Ховальщина. Или приключения Булочки и его друзей

Белогвардейские цепи

…Две жердочки березовый мосток

Малиновкой опять ко мне вернулись…

Но это было раз. Голые тонкие ноги в шортах синих вышагивали по плацу в надежде на первое место. Не дали, но смеялись зато все, и не у всех ноги были тонкие, у некоторых даже приятно пухлые, ну ты любишь такие. Не такие, просто нравится, когда мясо тоже есть чуть-чуть хотя бы, ну аппетитно чтоб выглядело все, а то тростиночки, это как, подломятся и все. И пели смешно, про жердочки. Но один раз всего. А обычно что-то знакомое с детства доставалось. Типа Щорса или Бойца молодого. Вот как раз в этом бойце и пелось про какие-то неведомые белогвардейские цепи, на которые поскакал бесстрашно отряд. Зачем белогвардейцам цепи, они же не моряки, чтоб якоря на них вешать, и каково их хозяйственное назначение, не понимал Булочка. Ему казалось, что беляки стоят и держат их в руках и почему-то на них надо скакать красным. Эти цепи, сверкающие вдали у реки своей нержавеющей сталью, будоражили воображение, и всякий раз, выходя вечером за территорию лагеря и глядя с холма на темнеющие вокруг леса, ему мерещились то тут, то там вспыхивающие огни этих цепей. Булочка поеживался, и возвращался на территорию через знакомую дырку в заборе ускоренным шагом.

А вечером, после отбоя, когда в палате вожатый выключал свет, а за окном красным пожаром светилось небо, или бесконечным шипением шел дождь, так что окна отражали только происходившее внутри, но никак не хотели становиться хоть сколько-нибудь прозрачными, только если с обратной стороны к ним вплотную прижаться, с улицы то есть, только тогда видно, а лучше не смотреть на окно, потому что прижмется если кто, оттуда, так лучше не встречаться с ним взглядом, одна девочка встретилась, так окосела на всю жизнь, а мальчик один, он вообще потом. А маньяк тоже ходит и к стеклам лицом прилипает, чтоб лучше рассмотреть, кто внутри, и ветер, если шумит и птицы каркают, то это он идет, птицы всегда каркают, когда он ищет жертву, ну не жертву, жертв тогда не было, кого убить ищет или в лес затащить. Пионервожатую в прошлом году, одну, не здесь, рядом, ш-ш-ш-ш, опять ветер, слышали. А про черный, черный город, про черную, черную улицу, про черный, черный дом, это как. А вы? куда с одеялами, чего у окна не лежать вам, сегодня он не придет, сегодня ведьма из пруда, она всех подзывает к себе, манит, когда купаешься, и незабудки потом на этом месте, где девочка плакала по брату.

Голубые такие цветочки, много их. Булочка как-то за территорией видел такой пруд небольшой в лесу, и мостки деревянные гнилые у берега, и в незабудках все, и вода темная, отражает их цвет нежный, а где отражение не падает, там как будто глубина большая, и смотришь, смотришь в нее, а она словно на тебя оттуда, или кто другой, и Булочка раз смотрел, смотрел, и показалось, что подплыл кто-то с той стороны темной глади, и тоже смотреть на него стал, долго так и пристально, и глаз не оторвать, и уйти охота, и почудилось вдруг, даже не почудилось, просто в голове мелькнуло:

– Черепахи!

И только сознание озарилось этим, как окликнули его голоса девичьи, одноотрядные, не смотри, мол, долго в воду темную, не то будут и на твоем месте незабудки потом полем бирюзовым цвести. Так и пошел прочь Булочка, не оборачиваясь, а так хотелось.

Неприятно, силуэты какие-то, негромкие постукивания и разные голоса….

Булочка как-то тоже прослушал один из рассказов про некую девочку, которая в виде белого пятна являлась в ночь с четверга на пятницу разным людям и говорила на ухо:

– Ты умрешь завтра!

И люди умирали. Булочка так проникся историей, что стал по четвергам накрывать левое ухо одеялом, левое потому, что спал он обычно на правом. А потом, боясь, что девочка или он перепутают дни недели, стал накрывать ухо каждый день. Он справедливо полагал, что если привидение придет, увидит закрытое ухо, то говорить ему будет не во что, и оно уйдет обратно.

