Демон

Демон

Лазурный небосвод, окрашенный золотом солнца, стоящего на горизонте, игра красок морей, озер, рек, прекрасных лесов, горных вершин, все переливания изумрудов радуги, сверкающих в лучах вечернего солнца… Он видит всю эту непостижимую благодать Бога, он, созданный из чистого лучезарного мира, он, столько веков проведший в райских кущах, он, столько веков наслаждавшийся милостью и истинным благоволением Бога?

Перед глазами демона встала его прошлая, счастливая и прекрасная жизнь, когда он был любимцем Бога, был парным (ПЕРВЫМ)среди красоты и божественной гармонии. Эти воспоминания действовали на демона неотразимо и безжалостно, его гордое, красивое неземной красотой лицо померкло и осунулось, его горящий взгляд потух. Теперь он был один, отвергнутый всеми, кто раньше считал для себя благостью улыбнуться ему, он был проклят Богом, которого беззаветно любил, и за что? За что? – эта мысль не давала ему покоя, из-за этих подлых и низменных червей, вечно копошащихся в навозе! Перед глазами демона встали люди, и при виде их его взгляд загорелся ненавистью и злобой, лицо исказилось и стало страшным. Нет, эти безумные злоба и ненависть, ставшие сущностью, не были направлены против людей, эту мысль он с негодованием отвергал, эти жалкие существа, созданные из грязи, не были достойны его ненависти. Его ненависть была направлена против несправедливости Бога, поставившего их выше него. Именно эта несправедливость доводила до бешенства, давала силы для бессмысленной, заранее обреченной борьбы. Он знал, кто есть он, а кто есть Бог, но тем не менее его безграничная гордыня, его демоническая натура не давали ему смириться. Мысли сомнения, самые страшные и предательские мысли, навалились на него, но демон не был бы демоном, если бы поддавался им. И все же, несмотря на все старания его и на грядущие ужасы, демон не собирается уступать Богу, и эта безумная гордыня, противостоящая всей Вселенной, Разуму, была его сущностью. Бог провозгласил этих тварей выше всех своих ангелов, выше самого Лучезарного Демона, и этого простить Богу он не собирался. Злоба, наполнявшая демона и бурлившая в нем, потихоньку стихала, на лице появились задумчивость и угрюмое упорство. Демон уже не смотрел на жалких людей, копошащихся там, внизу, его мысли перенеслись в прошлое, в столь сладостное и болезненное для него прошлое, когда он, счастливый и прекрасный любимец Бога, наслаждался гармонией рая и безграничной любовью к творцу. Это были сладостные воспоминания дней блаженства и счастья, раздиравшие его душу на куски. Но все эти воспоминания неизменно заканчивались одной и той же картиной, которую демон смаковал и представлял особенно ярко. Эта картина ослепляла его, доводила до неистового бешенства. Да, Бог создал Адама, и с самого начала, когда демон узнал об этом действе Бога, в его душу закралось предчувствие чего-то, до конца не осознанного и страшного. Правда, сомнения и раньше закрадывались в душу демона, но он легко отгонял их, уходил от этих коварных мыслей, хотя полностью от них и не отказывался. От этой двойственности в душе демона оставалось какое-то щемящее и сладостное чувство, это еще не было бунтом, но и полной покорности тоже не было, такие моменты пугали его и в то же время манили его сознание. Демон знал, что он стоит перед чертой, за которой было нечто, противоречащее разуму, была пропасть неизведанная, страшная, гибельная и тем не менее все сильнее и сильнее притягивающая его.

На дверях рая стояла надпись-предсказание, гласящая, что в будущем один из верных ангелов Бога падет и будет проклят Богом, и каждый раз, входя и выходя из рая, демон проклинал этого негодяя от души и с искренним возмущением, каждый раз поражаясь безумию и неблагодарности его. И ни разу даже мельком у него не появилась мысль, что этим ангелом может быть он. Но за последнее время, по привычке проклиная этого ангела, демон не чувствовал в себе прежнего пыла. Да, это был тяжелый и страшный момент в его прекрасной и беззаботной жизни.

На небесах все было торжественно. Бог создал человека, все ангелы воздавали хвалу творцу и его творению, только демон чувствовал в себе какой-то груз, который давил, не давал ни минуты покоя, и эта напряженность с каждой минутой возрастала. Все краски рая померкли для него, все звуки только раздражали. Демон не мог никого видеть, ни с кем разговаривать, и все, что раньше приносило ему наслаждение, теперь доставляло только страдание и муку. И самое главное, демон уже смутно догадывался, что где-то там, внутри, в самых потаенных углах своей души он принял решение восстать против Бога, хотя еще даже себе боялся признаться в этом. Но долго так продолжаться не могло.

