Наследница пламени

Глава

Глава 1

Путешествие в усадьбу изменило меня. Сделало сильнее, увереннее, что ли. Знания, которые я получила, подарили ответы на многие вопросы. Вернулась я в городок Веретьево другим человеком. И теперь в наемном экипаже ехала не восемнадцатилетняя легкомысленная девушка, не вернувшаяся из прошлого жертва предательства, а уверенная в себе дочь талантливого мастера Алиса Арсеньевна Горская. Я щелкнула пальцами, и их охватило небольшое пламя. «Сердце Феникса» приятно опалило жаром грудь, откликаясь на мою огненную магию. Как много я знала сейчас и как… мало.

Экипаж дернулся, остановился, и кучер крикнул хриплым голосом:

—Приехали, госпожа!

Воронцов сдержал слово и утром прислал двоих бывших военных. Отец о чем-то долго беседовал с ними в кабинете, потом позвал слугу Михаила, который присматривал за домом и за работой артефактов, и уже после пригласили меня.

—Моя дочь, Алиса Арсеньевна, — представил папа двоим суровым на взгляд господам. Обоим было за тридцать, высокие, с широкими плечами, они производили сильное впечатление. К таким не каждый подойдет выяснять отношения.

—Господин Журин, — коротко, по-военному, кивнул черноволосый с небольшим шрамом над правой бровью.

—Господин Боярышников, — произнес лысый охранник, и легкая улыбка коснулась его тонких губ.

Если честно, мне было немного неловко, что теперь я буду передвигаться со стражами, словно какая-то важная столичная персона. Да и привлекать внимание не хотелось. Веретьево — небольшой городок, еще пойдут пересуды за чайными столиками. И раньше всех понесет новость Лиза Краснова, первая сплетница. Тут бы лучше залечь на дно, а не быть в центре внимания. Но папеньку было не переубедить.

—Сейчас я уезжаю вместе с Григорием Львовичем в Мироград, искать новых поставщиков. И хочу быть уверенным, что ты под защитой, — тревогу в глазах отец не скрывал. — Будь осторожна, Алиса.

«Эх, охрана нужна не только мне, но и отцу, зря он не взял хотя бы одного с собой», — с горькой нежностью подумала я.

Папа сильнее сжал мои плечи, затем поцеловал в лоб и покинул дом вместе с Юркой. Я молча молилась, чтобы артефакт — рубин в золотой оправе, переданный отцу Лебедевым — защитил его в дороге. В столице у отца были друзья, отставной генерал Борисов и другие влиятельные господа. Я надеялась, что они ему помогут.

Я с улыбкой подула на кончики пальцев, и, когда огонек потух, вышла из кареты,тут же ощутив, как взгляд невидимого преследователя впился в мою спину. Неосознанно дернула плечом, словно хотела скинуть эту проклятую липучку. Кто следил за мной? Братство или «Черный Феникс»? Сколько же врагов у моей семьи. Невольно посмотрела по сторонам… Напротив, у кондитерской Лариных, суетился рассыльный; из подворотни вышла старушка с коромыслом. Одинокие прохожие спешили на работу, да молочник проехал на телеге. И все. Возможно, я накручиваю себя и никому нет дела до дочери купца Горского.

Вздохнув, я подумала о том, что мне просто необходимо проникнуть в столичные архивы. Там я наверняка найду записи о других семействах магов или… Хоть что-нибудь узнаю для борьбы с врагами. Как вовремя Воронцов предложил союз. Я еще больше уверилась, что поступила правильно, когда согласилась, несмотря на сложные отношения с князем. Противоречия разрывали мою грудь, я пока не знала, как к нему относиться. Так долго Воронцов был для меня врагом, что видеть в нем союзника оказалось... сложно.

Кучер остался ждать, мои охранники молча последовали за мной к двери храма, который возвышался в конце главной улицы. Ровные стены здания были сложены из красного кирпича. В арочные проемы поместили тонкие пластины из молочно-белого алебастра, за которыми лился медового оттенка свет артефактов. Церковь пользовалась магией бесплатно. Склонив голову, я толкнула дверь и вошла внутрь, с каким-то блаженством прикрыв на мгновение глаза. Здесь всегда пахло одинаково — воском свечей и ладаном.