Когда машина, грузовая конечно, легковая не проехала бы, конечно грузовая, с кузовом крытым и звуком диким, и запахом газа, помнишь запах газа от нее, вкусный запах, приятный. Когда эта машина в дождливое лето проедет по земле, или по газону проедет, а потом дождь пройдет, сильный дождь, то лужи потом в следах этой машины получаются, глубокие местами, не во всех сапогах перейдешь эту лужу, с берегами она крутыми, и глубина сразу начинается в такой луже, а не постепенно, и пить из нее конечно нельзя, это тебе не лесная лужа, когда Бабушка, помнишь, говорила тебе, хочешь пить, вот, пожалуйста, а лужа лесная тоже чей-то отпечаток, только след уже травой пророс, и вода стоит в нем чистая, чистая, все дно видно, а по верху водомерки. А чей след, уже и не понятно, то ли телега прошла прошлым годом, то ли трактор с прицепом, в позапрошлом, а может, туда, кто из зверей наступил потом, это уже точно не известно. Но с таким отпечатком ты пить не будешь, от зверя какого или домашнего животного, такой и Бабушка не предложит, все сказку помнят. Из колеи, зато, пожалуйста, отгонишь рукой водомерок, и бычком из нее, а вода вкусная, на травах настоянная, душистая.

А была еще ямка небольшая пастухами выкопана, подле сосны, что прямо на болоте стояла. И вода в ней была темно зеленого цвета, ну чистый «Тархун», только без газов, всяк мимо проходящий попить останавливался, встанет бычком в нее, и давай шумно всасывать вкуснятину. Зеленую, со вкусом хвои. Но это на болоте, а в лесу, конечно, другой вкус у луж, Булочке он все же больше нравился, за прозрачность свою и запах.

Так вот, когда из лужи пить нельзя, да и пить не хочется вовсе, то гладь эту водяную мутную, использовать можно и по-другому. – Как? – спросишь ты, ну не так конечно, как всяк глупый неразумный, что вышагивает по ней в сапогах детских резиновых, брода не зная, а по-умному типа, то есть со смекалкой и сценарием. Или по-пионерски, с опытами там всякими, как на уроке химии, но химии тогда еще не было у нас, у вас, может и не было, а у нас с Юрасом уже была. То есть у Юраса была, а мы участвовали. В виде набора «Юный химик» за 25 рэ, не за 5 эре, как у Карлсона, а за двадцать 5 рэ! Вам такое и не снилось, как и нам впрочем, зато Юрасу и сниться не надо было, да и спать ложиться для этого. Заходи, говорит, как-нибудь, опыты ставить будем, как медь купоросную получить из гвоздя обыкновенного. Зашли, получили, без всякого знания предмета, то есть предмета еще не было, а мы уже получили. Так часто в школе бывало – глава по биологии 47 для самостоятельного изучения, и все типа, без объяснений и практики. Но это после, а сейчас Юный Химик. Ценнейшая веешь! Смесь инструкции и экспериментов. Как квартира цела осталась, до сих пор не понимаю, а то где бы Юрка потом с родителями мыкался, но им не привыкать, они вроде тоже как химики были, или что-то в этом роде. Везло нам короче, ну и им заодно, везло тоже.

Так вот, когда со смекалкой и небольшим знанием вперемешку с опытом, то это даже очень просто. Достаточно взять небольшую веточку, совсем небольшую, катер все-таки, длинной не длиннее спички (спички как раз лучше не брать, плавучесть у них плохая), и обмазать один конец ее свежевыступившей смолой соснового дерева. Смолу надо подбирать со знанием дела, не очень густую и не очень жидкую, а то не поедет. Затем опускаете катер-веточку на воду, смола вступает в реакцию с водой, и веточка начинает плыть, оставляя за собой масляный переливчатый след, как будто от настоящего корабля. А если еще на нее сверху муравьев посадить, из муравейника ближайшего, то совсем по-настоящему получится – с матросами и кораблекрушениями. Правда, ненадежные мореходы муравьи, ненадежные. Бегают, суетятся по палубе, волну нагоняют, нет, чтобы спокойно плаванье пережить. А может, от природы, в них морская болезнь заложена, всяко бывает, вот и кружится голова у мелких, и мутит от перспективы водной поверхности.

