Офисное кресло и вуду-жаба
- -
- 100%
- +
Крылов в ответ растянул губы в неясной улыбке и направился к барной стойке. Сказал бармену виновато, доставая деньги:
– Прости, Короед. Я опять развалил у тебя стул. Вот возьми. И за стул, и за еду…
– Да ладно! Хорошо, что дело до драки не дошло. Видел я, как ты владеешь боем с двумя палками, – ответил бармен, взял деньги и спросил, ухмыляясь: – И где ты так навострился наносить скоростные удары?
Цыган опередил Крылова.
– Ясен пень, где, – делая круглые глаза, воскликнул он. – Конечно же, в монастыре Шаолиня. Честное буддистское!
– Пойдём, – позвал его Крылов. – У нас с тобой ещё квест сегодня.
****
Крылов шёл вниз по четырёхмаршевой лестнице позади Цыгана, который первым, как всегда, впрочем, бесстрашно бросился вперёд.
Лестница едва освещалась. Ступени маршей были каменные, неровные, стёртые подошвами тысяч и тысяч людей, когда-то по ним ходивших. Тяжёлый воздух здесь поражал сыростью и тленом, от осклизлых стен пахло плесенью, и откуда-то снизу тянуло просто могильным холодом. Звуки его шагов медленно и гулко растворялись в тишине. Крылов остановился, держась за стену рукой, почему-то поднял глаза и посмотрел наверх. На какое-то мгновение ему показалось, что где-то там, наверху, на недосягаемой высоте неясно плавились закатным светом узкие витражные стекла. Потом они погасли, и наступила сумеречная темнота, и в этом полумраке, внизу, едва слышался шелест шагов Цыгана, продолжавшего спускаться всё так же быстро.
«Запросто шею сломишь, такая темнотища на этом квесте», – подумал Крылов, уже собираясь окликнуть Цыгана.
И тут снизу заструился свет, обозначивший, впрочем, довольно явственно самые нижние лестничные марши. Крылов заторопился и прибавил шаг. Он шёл всё быстрее и быстрее, надеясь догнать Цыгана, но того всё не было, как черепахи в одной из апорий Зенона. Лестница кончилась и перешла в длинный, освещённый только у самого пола коридор, и через какое-то время Крылов уже почти бежал, гнался за Цыганом изо всех сил, временами останавливаясь, чтобы вглядеться в сумрак и прислушаться.
В коридоре вокруг него было полно невидимых людей, которые шаркали ногами, кашляли и смеялись, переговариваясь. Какие-то двери со скрипом открывались и закрывались, совсем рядом кто-то звал кого-то, кто-то окликал Крылова, но когда он оборачивался, то никого не видел. Потом впереди раздалось шлёпанье босых ножек, и отчаянный детский голос стал звать: «Мама! Мама!»
Крылов рванулся вперёд, но неожиданно свет погас, и по его лицу словно мазнуло чем-то мокрым и тёплым. Тяжело запахло кровью или железом, свежим, как в механическом цехе.
Он брезгливо вытерся рукой, и тут вдруг справа от него со скрипом растворилась дверь, и в самой глубине приоткрывшегося пространства забрезжило утренним светом, и словно неясные тени заколыхались в этом пространстве, у самого пола. Он шагнул внутрь. Дверь за ним тут же захлопнулась с громким треском. Крылов обернулся и дёрнул дверную ручку, потом дёрнул ещё раз, потом со странным шуршанием выбежал на середину залы и лихорадочно закрутился, оглядываясь в испуге.
Зала была высокая и узкая, ребра сводов её терялись во тьме где-то высоко над головой. Каменный пол залы устилал сухой камыш, который и шуршал громко, отчётливо при каждом его шаге. Мертвенный свет шёл непонятно откуда.
На одной стене висели гобелены с изображениями странных битв: кто-то мчался на лошадях, кого-то преследовали, развевались боевые стяги. По другой стене, между высокими стрельчатыми окнами, помещались луки, копья и щиты. Огонь пылал в резном каменном камине, таком огромном, что, казалось, в нём можно было зажарить быка. Вдоль стен виднелись покрытые коврами скамьи.