В погожий день центр храма купался в солнечных лучах, а сегодня, когда на небе зависли тяжелые сизые тучи, готовые разразиться дождем, здесь царил полумрак. Тишину нарушали звук моих шагов, шелест подола шерстяного платья, да шепот посетителей. Их оказалось немного — бабушка истово молилась у иконы матери Творца, да две женщины замерли в центре. Одна из них опустилась на колени, сложив руки в просящем жесте.

Я остановилась рядом, взглянув на икону с Творцом. Он в белых одеждах поднял руки, словно приветствовал каждого входящего в храм. Как гордые сторожа, по обе стороны от иконы в железных подсвечниках стояли толстые длинные свечи. Сейчас они не горели, их зажигали лишь по великим церковным праздникам, и когда наш маленький городок навещал архиерей. Зато паникадило оказалось заполнено тонкими свечами.

Люди обращались к Творцу с мольбой или благодарностью, а когда-то в храмах служили хранители огня. Они поддерживали связь между миром людей и Творцом через пламя. Зажечь свечу — значит усилить божественное присутствие в мире, обеспечить благодать, защиту и магическую стабильность.

Братство Пепла и Орден Черного Феникса преследуют одни цели — сохранить власть и уничтожить магов огня. Мои враги скорее всего догадываются, кто я. Поэтому всеми силами пытаются уничтожить род Каравелла. Опасные противники. Что им может противостоять купеческая дочь, у которой из защиты только сила… Ах, да еще двое охранников, которые следовали за мной по пятам, а сейчас остались у входа.

Я подошла ближе к паникадилу, поднесла руку к одной из свечей, и ее пламя, и пламя других свечей потянулись к моей ладони. Внутри зарождалось прекрасное чувство восторга. Я слегка пошевелила пальцами, и огоньки послушно задрожали. Неожиданно грянул гром, его раскат прокатился по небу. А я прикрыла глаза, ощущая неземную благодать. Легкий ветерок коснулся лба, будто Творец благословил.

«Ты только помоги мне … Немного. Я справлюсь. Я знаю. Прошу, поддержи, когда мне будет особенно трудно».

Ливень обрушился на стеклянный небосвод храма. Был ли это ответ Творца? И что он значил? От мыслей отвлек шорох за спиной, и я медленно повернулась.

—Батюшка Мефодий, — и тут же склонилась перед пожилым человеком с длинной седой бородой в черной сутане. Поцеловала протянутую морщинистую руку.

Нет более доброго человека на свете, чем отец Мефодий. Прихожане к нему тянутся, идут за советом, идут очистить душу.

—Алиса, — голос у настоятеля храма низкий и глубокий. Голубые глаза настолько полны доброты, что мне захотелось прижаться к батюшке, поведать ему обо всем, что со мной произошло. И я рассказала… не все.

Про возвращение в прошлое я промолчала, про инока Ираклия тоже, и про секреты Каравелла. Я поделилась страхами за отца, навязчивым вниманием князя. Не выдержала и поведала о мамином дневнике, о ее последних записях. Как было мне тяжело читать и как я жадно листала, чтобы узнать ее ближе.

Поток слов вырвался вместе со слезами, которые здесь в этом тихом месте было отрадно проливать. И батюшка Мефодий прижал к себе, ласково гладя по спине.

—Принеси чаю, — велел он послушнику, а сам продолжал меня утешать.

Мы сидели в его кабинете, уставленном книгами в потертых переплетах, молча слушая шум дождя. Я выговорилась —и стало легче. Немного. Пусть... Теперь я стала неторопливо рассуждать про себя: мысленно рассуждать: «Сегодня двадцать шестое октября. Через две недели папа должен получить письмо от Ордена. Двенадцатого ноября Воронцов сделает мне предложение, только… теперь я не уверена, что он предложит мне замужество. Не в таких близких отношениях мы с ним сейчас, как тогда. Пятнадцатого ноября случится пожар в мастерской… Но я начала менять прошлое, а это значит, что даты могут сдвинуться. Эх, охрана нужна не мне, а отцу, зря он не взял их с собой».

—Алиса, — отвлек от напряженных дум батюшка Мефодий. — Наш Творец очень мудр. Он посылает нам испытания не просто так, а чтобы мы стали сильнее. Вот и ты… стала другой. В тебе всегда был внутренний стержень, теперь он виден каждому.

Я вскинула голову, внимательно вглядываясь в доброе, изборожденное морщинами лицо батюшки.

—Сильно изменилась?

Он кивнул.

—Для тех, кто знал тебя, хорошо заметно.

Значит, и они заметили.