И вот, когда Бог потребовал от всех своих благословенных подданных поклониться человеку, демон окончательно понял, что он не подчинится Богу – это уже был открытый бунт! И в этот самый миг, когда он понял, что восстал, а в этом уже не было никакого сомнения, решение он принял, а Богу все ведомо, Демон почувствовал огромное облегчение и какую-то тяжелую радость. Он прекрасно осознавал, что совершил акт безумия, но тем не менее кроме радости и необычайной легкости на душе ничего не было. И все же в первое время он находился в каком-то шоковом состоянии, все кругом казалось изменившимся, он видел реальность как будто через стекло, как нечто потустороннее. Страха как такового и не было, было только ожидание кары, немедленной и страшной, но время шло и ничего не менялось.

Адам лежал как ни в чем не бывало, и толпы обожателей, кланяясь, проходили перед ним. Демон стоял чуть в стороне от места, где лежал Адам, и теперь, очнувшись от оцепенения, он к своему удивлению не нашел никаких изменений, только иногда ловил на себе недоумевающие или упрекающие взгляды своих старых знакомых, а многие проходящие даже не замечали его. И только тут демон осознал всю нелепость и комичность своего положения и опять ощутил холодное веяние пропасти, на краю которой он очутился, и страх медленно, но уверенно стал окутывать его. Там были бескрайние дали холодного космоса, были лишения и страдания, он показался себе беспомощным и маленьким, он знал, что ему надо срочно покаяться, и Бoг простит его, Бог, которого он еще недавно искренне любил, простит ему его безумие. Но эти мысли как-то странно виделись ему со стороны и в душе его никакой взаимности не встречали. Он стоял как истукан, никому не нужный и всеми забытый, но всей сущностью осознавая всю нелепость и глупость своей позы. Этот момент демон запомнил на всю жизнь, это был момент его малодушия, и от боли и обиды, вскипевших в его груди, демон очнулся от воспоминаний, это была неотступная, вечная обида, боль и страшная злость на себя, на свое малодушие и ничтожность, которые он никак не мог себе простить. На обветренном космическими ветрами, перенесшем уже и огонь, и холод лице появилась едкая полуулыбка, его могучие плечи, угрюмая манера смотреть, вся его зловещая фигура говорили о том, с каким презрением относился он к тому жалкому, изнеженному раем и всеобщим благополучием ангелу, который, сверкая чистотой, стоял в тот злополучный день, готовый к унизительному раскаянию. Но теперь он был другим, теперь он был сильным и могучим богоборцем, отказавшимся от милостей Бога. Он был могущественным князем своей Империи Тьмы, его боготворили и почитали его поданные. Демон не хотел останавливаться на деталях, не хотел думать о своих подданных, которых глубоко презирал и ненавидел, он мысленно перенесся на эту хрупкую землю, там была его надежда, его мечта и безумная вера в победу. Только он один знал, как, никому не признаваясь, мучился и страдал, сколько мучений приносила ему эта грубая, безжизненная преисподняя, этот холодный и полный хаоса космос, как он ненавидел этих уродливых представителей мира тьмы и чего стоило ему вынужденное с ними содружество.

И вот после всего этого, после стольких веков изгнания и проклятия, после стольких лет титанического упорства и самопожертвования демон находился там, откуда начал. Эта горькая и обидная реальность была крайне навязчива и неприятна. Демон стоял на вершине Гималаев, он выглядел уставшим и грустно оглядывал землю, такую прекрасную, такую чистую и изумительную, и чем больше он любовался красотами земли, тем больше росло в нем возмущение против этих двуногих существ, которые, населяя ее, только тем и занимались, что оскверняли ее, используя для этого с величайшей прозорливостью свои жалкие мозги. За эту долгую борьбу у него бывали и периоды бурной радости, и минуты горького отчаяния, но так близко от цели, как на этот раз, он никогда не стоял. Демон видел, что люди действительно дошли до предела в своем разврате, в своих мерзостях. Насилие, ужасы, жестокости, которые они творили, не знали себе аналогий, уж в чем в чем, а в этом люди проявляли удивительную гениальность и изобретательность. Но демон, хотя в душе и ликовал, видя дела людские, но тем не менее не спешил праздновать победу, из опыта своей нелегкой борьбы он знал, как эти самые люди, много раз за свою историю падая на самое дно, вдруг, как будто опомнившись, кидались в обратную сторону и превращались в удивительных праведников.