В конце залы стоял огромный стол. На нём что-то лежало, вытянутое, длинное, накрытое, словно с головой, заскорузлыми тряпками с неприятными на вид коричневатыми пятнами. Подходить к столу совсем не хотелось. Крылов опять заозирался и только тут увидел ещё одну дверь. Он бросился к ней, потянул на себя, надсадно, с усилием распахивая тяжёлую, дубовую, резную, неимоверную её ширь и замер в оцепенении…
Проёма не было. Кирпичная стена с неаккуратными потёками свежего строительного раствора преграждала ему путь.
– Твою мать! – выругался Крылов и испуганно отпрянул от стены, не представляя, что делать дальше.
Тут послышалась приглушённая трель звонка, и в зале вспыхнул яркий электрический свет. Какая-то смуглая женщина заглянула к нему, потом вошла и сердито спросила:
– Молодой человек, вы как сюда попали? Этот зал ещё только готовится к экспозиции. Здесь работают декораторы…
Когда Крылов вышел на улицу, Цыган ждал его перед входом, обнимая за плечи, справа и слева, двух колоритных блондинок.
– Ты чего так долго? – спросил Цыган и сделал к нему шаг, увлекая за собой девушек. – Мы тут тебя уже заждались… Познакомься. Настя и Оля.
Девушки заулыбались Крылову. Одна сказала удивлённо:
– Ой! Кажется, у вас кровь на щеке.
Вторая повернула голову к Цыгану и произнесла с сожалением, продолжая прерванный разговор:
– Обидно, что нам в этом квесте не удалось спасти малыша.
– Зато перед вами теперь мы – два малыша и оба мужского пола. И вы можете спасти нас, – сказал Цыган, притягивая девушек к себе.
Те многозначительно захохотали.
****
Название спектакля прекрасно отражало суть происходящего на сцене.
А на сцене шёл водевиль – самый излюбленный в России первой половины девятнадцатого века жанр с незамысловатым сюжетом, с романсами и куплетами, лихо закрученной интригой и танцами между действиями.
Рассказ шёл о сватовстве молодого человека, готового влюбляться с полуслова и полувзгляда в каждую привлекательную молодую девицу. И не просто влюбляться – а ещё тут же готового жениться на оной. Молодых девиц в спектакле было три, а ещё в сюжете присутствовали две дамы – матери девушек и богатый коннозаводчик – отец молодого человека. Героям приходилось выбирать между правдой и ложью, подлостью и благородством и решать вопрос о цене любви и денег. А уж там, где заходит речь о богатстве, у некоторых матерей, да и отцов тоже, применимы все хитрости и уловки, какие только существуют на свете.
Крылов встретился с дочерью кадровички Елены Михайловны у метро. Девушку звали Ирина. Выглядела она прекрасно – хорошенькая, изящная и со вкусом одетая. Крылов преподнёс ей розу в знак уважения. До театра дошли быстро: он уверенно вёл девушку за собой в уличной толпе, та ему что-то пыталась говорить в спину. В буфете она опять всё порывалась ему что-то рассказать в подробностях, но было тесно от зрителей, шумно и неловко разговаривать. Крылов слушал Ирину и вежливо улыбался.
Публика в зале состояла в основном из женщин зрелого возраста, которые, рассаживаясь дружными компаниями, занимали чуть ли не половину ряда. Что компании этих «театральных дам» состояли сплошь из подруг и знакомых, Крылов убедился сразу, в начале спектакля. Не успела на сцену между танцующим кордебалетом выбежать одна из главных героинь, как дамы зашуршали пакетиками, угощая друг друга принесёнными из дома яствами. Шуршали они громко. И так же громко переговаривались, расхваливая своё угощение.
– Я слышала, что в Петербурге ценится скромность. Интересно: кем и как дорого? – говорила юная героиня на сцене.
– Маш, попробуй моих котлеточек, – бубнила за спиной Крылова театральная дама своей подруге. – И передай Юле.
– Папенька! Обними меня! Я влюбился! – восторженно кричал со сцены в зал нежносердечный юноша.
– Попроси мне огурчика, – шептала своей соседке любительница театра впереди Крылова.
Насыщались они долго. Крылов пробовал с упрёком оглядываться на женщин, вздыхал с нарочито удручённым видом и даже делал им замечания. Дамы не сдавались. Они ели до тех пор, пока всё, видимо, не съели.