—Как же все объяснить? Я не хочу никому рассказывать про усадьбу и мамин дневник, — возможно, настоятель храма подскажет. Я очень надеялась.

—А ты говори, что заказ императора для отца заставил тебя повзрослеть, — подкинул идею батюшка Мефодий. — Как дочь, ты понимаешь всю ответственность перед Его Императорским Величеством и хочешь помочь отцу. Поэтому взяла на себя все канцелярские дела, которые требуют ежедневного присутствия в мастерской.

Я снова обняла настоятеля. Улыбку даже не прятала. Слезы окончательно высохли.

—Ну вот, я снова вижу перед собой прежнюю Алису, — произнес батюшка Мефодий, пододвигая мне чашку с терпким травяным ароматом. — Улыбка притягивает свет. Не забывай.

Разговор с настоятелем помог мне хоть немного сбросить груз, который давил на грудь. Я ощутила легкость в душе, именно за этим я и пришла в храм. А теперь пора было отправляться в мастерскую отца.

***

Параша наводила порядок в комнате барышни, механически переставляя флаконы на туалетном столике и смахивая невидимую пыль с резной спинки кровати. На душе у нее было так же неспокойно, как сейчас за окном — гремел гром, предвестник дождя. Руки Параши все еще тряслись после вчерашнего разговора с Юркой. Ему девушка смогла открыться… почти.

Ни тетке Дарье, ни Михаилу Параша не смогла рассказать про Ванечку. Может, потому что поварихе не особо доверяла, та легко могла сболтнуть лишнее хозяевам. Михаила — побаивалась. А вот Юрка и по возрасту был ближе, и понять мог терзания Параши. К тому же девушка замечала, какие взгляды бросал на нее молодой кучер. Нравилась она Юрке, да и он ей. Вот только боялась Параша его ближе к себе подпустить. А тут… Мочи молчать больше не было, тем более когда вчера поздно вечером Юрка увел девушку в конюшню, в укромный уголок, пахнущий теплым сеном, и осторожно начал расспрашивать.

Параша залилась слезами, да такими горючими, что напугала Юрку. Он так и застыл, пока она всхлипывала и давилась словами, цепляясь за него, как за соломинку, разводя мокроту на его холщовой рубахе. Выдала все, и про «молочника», и про поездку в приют, и про Ванечку. Только о том, что рассказала о кулоне барышни… промолчала. Совесть до сих пор жгла Парашу как раскаленная кочерга. Она места себе не находила, даже в глаза Алисы Арсеньевны смотреть не могла. А когда увидела в отражении зеркала пристальный взгляд барышни, так и вовсе испугалась, что хозяйка обо всем прознала. Расческа выпала из ослабевших пальцев…

—Значит, так, — Юрка слегка тряхнул Парашу. — Вернусь из столицы и разберусь с этим «молочником». Мне его рожа сразу не понравилась. А до тех пор держи язык за зубами. Мамке моей не вздумай ничего говорить, а то она этого «молочника» так встретит… только хуже сделает.

—Хорошо, — покорно согласилась Параша. Она сейчас на все была согласна. Сил с кем-то спорить просто не осталось.

—Ваньке твоему, не думаю, что что-то сделали. Жив пацан, даже не сомневайся, — твердо произнес кучер, и в его взгляде была такая уверенность, что Параша невольно согласилась. — Мы его найдем. Обязательно. Ты только «молочника» теперь с крючка не сними.

—А что мне ему говорить? — дрожащим голосом спросила Параша. —Мерзавец всю неделю выспрашивал у девушки подробности про кулон, и она уже сотню раз пожалела, что рассказала о камне. Тревожно было за барышню и совестно. Как же совестно…

—Не реви, — Юрка сунул служанке потертый, но чистый платок. — Про поездку расскажи, что хозяин в Мироград поехал по делам. Это не секрет и «молочнику» новость. Про Алису Арсеньевну, что она теперь в мастерскую будет ездить, чтобы отцу помочь, и охрану ей приставили, так как Арсений Петрович за дочку переживает. Она у него одна. Хозяин и раньше трясся над ней, потом вроде успокоился, а теперь… вот снова началось после поездки в усадьбу, где погибла мать барышни. Поняла?

Юрка снова тряхнул Парашу, а его грубые пальцы вцепились в плечи девушки сильно, до боли. Но она почти ее не чувствовала.

