прикованных к столбу. Была только огненная река, что несла мое сознание сквозь тьму к далекой точке света.

Крики людей, ледяной взгляд Воронцова — все растворилось, едва я ворвалась в ослепительную белизну. Наступила тишина. Я ничего не чувствовала, не думала, не вспоминала. Просто была одинокой искрой в бесконечном пространстве между мирами. Прошлое сгорело в пламени костра. Будущего не существовало.

Не знаю, сколько я так парила в полной пустоте, когда услышала… Стук. Стук. Стук. Это билось мое сердце. Внезапно пришло ощущение падения…

Я рухнула на колени, задыхаясь. Открыла глаза. На мне оказалось темно-синее платье и пальто… новое, словно только вчера отец привез его из столицы. Вместо снега — мокрая брусчатка, холодная и твердая, усыпанная желтыми листьями. Вместо костра — карета, и из нее выглядывал обеспокоенный Григорий Львович. Вспомнив о кулоне, я подняла руку и прижала ладонь к груди, ощутив подарок.

— Алиса! — воскликнул папин друг. Он выскочил наружу и помог мне подняться. — Я только подъехал и сразу увидел тебя. Ты мне еще помахала рукой, а потом вдруг упала на ровном месте. У тебя все хорошо? Где Арсений? Ты такая бледная, девочка.

Я сделала шаг, совсем не понимая, что происходит. Вдохнула влажный воздух осени. Мир вдруг ожил голосами прохожих, ржанием лошадей, и я услышала смех — знакомый, родной смех.

— Папа? — прошептала я. Обернулась: ко мне приближался отец. Его лицо, его улыбка… Он был жив.

Глава 1

Колеса кареты мерно постукивали по булыжникам. Отец, сидевший напротив, перебирал бумаги из потрепанной кожаной папки, которую передал ему Григорий Львович. Тот, поправив цилиндр, уехал по своим делам, когда моя истерика перешла во всхлипы и они с отцом быстренько засунули меня в карету, подальше от собиравшихся зевак.

Отец решил, что у меня горячка, когда я вцепилась в его плечи… там, на площади и как в бреду повторяла: «Папочка, ты жив. Жив!» Смеялась и плакала одновременно, как ненормальная.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, а внутри все продолжало пылать. Кулон дарил приятное тепло, которое медленно растеклось по всему телу. Не сразу ко мне пришло осознание, что благодаря этому артефакту я выжила и перенеслась в прошлое. Но почему мне позволили вернуться? А если это вовсе не подарок судьбы? Если… ловушка Ордена? Моя рука дрожала, когда я дотронулась до своего лица. Кожа была гладкой, нежной, без единого намека на волдыри. Ничего. Я поводила пальцами по щеке, по лбу, убеждаясь снова и снова, затаив дыхание. Это было невозможно. Неправдоподобно. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм.

Новые вопросы сыпались как осенние листья с дерева. Откуда у Григория Львовича оказался этот артефакт? И главное — как вернуться назад, в будущее или... настоящее? А надо ли возвращаться туда, где я все потеряла? Здесь. Сейчас, владея информацией, я могу предотвратить гибель отца.

За окном мелькали двухэтажные дома, узкие улочки. Все было знакомо до боли, но казалось, будто я впервые вижу этот город — старый, но прекрасный в своем несовершенстве. Где-то вдали раздавались звуки колоколов, они тонули в гомоне улицы: в неторопливой перекличке торговцев, в смешанном гуле голосов спешащих по своим делам прохожих. Мальчишка-газетчик несся, спотыкаясь о мостовую, старьевщик тащил тележку с горой чугунных чайников. Ветер подхватывал багряные листья и кружил их в безумном танце.

Прикрыв глаза, я ловила последние капли тепла от бледного солнца, упрямо пробивавшегося сквозь тучи. Я до сих пор не могла поверить, что… жива. И тут же память нанесла свой удар — едкий дым, крики толпы, ярко-оранжевые языки костра, лижущие подол моей сорочки. Я с ужасом распахнула глаза, дыхание перехватило… Отец, погруженный в чтение, шуршал документами. Все еще не верилось, что вот он… рядом. Стоит только протянуть руку…

— Папа, — я дотронулась до него, отвлекая от разглядывания чертежей.

— Что, дочка? — улыбнулся отец. Сердце защемило от нежности, и я прошептала:

— Хотела сказать, что… люблю тебя.

— Ты самое прекрасное, что есть в моей жизни, — растрогался он.