Хотя такие периоды длились и недолго, но все равно они приводили в отчаяние демона, он проклинал этих лицемеров, проклинал их непостоянство, но тем не менее кроме горечи поражения и бессильной злобы ему ничего не оставалось. Надо отметить, именно в такие критические моменты и проявлялась титаническая натура Демона, он с удесятеренной энергией и упорством брался за работу, он соблазнял и манил этих новоиспеченных праведников, доводил до отчаяния своих подданных, которые в таких ситуациях терялись, поддаваясь панике и малодушию, но не таков был демон, чем напряженнее становилась ситуация, тем больше энергии проявлялось в нем. А в такие периоды, как в начале нашей эры, когда подлости и мерзости, творимые людьми, принимали характер эпидемий и заполняли всю землю, в душе демона появлялась апатия и даже какое-то расслабление, смешанное с самодовольством от близости победы.

Так бывало раньше, но на этот раз демон не расслаблялся, он даже еще больше напрягался, не давая никому из своих подданных расслабиться. Он чувствовал, что если и на этот раз эти подлые лицемеры вновь кинутся в праведность, у него уже не хватит ни сил, ни времени для победы, и поэтому он с великим упорством работал, выполняя сам почти всю работу, никому не доверяя. Он чувствовал близость победы, и эта вера, почти безумная, удесятеряла его силы. И почти везде на земле торжествовали его сторонники, все святое и чистое было растоптано, в мире царили лицемерие и подлость, люди сами убивали и изгоняли праведников и пророков, искореняли нравственность, одним словом, стояли на самой черте, и демон это видел, был доволен людьми. Они в этих делах проявляли завидную изобретательность и целеустремленность, и даже у демона появилось какое-то уважение к людям, правда, все же смешанное с брезгливостью и ненавистью.

Эйрод

Во дворце тишина и полумрак от слабо горящих светильников. На кровати из черного дерева в мягких перинах лежит Эйрод, царь Амрии. За дверьми стоят охранники, застывшие, словно статуи, боясь громко вздохнуть. Они охраняют покой царя. Спальня царя утопает в роскоши и наполнена благоуханиями. Эйрод уже давно не спит, он лежит с закрытыми глазами, но сон покинул его. Эйрод не желает открывать глаза, он боится этой предрассветной тьмы и тишины, лежит, боясь пошевельнуться и отогнать последние слабые путы сна. Но с каждой минутой убеждается в тщетности своих попыток, открыв глаза, он приподнимается, чуть помедлив, порывистым движением скидывает одеяло и садится на край кровати. В комнате слабо мерцают светильники, на улице тихо и темно, только из-за дверей доносится тихое дыхание охраны.

– Господи! – произносит он неожиданно для себя, голос его звучит странно и хрипло, ему кажется, что это чужой голос. Он выглядел замученным и чем-то напоминал загнанного в угол зверя. Его мясистое лицо с круглым носом картошкой и мешками под глазами выглядело растерянным и ничем не напоминало властное лицо Эйрода-царя. Он, раздававший налево и направо приказания, перед которым трепетали и заискивали, выглядел нищим просителем милостыни.

Эйрод и раньше ощущал наплывы меланхолии, но то, что творилось с ним последнюю неделю, нельзя было сравнить ни с чем, не было ему покоя ни днем, ни ночью. Он старался поменьше общаться с людьми, они его раздражали. Во дворе, видя его плохое настроение, боялись громко разговаривать, старались не попадаться ему на глаза. Он и сам не понимал, что с ним происходит за последнее время. Как назло, он просыпался до рассвета, и навязчивые коварные мысли не давали ему покоя, мучили и терзали его.