—Поняла, — вытирая слезы, прошептала служанка. Робкая надежда медленно расцветала в душе Параши, как крохотный стебелек, который только проклюнулся из-под земли и тянулся к солнышку. Так и девушка, затаив дыхание, доверчиво положила ладонь на грудь Юрки, ощутив под тканью спокойное биение сердца. Прикрыла глаза, когда сухие жесткие губы кучера коснулись ее влажных век, а потом и губ… коротко и несмело.

Глава 2

Архиерей Валериан глубоко погрузился в чтение фолианта в своем аскетично обставленном кабинете. Внутри было тепло, сухо и светло, а за окном бушевала непогода. Свинцовые тучи, низко нависшие над шпилями собора, разрывались ослепительными вспышками молний, и тотчас же за этим следовал оглушительный раскат грома. Капли дождя ударяли в стекло, напоминая барабанную дробь. Но ничто не могло отвлечь Его преосвященство от древней книги.

Сколько он их прочитал в поисках способов борьбы с магами огня, узнавая их секреты и слабости. Тонкие пальцы архиерея, привыкшие к четкам, скользили по шершавой бумаге, где застыли строки о Пламени Гордыни, записанные иноком Пименом со слов старца-затворника много лет назад:

«Да будет ведомо, что не всегда мир лежал в тиши магического угасания. Была эпоха, когда благодать Творца лилась на землю явно, как солнечный свет, а проводниками ее были избранные — Хранители Огня, жрецы высшего призвания. Они возжигали не просто свечи в храмах, их еще называли — Свечи Присутствия. Каждое пламя, рожденное их даром, было живой нитью, связующей наш мир с Творцом.

Через огонь струилась благодать на землю: богатые урожаи, здоровые дети, темные чары рассеивались как дым, а сама магия была частью природного порядка, как воздух или вода.

Тяжела была доля хранителя, ибо их душа должна была гореть ровно и смиренно перед ликом Творца. Они отрекались от мира, от страстей, от личной воли, дабы быть совершенными проводниками. И честь их была величайшей в империи, ибо они питали сам корень бытия.

Но увы, сердце человеческое склонно к порче. И нашелся среди хранителей один, чье имя стерто из памяти народа. Но, хотя имя его забыто, грех его жив. Взглянул он на Вечное Пламя, которое должен был поддерживать, и возжелал его для себя. «Почему, — вскричала в нем гордыня, — я должен быть лишь слугой, лишь тенью? Почему это могущество не станет моим?» И отвернулся он от Творца и пожелал стать творцом сам.

Он не просто украл огонь. Он извратил саму его природу. Из связующей нити он выпрял бич, из молитвы — проклятье. И призвал он не благодать, а всепожирающую ярость, что отрицает саму жизнь. И прозвали сие чудище «Пламя Гордыни».

Оно пало на столицу не как огонь с небес, а как безумие, прорвавшееся из самых основ мира. Камни плавились, реки вскипали, воздух горел в легких. Не щадило оно никого и ничего — ни грешных, ни праведных. А когда ярость его утолилась, на месте цветущих кварталов осталось лишь выжженное, молчаливое пространство. Земля, обращенная в черное стекло. Место, где не пели птицы, не росла трава, а ветер затихал, будто боясь нашептать что-либо этому безмолвию. И назвали его «Молчаливой Пустошью» — вечный памятник греху одного и гибели тысяч.

Ужас объял империю. Император, в гневе и страхе, издал указ: «Искоренить!». Не только ослабевшего виновника, которого нашли среди пепла, но и сам род, саму память о хранителях. Храмы опустели. Свечи Присутствия погасли навсегда. А с ними оборвалась и та самая живая нить, что питала мир.

И тогда божественная магия стала уходить из мира. Не сразу, а как вода из треснувшего кувшина. Остались лишь ее слабые искры в древних камнях, позднее названных артефактами.

Поняла тогда знать, сильные мира сего, что новой магии не будет. И устремились они, как стервятники, к остывающим останкам чуда. В хитросплетениях интриг, браках по расчету и откровенных грабежах они прибирали к рукам эти осколки ушедшей эпохи.

Так и живет империя с тех пор: в тишине, где когда-то звучала благодать; среди теней, где когда-то лился свет; с мертвыми чудесами, закованными в камень. Церковь стала слугой Творца, чтобы сохранить порядок в мире, направить людей к истине, и чтобы «Пламя Гордыни» больше никогда не вспыхнуло.»

Архиерей откинулся на спинку кресла, и его взгляд, холодный и пронзительный, уперся в медного феникса в нише. Ересь не была уничтожена. Она уснула, превратившись в тлеющий уголек под пеплом забвения. И разворошить этот пепел угрожала Алиса Горская.

