Волчья дорога. История времен тридцатилетней войны

1—1

Новость

Осеннее серое небо озарялось огнями – трепещущими разноцветными огнями праздничного фейерверка. Забытое за долгих тридцать лет зрелище – люди по привычке ещё вжимали голову в плечи, думая, что летит бомба. Но в небе плыла россыпь ярких, многоцветных огней. С островерхих колоколен церквей – святого Витта, святого Вацлава и прочих, которыми город в давние времена пытался дотянуться до неба, несся полузабытый за тридцать лет войны торжественный звон – Te Deum Laudaum. «Тебе Бога хвалим». Горожанам было за что. Мирный конгресс, беспрерывно заседавший девять лет подряд, подписал, наконец, последнюю бумагу. Война закончилась. Наступил мир.

Солдаты имперской армии – и шведские драгуны на другом берегу реки – ещё копали окопы. По привычке и чтобы вода не затопила вытертую ткань лагерных палаток.

– Мир… Кто-нибудь знает, что это такое? – спросила высокая женщина, закутанная на пронзительном осеннем ветру в добротный солдатский плащ с аккуратно споротыми гербами. Спросила растерянно, не зная кого, подняв глаза в низкое серое небо. Небо не ответило – должно быть, у него были другие дела. Лишь накидка соскользнула прочь с её головы, рассыпались по плечам длинные светлые волосы. Лагерь вокруг молчал.

Город вдали бил во все колокола, созывая жителей на благодарственную молитву.

– Что это за мир такой? Кто-нибудь знает? – прошептала она ещё раз, оглядывая лагерь.

Кто-то ответил. Из-за спины и с опаской. Женщину в плаще без гербов звали Магдой, она была солдатской женой и бессменным капитаном отдельного капральства ротных kampfrau. Рука у неё была тяжёлая.

– А так. Мир – это когда войны нету. Ни войны, ни солдат, ни армий.

– Это как? – прошептала она, но неведомый доброхот исчез. Магда рванулась к офицерским палаткам – разбираться. Навстречу как раз шел капитан её роты – высокий широкоскулый офицер в плаще и потрепанной шляпе. Его Магда и спросила. Как у нее водится – в лоб, бесцеремонно ухватив за поблекший офицерский шарф. Капитан почесал затылок, припомнил читанные в детстве книги и разъяснил. Когда он родился, война уже шла вовсю, и знания на эту тему у него были сугубо теоретические.

– И как тогда жить прикажете? – прошептала солдатская жена, с трудом сдерживая слезы. Магда и эта война были ровесницами. И почти подругами, как шутила иногда, отмахиваясь от мужа, временами выговаривавшего ей за излишнюю бесшабашность. Теперь война кончилась, а она… и что будет дальше? На этой мысли она окончательно разрыдалась. Сзади неслышно подошел Ганс Флайберг, солдат роты Лесли, ее муж – горбоносый, высокий, вечно хмурый человек с головы до ног рыжий от осенней грязи. Подошел, ласково обнял и повел прочь. Его руки осторожно придерживали жену за плечи, а холодные серые глаза – глаза лучшего стрелка роты – смотрели, прищурившись, ища взглядом, кого бы убить.

– Вы уж придумайте что-нибудь… – прошептала она еще раз.

Муж пообещал:

– Обязательно.

Сдвинул на лоб широкополую шляпу, огляделся, почесал затылок. Прошептал, едва шевеля губами, привычную фразу: «Езус-Мария, покарай еретиков». Помогло слабо. Как и прочие молитвы, накрепко заученные солдатом, эта помогала стоять под пулями и брать прицел, но не думать.

А думать… в голову Гансу ничего хорошего не приходило. Все мысли крутились вокруг проверенной жизнью идеи: «Раз жена плачет – надо кого-то пристрелить». Насчет «пристрелить» хмурый мушкетёр колебался редко, но вот кого? По уму выходило, что их величество императора Фердинанда. И не теперешнего, а прошлого, при котором началась вся эта заваруха. Но Ганс ещё не родился тогда. Да и вообще – одного короля он уже когда-то пристрелил. Помогло слабо. «Езус-Мария, покарай еретиков», – прошептал стрелок еще раз, потер лоб, успокоил жену и пошел искать ротного мастер-сержанта. Человек тот был опытный, знающий, может, подскажет что.