Я пересела к нему, прижалась, вдыхая аромат мастерской, где работал отец: резкий запах озона после вспышек магических кристаллов. Он пытался создать замену артефактам, бросить вызов самим основам этого мира. Сломать многовековую монополию магических родов, сделать магию доступной не только для избранных... Эта мечта о свободе для всех и погубит его. «Думай, Алиса, вспоминай. Что тебе известно?»

Я знала дату пожара — пятнадцатое ноября. Помнила имена тех, кого подозревала тогда.

Бывший возлюбленный Воронцов. Он занял пост прокурора сразу после пожара в мастерской отца, а через три года обвинил меня в его убийстве, а также в поджогах других мастерских.

Купец Фролов, дела которого после папиной смерти вдруг пошли в гору, а потом он лжесвидетельствовал против меня в суде. Рассказывая, как я умоляла его убедить отца остановиться и не создавать кристаллы. Потому что это будет не настоящая магия. Подделка!

Советник Лебедев из Императорского технического общества… Помню, в каком пребывала шоке, когда узнала от Григория Львовича, что все промышленные разработки отца, его идеи, чертежи Лебедев теперь представлял, как собственные.

А еще существовал Орден Черного Феникса и тот, кто его возглавлял, не желал никакого прогресса.

Отец смотрел в окно, а я положила голову на его плечо, слушая спокойное биение сердца. Карету слегка потряхивало на ухабах, а по крыше монотонно стучал дождь. Осенью он мог зарядить на весь день. В такую погоду хорошо сидеть в мягком кресле возле камина, укрыться пледом и читать книгу. Я не представляла, как вообще смогу после всего спокойно спать по ночам, вести беседы ни о чем… смеяться.

— Что это было с тобой, дочка? — неожиданно тихо спросил отец, прикладывая ладонь к моему лбу. — Холодный. В мастерской ты была в прекрасном настроении, весела… Григорий сказал, ты упала и могла удариться головой. Поедем к врачу, а не к модистке? Сейчас велю Юрке разворачиваться…

— Нет, — остановила я отца. — Все хорошо. Я просто… испугалась. Мне вдруг подумалось, что мастерскую подожгут, а ты… погибнешь.

Он тихо рассмеялся, а затем поцеловал меня в лоб:

— Алиса, мастерская под лучшей защитой, какую только могут предоставить императорские артефакты,— папа расстегнул верхние пуговицы пальто, и я увидела на его груди рубин в золотой оправе. — Вот, советник Лебедев велел носить.

«Почему же артефакты тебя не спасли?», — с горечью подумала я. И тут же сама ответила: «От предательства нет защиты». Теперь я могла проверить, были ли артефакты, переданные отцу, бракованными или нет. Какое же сегодня число?

Карета остановилась, и я бросила взгляд в окно: мы находились в переулке рядом с площадью Мастеров возле двухэтажного дома, на вывеске которого значилось: «Ателье мечты».

— Иди, примеряй платье на бал, — отец похлопал меня по руке. — Княгиня Орлова впервые устраивает такое торжество, и я хочу, чтобы ты блистала на нем.

Щелк! Словно кто-то нажал на выключатель. Выходит, сегодня десятое октября, одна тысяча… Артефакт отправил меня на три года назад. Послезавтра будет бал, где я познакомлюсь с Максимом, а через месяц он попросит моей руки, отец даст согласие. День свадьбы назначат на шестое мая следующего года, но… через три дня в лаборатории случится пожар, папа погибнет, а Воронцов… отречется от невесты. Без всяких объяснений. Без личного разговора. Будущий прокурор просто пришлет письмо… Я буду иногда встречаться с ним на балах у знакомых, бывший возлюбленный даже не станет смотреть в мою сторону, а потом… предоставит лживые доказательства, объявит меня ведьмой и будет просить суд приговорить к сожжению.

Я вздрогнула, вспомнив жар костра. Как так вышло, что в одно мгновение человек, который клялся в любви, вдруг перестал испытывать к тебе чувства? Мог ли сам Воронцов быть членом Ордена? В голове роились страшные мысли. Да, Максим принадлежал к древнему роду, как и я, но мой отец был тем, кто хотел уравнять права простых людей, дворян и богатых купцов. Возможно, то, что Воронцов стал прокурором, еще не означало его связи с Орденом, но теперь у меня не было права строить догадки — только знать. Какую же сложную задачу я себе поставила — за месяц остановить Орден… Я за три года не смогла, а тут за месяц.