– Хорошо, что это были черные муравьи, – говорили со знанием дела товарищи Булочки, глядя на то, как он, пританцовывая, держась за очевидные места, ходит вокруг лужи, и для солидности качали головой, – А вот если бы были красные, совсем бы не поздоровилось тебе, красные гораздо больней кусают.

Или вот еще считалочка:

Привлекательность этой считалочки состояла в том, что не каждый знал ее до конца, и если ты брался считать, то мог остановить считалочку на удобном тебе месте, и, по сути, выбрать водящего, поэтому такое ценное знание давало определенные преимущества перед остальными участниками игры.

Была в обиходе еще классическая, которую знали все:

Но Булочка ее как раз поэтому почти не использовал.

Речушка. Не речка. Не река. Речушка, за журчание, или потому что журчит, речушка. Или так – речушка журчит, и если московский аналог имел известное всем название за свой запах, то эта имела название за свою глубину, и попросту звалась Мелкашкой. Речушка Мелкашка журчит. Было ли это официальное название реки, или очередное прозвище, данное ей детворой, не известно. Но была она и правда мелкая, и тоже с пиявками. Последние были хорошо заметны на перекатах, и извивались, уносимые течением, такие красные, (в Москве были черные), в общем, пиявки как пиявки. Красных боялись только больше, мол, красные потому что. И действительно, если черные казались спокойными, неторопливыми лентами, то эти были активные, неслись по течению, и казалось, на ходу норовили впиться в тебя, но ты ловкай, ты ногу быстро убираешь, и летит она себе милая дальше, в даль загадочную, и если продлить эту даль, да сесть на плот пенопластовый, из листов друг на друга уложенных плот, да оттолкнуться клюшкой хоккейной, но сломанной, новой жалко, и поплыть по направлению, то можно при старании и в речку побольше, а там и в Москва-реку недолго, а там Ока, а дальше Волга, и вот уже бьется о берег волна Каспия, вот уже шуршит под ногами морской песок, и люди в неведомых цветных одеждах несут плакаты с твоим именем. И ты загорелый, довольный, опираясь на клюшку, точнее на палку с надписью «Хоккей», приветствуешь их своей довольной физиономией. Если не свернешь по пути в Волго-Дон, если не придашь веслами ускорения своему судну, да оттолкнувшись посильней, не обретешь вдруг берегов Дона, а по нему в Азов, эх, все равно до Черного не добраться, не потянет пенопласт многослойный Азовского моря, водоизмещением не потянет. Хватит и до Каспия.

И любили на эту речку пионервожатые водить детвору типа купаться. Очень удобно, никто не утонет по известной причине, поэтому ответственности никакой, и можно расслабиться и позагорать. А на процедуру эту, то есть загорание, или как говорил Лешка Чугунков, секс для нищих, следует обратить особое внимание, и Булочка его обращал, правда, похоже, один в отряде. Хотя, что такое этот секс, было ему неведомо, но что-то подобное при виде загорающих вожатых, ему казалось, он ощущал. Именно секс, то есть непонятно что, но похожее на все происходящее. Нищие, правда, не окружали их заботливым вниманием, да и не было нищих никаких в радиусе сотен километров, да и те в кино, наверное.

А все дело в том, что вожатые как-то странно носили свои купальные костюмы, купальники то есть раздельные, а вожатые были девушками, и, наверное, симпатичными, но лиц Булочка не помнил, а помнил как раз то, что открывали его юному взору подвернутые со всех сторон трусы и бюстгальтеры воспитателей. Для солнечной инсоляции они это делали, очевидно, не иначе, и чем больше отвернешь, тем больше тела своего волшебного лучам откроешь, и не только лучам. И вдруг выглянет ложбина какая нежным пухом покрытая волнительная, или объем какой лишней покажется из под материала цветастого, на веревочках не всегда крепко висящий. Очень это его интересовало…