В антракте Ирина делилась с ним впечатлением от спектакля. Наверное, впечатления были яркие, потому что девушка радостно смеялась после каждой фразы. У Крылова уже трещала голова и от её смеха, и от музыки, и от шуршания пакетов театралок. Он злился, но успокаивал себя тем, что Ирина возбуждена театром или даже знакомством с ним. Это льстило. Крылов улыбался, что-то ей отвечая.
Во втором акте театралки больше не ели – наверное, еда кончилась. Но теперь от них запахло неприятно и резко, как застарелыми кремами: или в переполненном зале стало жарко, или в антракте они совместно, всем коллективом, надушились чем-то. К тому же одна вытащила телефон и заговорила, подробно о чём-то рассказывая. Те, кому не позвонили, принялись разговаривать друг с другом.
А на сцене разворачивалась интрига, весёлая, непринуждённая. Пылкий юноша влюблялся то в одну девицу, то в другую. Крылов подумал, что ему не хватает вот такой лёгкости в жизни. Наверное, так и надо… Вскружила тебе голову одна, потом ты переключился на другую. Затем на третью… Ведь в водевиле герои, если грустят, то недолго, если ссорятся – так исключительно для того, чтобы тут же помириться, а женятся – сразу и по любви. И не надо страдать, как страдает он, и не надо мучиться, просыпаться ночами и крутиться на постели без сна в ожидании сигнала будильника. И, наверное, только в водевиле искреннее, настоящее чувство всегда преодолевает все препятствия.
«Всё! Решено! – подумал Крылов. – Я теперь буду жить, как в водевиле!» Он уже радовался, что согласился на эту авантюру с театром. Театр – это супер!
Так он и сказал Елене Михайловне на следующее утро, когда та подошла к нему на работе:
– Театр – это всегда прекрасно. А водевиль – просто школа жизни…
– А как вам показалась моя дочь? – спросила кадровичка настороженно, явно робея.
– Ирина – хорошенькая девушка, весёлая и умная. С нею есть, о чём поговорить, – ответил он честно.
– Я могу взять вам билеты в другой театр, – сказала кадровичка, уже довольно улыбаясь.
– Ну, Елена Михайловна, – прервал её Крылов. – Теперь мы с Ирой сами как-нибудь. Мы обменялись телефонами.
И он ещё встретился с Ириной, потом они созванивались, разговаривая долго, и Крылов понял, что с девушкой общаться невозможно: она очень много говорила. Нет, она хорошо говорила, остроумно, весело, но она это делала беспрестанно, не слушая его, не слушая себя, и даже себя прерывая смехом – взрывным, счастливым, радостным. Вставить свой ответ в её поток слов просто не представлялось возможности. Да он уже и не стремился к этому. Он только смотрел на неё, улыбался и думал, как замечательно иметь подругу, которой интересны твои ответы… И которая разговаривает для того, чтобы послушать его.
Но он сделал попытку и пригласил Ирину к себе, ещё у двери закрыв ей рот поцелуем. Целовал долго… Набрал быстро воздуху и в то же мгновение начал целовать её снова. Отпустил, посмотрел пьяными от страсти глазами на неё – смятую, придушенную, ошеломлённую – и повлёк к кровати, подхватив на руки.
Сначала она притихла, потом произнесла, с хриплым смешком:
– Одними поцелуями ты не отделаешься.
Да он и не собирался останавливаться на поцелуях... Так он и сделал. И не раз сделал, не давая ей передышки, решив для себя: пусть она лучше стонет, чем говорит. А когда он всё-таки остановился – она опять заговорила. Он даже не понял – о чём.
Пообщавшись вот так мучительно с Ириной, звонить ей и встречаться с нею он перестал. И прекратил отвечать вежливыми и неловкими улыбками на вопросительные взгляды её матери-менеджера по персоналу. И скоро та от него отстала, и Крылов вздохнул спокойно.
Но тогда он ещё не знал, какую роковую роль сыграет Елена Михайловна в его дальнейшей жизни.
Глава четвёртая. Шёл трамвай десятый номер
Глава, в которой мы узнаем, что социальные сети – не всегда благо.
А ещё: кое-что о голливудских фильмах и о том, что в некоторых кафе очень даже подходящие и чистые туалеты.
Шел трамвай десятый номер
По бульварному кольцу.
В нем сидело и стояло
Сто пятнадцать человек.