Зачем он жил? Да, он властвовал, ему завидовали, и это утешало его и радовало его сердце, но все эти радости, которыми он упивался в дни былые, все эти почести и восхваления все меньше и меньше забавляли его, он все имел, но ничего не хотел, все было не то. Раньше он устраивал роскошные пиры, самые лучшие певцы и танцоры развлекали его, и если в дни былые все это помогало развеяться и забыться, то теперь и это не помогало, а наоборот, вызывало раздражение. Все было не то, все, к чему он стремился, чего добивался, в такие периоды казалось бессмысленным и ненужным. С каждым годом он чувствовал, что голос совести, который раньше удавалось заглушить в бешеной скачке жизни в потоке соблазнов и желаний, теперь становился все громче и упорнее. Самое страшное, теперь, когда ему перевалило за шестьдесят, все доводы и причины, заставлявшие его поступать наперекор совести, творить насилие и произвол, выглядели бессмысленными и нелепыми. Все то, чего он добивался, ради чего старался, к чему стремился, сейчас казалось ему бессмысленной муравьиной суетой…

Перед глазами Эйрода вдруг встал муравейник, он за последнее время часто останавливался и часами стоял, глядя на муравейник, сам не осознавая, почему он это делает. Перед глазами бегали муравьи, суетясь в спешке, как будто боясь куда-то опоздать. Вот вчера, когда он со свитой вышел погулять, Эйрод заметил муравейник и опять остановился, словно завороженный уставившись на муравейник. Он не помнил, сколько он простоял, но мысль, что суета его, его свершений ничем не отличается от суеты, от беготни и дел вот этих муравьев, не покидала его, и сколько бы доводов Эйрод ни приводил, он чувствовал, что они слабы. Тогда злоба охватила его, глаза засверкали, лицо исказилось, он ясно помнил, как побледнели и задрожали стоявшие рядом, он видел, как наполнилась вся их сущность страхом. «Нет! – прошептал Эйрод, – я не муравей! И деяния мои велики, а творения мои вечны, это не суета муравьев! И совершая столь великие дела, я имел право на преступления, на убийства, пусть даже безвинных!» Ему казалось, что он всемогущ и вечен, но глаза его опустились на муравейник и снова кольнула мысль: а намного ли отличается деяние его от суеты муравьев этих? Разве свершения других царей не превратились в песок? Что осталось от могущества многих великих царей, от многих великих народов? Да ведь все это, превратившись в песок, досталось муравьям! – и тут его охватило неудержимое бешенство: «Убивайте их!» – заревел он на свою свиту, и увидев, что те замешкались в страхе, не поняв его, сам начал с остервенением топтать муравейник.

Что было дальше, он помнил смутно. Только неистовство, которое охватило его, гнев необузданный и бледные, трепещущие от страха лица этих ничтожеств помнил он. Кажется, двум-трем первым попавшимся он приказал отрубить головы, кому именно не помнил. Он запомнил только их глаза, полные ужаса и покорности. Эйрод вновь ощутил прилив ненависти и презрения, он вновь ощутил себя всемогущим и вечным. Эта ненависть помогала ему пересилить сомнения, терзавшие его. «Все покорно мне! – подумал он. – Все трепещет передо мной!» – и перед глазами его прошли толпы подданных, готовых броситься выполнять любой его каприз, признать белое черным и наоборот. Они боготворят его и завидуют, дрожат от страха и заискивают перед ним. Что ему еще надо? И всего этого он добился благодаря своей мудрости и уму! Они называют его самым благородным и честным, самым добрым и милостивым!

Мир, сжимаемый тоской, раздвигался. Ему не хотелось останавливаться, он перечислял и перечислял восхваления себе, ему становилось легко и светло. Лишь бы этот голос не начал говорить, тот слабый голос, таившийся где-то внутри, который нельзя ни казнить, ни подкупить, ни заставить замолчать, который своими тихими вопросами ранит в самое сердце, рвет и терзает душу, этот страшный тихий голос, который с каждым годом становится все громче и настойчивей!

Он медленно провел по лицу рукой и почувствовал на лице морщины, он почувствовал тяжесть и слабость некогда сильного тела, тело старело, а значит, приближалась смерть. Раньше эту мысль можно было легко отогнать, самодовольное, молодое, полное желаний тело можно было увлечь соблазнами, но теперь мысли о неизбежности смерти, а значит, о переходе этой грани, где все земные ценности просто-напросто переставали существовать, – эту мысль все труднее было отогнать.