Похожее волнение ему пришлось уже испытывать как-то раз, когда по какой-то причине его вели в бассейн через женскую раздевалку. То ли записываться к тренеру его вели и не нашлось мужского провожатого, то ли была еще какая-то причина, но вели именно через женскую. Булочка никогда не любил донашивать за старшей двоюродной сестрой ничего, считая это презрительно девчачьим, особенно белые трусы ее, он все мечтал о черных, шортиками, но удел младшего таков, донашивать иногда, но терпеть он их не мог, потому что ни на секунду не сомневался, что на девочку он не похож и идти через женскую раздевалку глупо, очень глупо, но интересно, ужасно интересно….И как глупые провожатые не отворачивали головы его в сторону, противоположную шкафчикам, зеркала на стене оппозитной показывали мельком все самое интересное, что нужно было увидеть.

Куба

А еще был у Булочки в лагере закадычный друг, Лешка Чугунков. Лешка как Лешка, Чугунков, как Чугунков. Как-то вечером Лешка подозвал его к окну, и, протянув руку куда-то в сгущающиеся сумерки, произнес:

– Смотри, Куба далека.., Куба далека.., Куба рядом…

Мальчик долго всматривался в горизонт по направлению руки своего друга и представлял себе неведомую страну, этакую Кубу, где ведут неравный бой революционеры за счастье трудового народа. Но почему она, то рядом, то далека, Булочка так и не понял, но эти слова из популярной тогда песни в сочетании со странным жестом его лучшего друга, навсегда запечатлелись в его памяти.

Лешка, как и Булочка, был старожил пионерского лагеря, насколько можно быть старожилом в восемь лет. И хоть они вместе начинали, выглядел старожильней. Может, у Лешки были старые жилы, старее, чем у Булочки. А может от того, что складывалось впечатление, что Лешка сторожит чего-то все время. То ли лагерь, как не приедешь в него, он уже тут как тут. Я, дескать, уже вас жду. Вторую смену наматываю, а вы где. Все в городе, или учитесь. Но, так, или иначе, а они вдвоем начинали еще с выездов на дачу, этакого уменьшенного прототипа пионерлагеря, только для совсем маленьких. Дача тоже была от фабрики, и находилась за решетчатым металлическим забором «Радуги». У этого забора очень часто толпились меленькие дети, чумазые и сопливые, и с интересом наблюдали за «взрослой» жизнью, которая ждала их впереди, мечтали скорее вырасти и попасть по другую сторону, некоторые, правда, не совсем сознательные, мечтали попасть домой к родителям – привели раз такого в палату, в постель положили спать днем, как всех. Тихий час и все тут. Спи. Да и хорошо спиться днем. Это Булочка потом понял, уже в более старшем возрасте. А пока в тихий час любил лежать у окна, у него кровать всегда у окна была, он же старожил. Первым из автобуса выскакивал, и в корпус. Пока все осмотрятся на новом месте, пока чемоданы разберут свои, а он уже кровать занял у окна. Бывало, правда, находились охотники на чужое добро. Ну, это они зря. У охотников еще не было опыта, и стажа тоже не было, и старых жил. По неопытности, можно сказать, так и простить можно, конечно. И объяснить пытались. И словами тоже иногда. У окна оно же как, лежишь себе, на небо смотришь. А по нему облака разные. Плывут, форму меняют, превращаются, то в зверя диковинового, то в предмет обычный, или самолеты – летит он себе, а в нем люди, тоже куда-то летят. Кто к бабушке своей, а кто на море может быть. А за самолетом хвост тянется белый. И долго потом в небе висит. И думаешь, может, это из него облака получаются. Они тоже белые. Хорошо у окна. Так и пролежишь весь тихий час.

А новенького привели, он вроде поныл и заснул. А потом пора вставать, он лежит себе, только глазами хлопает, да одеяло на себя тянет. Ему мол, пойдем, полдник пропустишь. А он, знай свое, глаза пучит и одеяло не отпускает. Сняли с него одеяло, не голодным же оставлять, да лучше бы не снимали. Бедняга, как мучился, и стыдно, особенно перед девочками. Большой уже, а попроситься не мог. Делов-то, а теперь как, ему и вещи-то не принесли сменные, и откуда он. Отдал свои Булочка, колготки были у него в шкафчике, да шорты нашлись. Великоваты, но ничего, жить можно. Печенье с киселем не пропустили. А он все равно, домой хочу и все. Губы синие, сам тощий, голосок тоненький, ему бы каши манной, да с добавкой, да на харчах дачных отсидеться, да песню спеть, как поймали сорок щук. Зачем столько, не понятно, много ведь, сорок, не съесть. Но поймали, так поймали. А он все равно, домой хочу и все. Конечно, после такого, когда тобой вся палата пропахла, да проветрят, ничего, и хлоркой помоют опять же, а он не понимает.