Ротный мастер-сержант герр Пауль Мюллер нашёлся почти сразу. Сидел себе в центре лагеря на брошенной бочке, что-то считал и то и дело чиркал карандашом в записной книжке. И он, и его книжка давно были армейской легендой. Невысокий, почти квадратный, заросший до глаз бородой дядька – ему было уже за пять десятков, но стариком его называли только те, кому жить не хотелось.

– Штальзунд, осада. Сколько мы там просидели? – бормотал старый волк, мусоля карандашный огрызок, – три, пять месяцев? Не помню уже. Ладно, три пишем, плюс земляные. Потом Люцерн и Регентсбург… Регенсбург этот чертов кому писать? Не помню…

Сержант прошел войну от самого первого выстрела, успел повоевать на всех сторонах и под всеми знаменами. И жив до сих пор, в отличие от некоторых.

– Берзах, месяц… —

– Ничего, что нас там разбили? Привет, сардж, – окликнул его Ганс, неслышно подойдя со спины.

– Какая разница. Привет, не мешай, – отмахнулся тот, подсчитал итог на пальцах, размашисто вывел цифру под чертой и длинно, забористо выругался. Было от чего. Их Величество Фердинанд, император Священной Римской Империи, король Римский, Богемский, Венгерский, эрцгерцог Австрии, Каринтии и прочих германских земель был должен сержанту за десять лет беспорочной службы. Их Величество Кристина, божьей милостью королева Швеции, герцогиня Финляндии, Лапландии и прочая, прочая, прочая – за пять лет и десять месяцев. Их величества… Проще будет сказать, кто из коронованных владык не числился в книжке у старого вояки. Таких было всего два: во владения Великого Турка роту ещё не заносило, а царь Московский одну деликатную работу оплатил точно и в срок, чему сержант до сих пор удивлялся. Теперь же… если хоть один из королей выдаст причитавшееся… Или хотя бы половину, сержант – богатый человек. Ну, хватит на таверну на перекрестке. Вот только таких чудес, как выданное жалование, на этой войне ещё не видали. А уж в мирное время – и подавно.

Где-то далеко, в просторных, украшенных колоннами, капителями и резными портиками дворцах Вены, Стокгольма, Амстердама и Мадрида, в светлых парадных залах с картинами на душеспасительные сюжеты на стенах – посреди всего этого царственного великолепия короли, канцлеры, министры и секретари воюющих стран вели те же подсчеты. И описывали ситуацию теми же, что и старый солдат, словами. Конечно, с поправкой на куртуазную латынь. В государственной казне у всех уже-не-воюющих держав давно уже мышь повесилась. Французский коллега кардинал Мазарини неудачно поднял налоги, поругался со своими добрыми парижанами и теперь стремительно удирал от них на чужом коне в сторону ближайшей границы. Кое-кто ему сейчас тихо завидовал: а что, у человека других бед, кроме возможной петли, не было.

Сержант почесал бороду, посмотрел ещё раз на книжку, потом на поникший под низким свинцовым небом лагерь, на всполох фейерверка над городом, хмыкнул и пробормотал под нос: «Помяните мое слово, добром это все не кончится».

– А ты помнишь времена до войны? – спросил Ганс. Щека у сержанта коротко дернулась.

– Забыл. Давно было, – отрезал он.

С городских стен брызнула искры в небо очередная шутиха. Сержант опять усмехнулся – криво, одними губами – и сказал:

– Ладно, пошли капитана поищем. Не видел его?

– У себя, – неспешно ответил стрелок.

1—2

Пополнение

– Капитан Лесли? Наконец-то я Вас нашел! – голос из-за спины был столь бодр и жизнерадостен, что Яков чуть не попросил незнакомца потерять его обратно.