Его спросят там: «Убивал ты безвинных, творил ты добро или творил ты зло, творил ты насилие над братьями твоими?» – что он ответит? Эйрод почувствовал холод и невольно сжался. Чем он прикроется, чем оправдается, ведь ни золото, ни власть туда никто еще не забирал. А этот голос тем временем безжалостно продолжал: «Лжесвидетельствовал ли ты?» И в этот момент перед глазами Эйрода встала его юность, встал младший брат, которого он в детстве любил. Да, высокий, по-царски красивый брат, который должен был сесть на престол, но не сел, потому что был отравлен за неделю до коронации. Его сторонники составили заговор, во главе заговора стоял он, Эйрод. И вот он вспомнил свои терзания и сомнения, но жажда власти победила. Правда, после он казнил тех, кто организовал отравление, нашел самооправдание, самоуспокоение, оправдал эту подлость, это коварство великими свершениями и добрыми делами, которые он собирался творить. Но теперь-то он должен признать, что все это было самообманом, иллюзией, не делал он добра, потому что должен был удерживать власть тем же способом, каким захватил. Это одно-единственное убийство повлекло за собой нескончаемую вереницу убийств. Это одно коварство, одна подлость превратилась в море коварства и подлости, которое закружило его, поглотило и сделало жизнь сплошным насилием и злом. А ведь этот голос призывал его: Остановись! Не делай этого! Но он не остановился.

Эйрод чувствовал бессилие, трусливо огляделся по сторонам, ему стало страшно, обидно, больно, в горле перехватило, он не мог двинуться, боялся оглянуться, дышать стало трудно, этот страх проник в его душу, он ощущал его всем своим нутром. «Это смерть!» – мелькнула мысль, и он закричал от ужаса неестественным, хриплым голосом и вскочил, выйдя из оцепенения. Он знал: самое надежное лекарство от укоров совести – ненависть и злоба. И в этот момент дверь робко открылась, и начальник стражи испуганно посмотрел на него расширенными от страха глазами. Увидев его, Эйрод полностью пришел в себя. «Зажигайте свет, зовите всех! Будем пировать!» – закричал он на него. Начальник стражи исчез.

Эйрод стоял посреди комнаты. «Не-е-е-т, не-е-т, – повторял он. – Только не думать, надо все забыть, все забыть, не было ничего! Не думать и забыть – вот каким должен быть закон в моем царстве, само слово «память» должно быть вырвано из языка и книг! И все!»

За дверьми чувствовалась суета и шепот, на лице Эйрода появилась улыбка, ему опять казалось, что он вечен и всемогущ, что он никогда не умрет, а значит, ему нечего бояться Вечного Суда.

«Надо действовать!» – решил он и, резко открыв двери, зашел в соседнюю комнату. При его появлении все застыли, он обвел их мутным взглядом и, видя, как они бледнеют и опускают глаза, подумал: «Вот так-то! Любой из них совершил бы преступления, сделал бы все, чтобы оказаться на его месте!» Злость и ненависть потихоньку наполняли его грудь, для того чтобы остановиться на этом, надо внушить себе мысль о своей исключительности, величии и необычности. Сделать это нетрудно, потому что человек – существо, лесть обожающее, и при этом у человека хорошо развита способность самовнушения, способность видеть то, что выгодно, и не видеть того, что не хочется. Дьявольская улыбка потихоньку разливалась по лицу Эйрода, разгоняя последние остатки сомнения и угрызений совести. Эйрод с каждой минутой убеждался в своем могуществе, его тело, бывшее дряблым, наливалось силой, от растерянности уже не осталось и следа. И все же даже в эту минуту какая-то смутная и неопределенная тревога беспокоила подобно старой занозе, затерявшейся где-то в коже, хотя он даже не мог вспомнить причину этой тревоги.

За это время Эйрода одели, умыли, натерли благовониями, он восседал в своем тронном зале. Рядом с ним находился командующий его личной гвардией Сим – здоровый детина, сын разбогатевшего при Эйроде купца, которого тот сам и зарезал по приказу Эйрода. Его всегда заискивающая улыбка вызывала порой отвращение у Эйрода, но он был предан не за страх, а за совесть, если, конечно, таковая у него имелась. Эйрод знал, что совесть его приближенным ни к чему, главное – Сим был готов по первому знаку Эйрода броситься в пропасть, не задумываясь. Правда, он был глуп, деспотичен с подчиненными, но зачем ему нужен умный стратег? Чем глупее, тем лучше, тем преданнее, ведь без милости Эйрода он ничего сам не может.

– Вызовите членов Совета! – распорядился Эйрод и тут же забыл про свои слова, перед глазами встало растерянное лицо начальника охраны, он видел его утром, он слышал его крик, – лицо Эйрода помрачнело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.