Бывали такие дети, случалось. Как не бывать, вы сами попробуйте, если с рождения по музыкалкам и теннисам, а потом вдруг раз, и в ПээЛ. И маму звать начнешь, и бабушку вспомнишь, и даже отчество ее, Драздрапермовна, сразу выговаривать начнешь, лишь только пришла бы она, приняла на руки вытянутые, прижала к плоской и успокоила покачиванием тихим. Но где там, кричи не кричи, только эти, в трусах синих обступят тебя, и головами покачают… не понимают… ни Булочка, ни Лешка Чугунков.

А Булочка с Лешкой все равно дружили с ними, что поделаешь. Но объяснить им, что самая ценная штука, ценнее всех гоночных машинок и танчиков, пап милиционеров и мам шеф-поваров – это возможность остаться в пионерском лагере на пересменок – так и не смогли, а может, не очень и старались, он один ведь такой, пересменок, может на всех и не хватить.

Ха-ха, пересменок!

И пусть смеются остальные засранцы, пусть смеются, не постичь им этого….

Ну да! Проснулся утром, но не от звука знакомого, под одеялом теплым потянулся – не слышно все равно надсадные старания музыканта духового, глаза открыл, головой повертел – пуста палата. На кровати привстал, затылок озабоченно пятерной за синяком потер – куда все подевались? Подумал, подумал, и на цыпочках за дверь – может, «Зарницу» проспал! так замотался, что и не предупредили тебя, не нашли, а искали, чтоб разведчиком назначить, или еще лучше – диверсантом, торопиться надо, как без тебя начнут? совсем совесть потеряли, что ли! Голову в щель просунул, а нет никого! Тело тогда остальное за головой протащил и на террасу деревянную, под тобой неслышно прогнувшуюся скрипом сосновым, ногу босую поставил, сквозь толщу подошвы почувствовав шелест масляной краски облезлой, и шляпку гвоздя, холодящую путь твой.

– Где все?

Воздух, непривычно прозрачный, вдруг проявил, доселе незримых, детали, резьбой деревянной клуба фронтоны, украшавших, и ласточек, стрекозами ставших, черно-белоконтрастными… рассекавших, пыль над дорогой, еще хранящей, ног беспокойных топот и гогот уставший, их больше не золотила своими боками осевшая пыль.

– Где все? Я больше не буду! Меня позабыли!

Но память вернется, вернется и друг твой, с улыбкой протянет тебе хлеба краюху – столовские встали, еду кочегарят – а где остальные? Не помнишь уже? Вчера на зеленых, нет, точно, на желтых, мы их провожали, а ты больше всех, кудрявой на память писал темно-синим, по галстуку красному почерком ровным, что мол – тебя не забуду, и скоро приеду, ты только не смейся, и письма пиши, до тети, до Маши, с приветом от Кати, а может, от Гали, скорее, от Нади; а точно, с кудрями та Оля была? с кудрями брюнетка, а я по блондинкам! сам, что ли не помнишь, ведь я же грузин!

– Как здорово, Леха, что ты это! Чего будем делать со всем этим богачеством?

Булочка с террасы обвел взглядом весь лагерный инвентарь, останавливаясь на более недоступных в привычное время предметах – флагштоке с привязанным флагом и деревянной трибуне начальника. И немного приуныл.

Делать с этим богачеством ничего не хотелось, особенно, если оно, кроме тебя, никому сейчас не нужно. Это уже и не богачество вовсе. Так, недоразумение только. Истинные ценности надо искать, вечные. На речку надо, срочно на речку. С разбегу, по склону крутому, на ходу все с себя – хорошо!