«Но тогда у тебя не было тех знаний, что сейчас, — поддержал внутренний голос. —Ты действовала открыто, публично задавала неудобные вопросы. Никто тебе не верил, что мастерскую отца подожгли, и с иронией слушали, когда ты рассказывала о тайном Ордене. Сейчас все иначе».

Да, я стала умнее. Мне вспомнилось, как смеялась подруга Лилия над моими подозрениями. А потом ее отец, купец Фролов, пригласил меня на разговор в свой кабинет, видите ли, я плохо влияла на дочь. «И подумай о своей репутации, Алиса. Неужели ты не слышишь шепотки за спиной? Разрыв с потомственным князем Воронцовым только усугубил твое положение. Мой совет, девочка. Веди себя потише, и тогда твоя судьба не будет такой горькой». Я дерзко ответила Фролову и больше не появлялась в их доме. Меня перестали приглашать на празднества. Правда, это все мало тогда волновало. А теперь… не мог ли отец Лилии быть связан с Орденом? Возможно, через него «Черный Феникс» решил предупредить настырную девчонку. Надо обдумать каждый свой шаг и не совершить тех ошибок, которые я сделала в будущем.

Я провела ладонью по краю шляпки-капора, бережно поправляя головной убор.

— Юрка отвезет меня домой, а потом вернется за тобой, — отец чмокнул меня в щеку. В его глазах светилась любовь — глубокие карие глаза словно излучали мягкий свет, и я так не хотела его отпускать. Вдруг он сейчас уедет — и все… я его больше не увижу.

— Папа, — я ухватилась за его рукав, ощущая под пальцами плотную ткань шерстяного пальто. — Пожалуйста… будь осторожен.

— Хорошо, — отец улыбнулся, и в этой улыбке я уловила и заботу, и легкую нотку снисходительности. — Ступай.

Выйти — значит сделать первый шаг навстречу тому балу, той встрече с Воронцовым. «Трусиха, — прозвучал внутри едкий голос. — Он сломал тебя тогда и продолжает держать в ежовых рукавицах сейчас, даже не зная об этом». Это была правда. Я выпрямилась и резко толкнула дверь. Нет, я не побегу. Я использую этот шанс. И вышла наружу.

Осенний ветер тут же взметнул полы моего пальто, вышитого серебряной нитью по черной шерсти. Пронизывающий дождь полил сильнее, и я опустила голову, чтобы колючие капли не попадали на лицо. Я поторопилась укрыться в ателье Матильды Лещенко. Дверь с витражом в виде павлиньего пера захлопнулась за спиной, отсекая непогоду.

Внутри оказалось тепло, пахло кофе и сладковатым ароматом духов.

— Алиса Арсеньевна! — Голос помощницы прозвучал, как звон хрустального колокольчика. Девушка в платье цвета шоколада сняла с меня промокшее пальто и шляпку. — Вас ждут в примерочной. Проходите.

Она указала на дверь, обрамленную золотыми кистями. За ней располагалась просторная комната с большими зеркалами в раме черного дерева и три кабинки с темно-бордовыми занавесками.

Прежде чем я успела сделать шаг, услышала щебетание Лилии. Нет, я была не готова к нашей встрече и с удовольствием бы ее избежала, но деваться было некуда. Подруга заметила меня в отражении зеркала.

— Алиса, слава Творцу, ты явилась! — Лилия подняла руки к потолку и закатила глаза. Она стояла на низкой табуреточке в пышном платье нежно-голубого цвета, который прекрасно подходил светловолосой подруге и делал ее глаза ярче. Две швеи ловко наметывали подол, а темноволосая статная женщина прикрывала декольте Лилии прозрачной вуалью. Модистка, увидев меня, улыбнулась.

— Как я рада вас видеть, Алиса Арсеньевна, — она сделала изящный жест, и одна из швей тут же скользнула за ширму с вышитыми павлинами. — Сейчас Аннушка принесет ваше платье, а пока… — Матильда подошла ко мне, чтобы помочь раздеться.

— Я видела твой наряд, — весело заявила Лилия, разглядывая в зеркале свое отражение и невольно касаясь кружевной отделки лифа. — Он бесподобен!

— По-другому и не могло быть, — улыбнулась я. Матильда на самом деле была талантливой модисткой. И я помнила, какое чудесное платье она мне сшила. Сейчас я бы выбрала другое — более строгое, не такое открытое и яркое.