Люди входят и выходят,
Продвигаются вперед.
Пионеру Николаю
Ехать очень хорошо.
Сергей Михалков «Одна рифма»
Недели за две до Нового года Крылов опять затосковал.
Он открыл Свою Любимую Книгу, ткнул наугад пальцем и прочитал: «Человека делают счастливым три вещи – любовь, интересная работа и возможность путешествовать».
– Так, – сказал он, стараясь произнести это слово, как можно значительнее.
Подумал немного и повторил уже с другой, задумчивой интонацией:
– Та-ак.
Интересная работа у него имелась. Любовь… Ну, любовь – это категория неуловимая. Тут Крылов почему-то вспомнил, что они с Верочкой договорились пойти в кино и заулыбался. А вот возможность путешествовать… Так-так. Отпуск ему ещё не положен, но впереди Новый год.
Тут он вздохнул, поднял брови и громко произнёс:
– А вот некоторых людей я непременно оставлю в старом году! Это уж обязательно.
Он сел к монитору и вбил в поисковой строке: «В Таиланд – дёшево». Скоро он всё узнал: что можно полететь в Таиланд даже через Европу, что перелёт через Малайзию, Сингапур и другие страны позволяет сэкономить на билетах, что лучшая возможность слетать на Новый год дешевле – это вылететь намного ранее конца декабря и прочее. С кем он полетит, он, конечно, ещё не знал. Может быть, и один. А вот с кем он поговорит о Таиланде в первую очередь, он знал совершенно точно – конечно же, с Верочкой.
И он поговорил. И, разумеется, она сразу же смутилась.
– Мы будем жить в разных номерах, – заверил он её, для убедительности приложив обе ладони к груди, потом добавил с улыбкой: – Можно даже в разных отелях.
Верочка подавила смешок и вдруг посмотрела на него прозрачными русалочьими глазами – зелёными, таинственными и глубокими, как лесные озёра, в которых отражаются кроны деревьев. Он смотрел в эти озёра, и голова его закружилась и от запаха летних трав, и от стрекотания кузнечиков, и от нагретой солнцем древесной прели… Закричала кукушка. Она закуковала громко, неистово, и он тряхнул головой, прогоняя это наваждение. Подумал: «Колдовство какое-то».
Спросил, уговаривая Верочку, которая смотрела на него уже с удивлением:
– Ты никогда не думала, что могло бы случиться в твоей жизни, начни ты свой день не с кофе, а с шампанского?
– С шампанского? – повторила она и вдруг лукаво скосила глаза в потолок. – Нет, не думала. Но, наверное, это здорово! Давай попробуем!
Тут раздался сигнал начала сеанса, и они прошли в зал.
****
На экране творилось всё то, что обычно и происходит во всех голливудских фильмах.
Главный герой, конечно же, американец, прилетел в экзотическую страну и с первых же кадров стал страдать от любви к родине. Он демонстративно, с шумными вздохами, мечтал о гамбургере, кетчупе и диетической кока-коле, снисходительно поглядывая на все блюда чужой национальной кухни. Американец был высокий, стройный и физически накачанный, как и полагается каждому археологу. Ведь эта наука – занятие исключительно для авантюристов, призванных расхищать гробницы и убегать по древним развалинам от не совсем ещё мёртвых мумий. Смертельные ловушки археолог-американец преодолевал одним прыжком, стреляя в полёте по мумиям из стозарядного револьвера.
За теми же самыми сокровищами в начале фильма охотился и англичанин, худой, чопорный и немного смешной. Он, как и полагается джентльмену, никогда не расставался с галстуком, надевая его даже в душ. Он менял галстуки в каждом кадре – их у него имелось много, целый чемодан. Потом англичанин подружился с американцем, и они объединились против общего врага-конкурента – злого японца-якудза.
У злого японца-якудза было лицо прирождённого убийцы. Он носил чёрные шёлковые сорочки и чёрный кожаный плащ даже в жару. По ходу фильма он неназойливо демонстрировал зрителям татуированные руки, плечи, спину, ноги и грудь. Ближе к финалу фильма он с портативного компьютера перевёл из банка себе на Каймановы острова несколько миллионов долларов. И они, упакованные в плотные банковские пачки, прибыли незамедлительно в двух огромных чемоданах.