Валериан провел рукой по лицу, словно хотел стереть воспоминания, которые настырно лезли в голову. Он снова мысленно видел светловолосую молодую женщину, просившую Валериана, тогда еще инока, помочь ее семье Каравелла. Не выдавать их тайну. Годовалый мальчонка жался к матери, а в глазах его горел беспокойный огонь. Никогда прежде ни к одной женщине архиерей не пылал страстью, а к Софье… Едва взглянул в зеленые глаза, испугался. Сам себя. И горячо поклялся хранить ее тайну. После, вернувшись из усадьбы «Каменная Роза» в Архиерейский дом, Валериан отчитался перед прежним архиереем: «Каравелла не принадлежат к роду огненных магов. Никаких доказательств не нашел».

А после молил Творца о прощении, закрылся от мира, дав обет безмолвия на пять долгих лет, чтобы навсегда изгнать образ Софьи Каравелла. Получилось. Годы дисциплины, молитв и погружения в древние фолианты сделали свое дело. Та страсть, что он когда-то принял за личное чувство, переплавилась в холодную, безжалостную убежденность. Любая Искра, даже в руках невинного ребенка, стала для него угрозой, равной самому Пламени Гордыни. Бывший инок, дрожавший от одного взгляда зеленых глаз, умер. Окончательно возобладал архиерей.

И позже, когда эта женщина, через два десятка лет, молила пощадить ее мальчика, который понесся в столицу… Его преосвященство отказал. Валериан смотрел на отчаявшуюся Софью Яковлевну, она больше не походила на ангела. Волосы потеряли сияние, под глазами залегли тени и морщины, кожа стала тонкой, сухой, а опущенные уголки полных губ искажали скорбью когда-то красивое лицо.

Архиерей без всяких сожалений велел иноку Агафону убить Марка Каравелла, пока о нем не прознал Орден Черного Феникса, за Еленой приказал наблюдать… Пока. Валериан уже знал, как погасить пробудившуюся Искру, не вызвав при этом нового Пожара.

Пальцы Его преосвященства сомкнулись на черных четках и начали медленно их перебирать, успокаивая бушующие мысли. Валериан надеялся, что скоро получит весточку от инока Ираклия. Купец Горский с его изобретениями мало волновал архиерея, а вот девица Алиса… Дверь скрипнула, и, согнувшись в поклоне, вошел старик в рясе. В дрожащих руках он держал конверт и застыл, ожидая, когда Его преосвященство разрешит приблизиться.

— Положи на стол, — произнес Валериан.

Он дождался, пока старик вышел, некоторое время еще смотрел на письмо, на невзрачный листок бумаги, скрепленный сургучной алой печатью, прежде чем достал записку. От Ираклия.

Ни один мускул не дрогнул на лице архиерея, пока он читал. У Горской инок магию не обнаружил, лично проверил… свечой. Осмотрел подвал дома в усадьбе. Тоже ничего. Наблюдение будет продолжать.

Его преосвященство поднялся, бросил письмо в горящий камин. Бумага мгновенно вспыхнула, свернулась черным листом и обратилась в пепел, унесенный вверх по жерлу тягой. «Видимо, у девицы сила слабая, разбавленная, поэтому до сих пор дремлет», — думал Валериан, глядя в закрытое окно. Ливень затихал, а на небе появился просвет. Узкая полоска чистой лазури, обещающая ясность. «Хороший знак. Творец одобряет мое решение».

И снова четки заскользили между пальцами Валериана, а он задумчиво смотрел в нишу, где стояла небольшая медная кадильница на трех ножках. Ее холодный блеск в этот миг казался обманчиво безжизненным, тая в себе память о том самом, истинном Огне.

***

Григорий Львович с беспокойством смотрел на старого друга. Арсений с такой силой сжимал челюсти, что желваки ходили ходуном. Юрка вез их под мелким противным дождем от Проспекта Двух Лун дальше по улице, на которую они свернули. Все оказалось напрасно. Купцы один за другим отказывали Горскому, отводя глаза. Ответы были разные: «Много заказов». «Больше не возим этот товар». «На складе есть, но уже выкуплен другим покупателем».

— Краснов отказал, — мрачно проговорил Арсений.

И Григорий Львович вспомнил, как читал ответ от купца Краснова. Вежливый, сочувствующий, но категоричный отказ.