Швея вернулась, неся наряд как священную реликвию. Ткань цвета слоновой кости с нежным розовым отливом. Юбка, расширяющаяся от талии, была усыпана вышитыми камелиями.

— Осторожно, барышня, — Аннушка подавила улыбку, когда я ступила на табуреточку. Ее руки обвили мою талию, затягивая шнуровку. Я ощутила, как ткань корсажа мягко сдавливает грудь, и невольно задержала дыхание. В отражении зеркала я разглядывала себя, восемнадцатилетнюю. Свет из высокого окна падал на мое лицо, подчеркивая каждую деталь. Кожа была без изъянов — гладкая, словно фарфор, с легким румянцем на щеках. Прямой тонкий нос, нижняя губа чуть полнее верхней. Волосы, аккуратно уложенные в прическу, словно вспыхивали темными янтарными искрами в лучах солнца. Но взгляд… в глазах не было того восторженного блеска и любопытства, что так свойственно юности. Они смотрели серьезно, даже немного устало, будто видели слишком много для своих лет. Я видела смерть. Эти глаза выдавали меня.

Аннушка тем временем продолжала ловко управляться со шнуровкой, изредка бросая на меня взгляды, в которых смешивались доброта и легкое недоумение. Она точно пыталась разгадать тайну, скрытую за моей внешностью, но пока не могла ее понять.

— Сюда подойдет жемчужное ожерелье, — внимание модистки сосредоточилось на золотистом кулоне. И я ругала себя, что забыла о нем. «Надо было убрать его в карман еще в кабинке». Но внутренний голос возражал: «А если ты после этого вернешься обратно?» И он был прав, потому что я совершенно не знала, можно ли снимать артефакт.

— Думаю, золото тоже хорошо смотрится, — решила я высказаться, чтобы хоть немного отвлечь Матильду. — Он как бы… добавляет образу элегантности.

— Прекрасный выбор, — Матильда наклонилась ближе. — Напоминает древний артефакт.

Я застыла. Если модистка обратила внимание на кулон, то что будет на балу? Кто-нибудь обязательно спросит, откуда в нашей семье появилось такое украшение. Надо было срочно что-то придумать.

Шорох перьев оборвал напряжение — Аннушка принесла веера. Я выбрала белоснежный. Матильда, не отрываясь от созерцания кулона, надела на меня перчатки цвета лунного света.

— Золото создает слишком резкий контраст, - задумчиво произнесла Матильда.

— Но украшение восхитительно! — Я грациозно повернулась к зеркалу, демонстрируя то левый профиль, то правый. И капризно сказала: — Мне хочется быть в нем.

— Вуаль немного приглушит золотое сияние, — модистка щелкнула пальцами, и Аннушка снова убежала за ширму.

Швея вынесла прозрачную ткань с серебряным отливом. Матильда укрыла мои плечи. Мерцание кулона померкло, но я продолжала ощущать кожей его живительное тепло, смешивавшееся с холодком шелка на моих плечах.

— Совершенство, — Матильда отступила на шаг, прищурившись, будто любуясь не мной, а собственной работой.

— Мне нравится, — улыбка скользнула по моим губам.

«Иначе и быть не могло», — с холодной яростью подумала я, глядя на свое отражение, которое вдруг сменилось на образ Воронцова. Мрачного и жестокого. Мы должны были встретиться на балу и, может, не стоит избегать встречи. Пусть запомнит меня такой — красивой и неприступной. Пусть, когда я спасу отца, его сердце будет разбито моим отказом. Я вскружу предателю голову и отвечу: «Нет!» на предложение руки и сердца.

— Беру, — кивнула я модистке.

Глава 2

Лилия трещала без умолку. И я должна была ей вторить: восторгаться приглашением княгини Орловой, восхищаться древностью ее рода и знатностью семьи. Но в новом для себя настоящем я, погруженная в свои мрачные мысли, молчала, лишь изредка кивая головой.

— Ах, сколько там будет знатных кавалеров! — Лилия захлопала в ладоши, ее глаза сияли предвкушением. — Папенька сказал, что я должна блистать, чтобы меня заметили, если я хочу стать супругой дворянина. А я очень хочу! Алиса, — подруга вдруг замолчала и уже тише спросила, наклонившись ко мне: — Что случилось? Ты… какая-то другая. Вчера мы обсуждали с тобой холостых мужчин, и ты говорила, что рада была бы вниманию князя Воронцова.