Американец по ходу сюжета тоже обнажал свои мощные бицепсы, для этого крокодил, в смертельной схватке, оторвал рукава у его клетчатой ковбойской рубашки – сначала один, потом второй. Героиня, возлюбленная американца, нахлёстывала в это время крокодила веточкой, надеясь отпугнуть. Она начинала погоню за сокровищами в широких брюках, но они в ходе скитаний по джунглям превратились в очень даже сексуальные шортики. В начале фильма она яро ненавидела американца, отдавая предпочтение англичанину. Потом тот надоел ей своими постоянными разговорами о погоде, и её чувства поменялись полностью.
Когда очередной крокодил принялся отрывать американцу ещё и брючину, Верочка затряслась от беззвучного смеха. И тут она почувствовала на своей руке руку Сергея.
– Не бойся, я с тобой, – прошептал он, успокаивая. – Всё будет хорошо.
Верочка замерла, затаив дыхание. Сердце её забилось, готовое разорваться или выскочить из груди. Она скосила глаза и чуть повернула голову: лицо Сергея освещалось светом с экрана, на который он смотрел, не отрываясь. Верочка подумала, что такой красиво очерченный профиль с волевым подбородком она видела у древнеримских статуй. Но фильм уже подходил к концу, и Сергей убрал руку.
В финале, как всегда в голливудских фильмах, один из чемоданов японца с деньгами полетел в пропасть с огромной высоты. В полёте закрытый на кодовый замок чемодан как-то распахнулся, наверное, ветром. Банковские упаковки в чемодане каким-то образом разорвались все до одной, наверное, тоже порывом ветра, и кредитки долго падали вниз, прихотливо кружась и порхая в воздухе. Но самое главное: в ходе приключений англичанин сумел незаметно завладеть вторым чемоданом с миллионами, подсунув японцу похожий чемодан со своими галстуками. Японец об этом так и не узнал, что явно намекало на продолжение этой истории.
Когда они встали и пошли на выход, Сергей сказал с усмешкой:
– Наверное, это великая американская мечта: порхающие в воздухе миллионы. Я вижу это в каждом почти фильме.
– Да ладно, – ответила Верочка. – Хороший фильм. Есть над чем посмеяться.
****
Крылов встретился с блондинкой Олей в кафе, где они несколько раз уже ели, чтобы не тратить драгоценное время на приготовление еды у него дома.
Но увидев каменное лицо девушки, он сказал себе: «Сегодня ничего не будет». И угадал. Когда они сделали заказ, Оля выдала:
– Моя подруга Светка видела тебя в кино с какой-то девчонкой.
– Меня? В кино? С девчонкой? – удивлённо произнёс Крылов и подумал: «Ты хотел водевиль – получай».
– Да, – подтвердила Оля и отвернулась.
– Твоя подруга видела? – опять переспросил Крылов, чтобы выгадать время: теперь он понял, что Москва – очень маленький город.
Оля молчала. Он спросил:
– А откуда твоя подруга меня знает?
– Я показывала ей твою страницу в соцсети, – ответила Оля.
«Твою-то мать. Надо удалить страницу к чертям собачьим», – подумал Крылов и сказал вслух:
– Ну… Прямо так уж она меня и запомнила?
– Представь себе. У тебя очень запоминающаяся внешность, – пошла в наступление Оля и вскричала запальчиво: – Светка сразу выдала, что ты – балдёжный, а в очках «Авиатор» похож на голливудского актёра!
Тут Оля внезапно замолчала, потом промямлила, явно оправдываясь:
– Ну, ей так показалось… Она вообще – излишне тащится от всех всегда.
Слова прозвучали неубедительно, скованно, и Крылов понял, что Оля уже жалеет, что выболтала ему о том впечатлении, которое он производит на её подруг.
– Я ходил в кино с сестрой, – наконец, сообщил он, а про себя запел: «Ах, водевиль, водевиль, водевиль».
– Ну конечно. Все так и говорят всегда – с сестрой, – согласилась она и добавила, сощурив глаза: – Ты говорил, что у тебя только братья есть.
– А я не знал, что у меня есть сестра, – выдавил Крылов и подумал: «Боже, что я несу!»
– Не знал о сестре? – переспросила Оля и откинулась на спинку стула.
– Да, не знал. Потому, что она двоюродная, – выпалил Крылов и перешёл в наступление: – Вот ты, например? Всех своих двоюродных знаешь?