— Потапов и братья Щербаковы тоже внезапно отказались, — старый друг взглянул на Григория Львовича. — С Фроловым мы разорвали контракт, а он утром прислал предложение, но с условием… заказывать только у него, иначе штраф. Каков подлец!

Арсений в сердцах хлопнул по колену.

— Не думал я, что когда-нибудь придется прибегать к таким мерам, —— мастер полез в нагрудный карман и достал визитную карточку. Он передал ее Григорию Львовичу.

— Иван Павлович Копытов, — прочитал вслух Сахаров и тут же вспомнил подпольного торговца. Он как-то предлагал Арсению «любые минералы, сплавы, что угодно, без лишних документов и вопросов». — Ты что, Арсений! Это же нарушение закона! Ты понимаешь, что мы можем попасться агентам тайной полиции? А контрабандисты…

— Что предлагаешь делать? Вернуться ни с чем и пойти на поклон к мерзавцу Фролову? — рявкнул мастер.

Григорий Львович впервые видел друга в таком гневе и попытался его успокоить, воззвав к голосу разума.

— Давай успокоимся и хорошо все обдумаем. Если столичные не хотят с нами работать, поедем в другой город. У нас Россия-матушка — большая империя, и купцов полно, поди, найдем кого-нибудь.

— Я хочу быстрее вернуться в Веретьево, — тихо произнес Арсений. И какой же тоской наполнился его взгляд, в котором промелькнули тени страха и отчаяния, когда он прошептал: — Кровь Елены оказалась сильнее.

— И ты еще сомневался? — после некоторого молчания спросил Сахаров.

Как же ему хотелось рассказать другу про Марка, но тот попросил сохранить его тайну. «Много врагов крутится вокруг племянницы. Если я себя обнаружу, то они все уйдут в подполье. Могу сказать тебе только одно — ни княгине Орловой, ни Лебедеву не доверяйте. Они сделают все, чтобы Арсений не создал замену артефактам».

— Надеялся… — вздохнул Арсений.

В карете наступила тишина. Каждый думал о своем, а на улице бушевал ливень. Крупные капли били по крыше, ударяли в окно.

Такая же буря происходила в душе друга. Григорий Львович с тревогой смотрел на Горского. Он понимал его беспокойство, сам теперь переживал за Алису. Девочка выросла на его глазах, а ее мама, Елена Каравелла, навсегда осталась в сердце Сахарова… Он и не женился, поэтому и к Арсению пошел работать, чтобы быть ближе к Елене. Понимал, что неровня он ей и Петр Лукич никогда бы не отдал дочь за простого мастера, у которого и мастерской-то не было. Дома чинил все артефакты и другие изделия, которые люди приносили. Чинил хорошо, и Арсений не мог нарадоваться, а Григорий Львович был счастлив, что видит и разговаривает с Еленой каждый день.

— Поужинать нам надо, Арсений. Целый день мотаемся в карете, то в дороге, а теперь по Миргороду, — предложил Сахаров. Он выглянул в окно, стараясь определиться, где они едут. Так, еще пару улиц и они окажутся у постоялого двора. Григорий Львович приоткрыл окно и крикнул Юрке: — Смотри слева название «Трактир Ветра».

— Сделаю, — ответил Юрка.

Сахаров заметил, что обычно веселый кучер, даже в непогоду всегда шутивший, был мрачнее тучи. А когда Григорий Львович поинтересовался у парня, может, что случилось и чем помочь, тот ответил вроде шутливо:

— Не нравятся мне эти тучи, Григорий Львович, чую, достанется мне в дороге, — и подмигнул, прежде чем забрался в козлы, а вот глаза остались серьезными. Затем бросил быстрый взгляд в сторону дома, и Сахаров заметил движение шторы в окне…

— Хороший постоялый двор, — произнес Арсений. — Я и забыл о нем, попросим хозяина, чтобы сына отправил к отставному генералу Борисову с запиской. Что-то я совсем руки опустил, Гриша. Поборемся еще. И Фролову, и всем, кто вставляет мне палки в колеса, покажем, где раки зимуют.

— Вот такой настрой мне нравится, — Григорий Львович хлопнул друга по плечу. — Если с Борисовым не получится, то к другим твоим влиятельным знакомым пойдем. Сколько ты их выручал. Пора и им ответ дать.

Сахаров глубоко вздохнул, удовлетворенно заметив, что друг немного расслабился, больше не сжимает напряженно губы.