Оля наморщила лоб и задумалась. Крылов решил закрепить успех.
– Ну, и что твоя Светка сообщила? – спросил он насмешливо. – И что я с этой девушкой в кино делал?
– Ничего не делал, – нехотя согласилась Оля. – Светка сказала, что вы даже за руки не держались. И цветов у этой девушки не было.
«Чёрт! Надо обязательно подарить Верочке цветы», – подумал Крылов и вскричал:
– Ну вот видишь!
– Ничего я не вижу, – проворчала Оля и вдруг добавила с вызовом: – И своих цветов я тоже что-то не наблюдаю.
– О! – виновато протянул Крылов и закрутил головой, демонстративно оглядываясь. – Прости меня! Твои цветы я забыл в машине!
– Забыл в машине, – многозначительно повторила Оля и обречённо улыбнулась.
Тут официантка принесла их заказ, и Крылов попросил жалобно:
– Давай спокойно поедим, а? Так есть хочется!
Оля взяла вилку и принялась задумчиво разматывать её из бумажной салфетки. Крылов посматривал на девушку: её лицо по-прежнему не предвещало ничего хорошего. «Что-то плохо у меня получается жить, как в водевиле», – подумал он и придвинул свою тарелку.
Ели они молча. Сергей думал, что в водевиле герой сейчас спел бы страстный романс со слезою в голосе и тут же переключился бы на другую героиню, чтобы петь с нею смешные куплеты. У него так не получается почему-то. Оля тоже ничего не говорила, а под конец проворчала, как отрезала:
– Я поеду домой.
Крылов безропотно ответил:
– Хорошо. Я тебя провожу. Кофе хоть выпей…
Кофе пили тоже молча. Отодвинув пустую чашку, Оля сказала, что она идёт в туалет, и стала спускаться вниз по лестнице. Крылов помахал официантке деньгами, положил их на стол и тоже рванул вниз по лестнице к туалетным комнатам.
Их в этом кафе было две, и находились они в отдельном тамбуре. Одна туалетная оказалась свободна. Рядом с дверью во вторую Крылов встал, поджидая Олю. Когда она открыла дверь, он шагнул внутрь, к ней навстречу, стиснул потрясённую девушку в объятиях и, подавив её вскрик поцелуем, пинком ноги закрыл дверь за собой. Нащупав щеколду одной рукой, кое-как закрылся.
Когда кончился воздух в лёгких, он оторвался от её рта и зашептал, предупреждая готовящийся вскрик:
– Тише, тише… Ты что? Хочешь, чтобы нас услышали?
Она глухо застонала, побеждённая, парализованная, сломленная его пылким неистовством… Из туалета они выскочили пристыженные, но незамеченные.
В машине Крылов прохрипел горлом, всё ещё сдавленным животным спазмом:
– Прости! Я от тебя теряю голову.
Кашлянул, прочищая горло. Покосился быстро, краем глаза – как она реагирует. Завёл мотор и спросил, уже не глядя:
– Куда тебя отвезти? Домой или ко мне?
– К тебе, – ответила она низким, довольным, бабьим голосом.
Крылов медленно тронулся с места, гадая про себя, вспомнит ли Оля о цветах, которые он не купил, или не вспомнит.
****
На обратной дороге, когда Сергей отвозил её домой, Оля тоже не спрашивала о цветах.
Она, конечно, поняла, что он солгал ей и что ничего он не купил, никаких цветов. Но она не обиделась. Во-первых, он и не должен ей каждый раз дарить цветы – это глупо и дорого, в конце концов. А во-вторых, было приятно, что он хотя бы оправдывается. А если мужик это делает, значит, он не хочет потерять её, значит, он не готов к разрыву.
Она тоже не хотела расставаться с Сергеем. Во-первых, потому, что он ей нравился, а во-вторых, потому, что ей надоело ехать по жизни, как в трамвае. По бульварному кольцу. Когда ты входишь на одной остановке к мужчине и, проехав какое-то время в его койке, вылетаешь на другой остановке, даже не понимая, за что вылетела. Но ведь когда-то это должно кончиться? Когда-нибудь ей попадётся парень, который поймёт, наконец, что она, именно она послана ему небесами? И Оля каждый раз ждала этого и надеялась.