Впрочем, капитан прибил это желание на месте, обернулся и, как мог вежливо, поздоровался с окликнувшим его человеком.

Тот был совсем молодой, высокий, еще полный юношеской угловатости. И лучился такой жизнерадостной улыбкой, что капитану стало не по себе.

– С кем имею честь? – спросил Яков, рассматривая незнакомца. Высокий, с черными, упорно сопротивляющимися расческе волосами. Простое, круглое лицо со сверкавшими неподдельной радостью глазами. Изрядно потрепанный в пути долгополый серый камзол – похож на тот, что носят благородные господа, но сукно домотканное. И шпага на боку. «Странно, для пехотной – слишком длинная, для кавалерии – слишком короткая». Впрочем, на коллегу капитана юноша был никак не похож. Пока Яков довольно невежливо рассматривал незнакомца, тот заливался соловьем:

– Знаете, капитан, а я Вас уже целый год ищу. Вначале в Саксонии…

«Откуда мы вовремя унесли ноги», – додумал про себя капитан, внимательно слушая незнакомца.

– … Потом мне сказали, что вы стоите в северной Баварии – знаете, в чёрном лесу.

«Это над парнем кто-то подшутил и довольно гнусно. Я бы в тот лес за всё золото мира не сунулся»

– …Тамошние крестьяне удивительно недружелюбны…

«Настолько, что все армии обходят тот лес десятой дорогой».

– …И, наконец, нашёл Вас здесь, – почему-то парень искренне этому радовался.

– Очень рад, но с кем имею честь?

– Ой, извините, я не представился, – лицо у парня сменилось с радостного на огорчённое, – барон фон Ринген унд Лаис, – а дальше пару ничего не говорящих капитану названий, – ну, то есть сын барона. У меня…

Тут парень начал рыться по карманам и складкам одежды – долго, судорожно. Выражение лица пару раз прыгало от радости к отчаянию и обратно, по мере того, как очередной карман оказывался пуст. Капитан тем временем еще раз оглядел собеседника:

«Может быть, и настоящий барон. Со старой грудой камней, издалека похожей на замок, славным предком, ходившим еще в крестовые походы, и без гроша за душой. Я и сам такой».

Тут, наконец, был найден и торжественно извлечён на свет божий запечатанный конверт.

– Вот, пожалуйста.

Капитан внимательно рассмотрел печать, пощупал бумагу – венецианская, белая, очень дорогая. Осторожно вскрыл. На бумаге четким бисерным почерком было аккуратно написано:

«Их Светлость, графиня Амалия фон… передает капитану привет и просьбу не забывать бедную вдову…»

Ничего себе. Эта бедная вдова наводила ужас на всех, включая их величество императора. Госпожа теща верховного главнокомандующего – главнокомандующие, правда, менялись, а неофициальный титул графиня держала цепко. Говорили что, в лагерях у костров про неё говорили много чего, шёпотом и оглядываясь. Якову хватало и того, что видел сам. С графиней они уже встречались пару раз. Первая встреча стоила Якову пол-роты убитыми и двух седых прядей в голове. Вторая, совсем случайная, заставила одного имперского князя сильно пожалеть насчёт измены кайзеру. А заодно и насчёт не выданного роте жалования.

Глаза капитана пробежали по тексту дальше:

«И просит оказать протекцию и предоставить место в роте многообещающему юноше из хорошей семьи…»

– Вы уверены, что это мне? С таким письмом Вас примут в любой из гвардейских полков в Вене. Да и худшего времени для поступления в армию, чем сейчас, не придумаешь. Сейчас мир, карьеры не сделаешь.

На лице у парня отразилось такое отчаянье, что капитан мгновенно передумал. Мало ли какие у человека обстоятельства. В любом случае, отказывать подателю такого письма себе дороже.

– Добро пожаловать в ряды… юнкер.

Паренёк просиял и вытянулся в струнку:

– Почту за честь…

Подошедшие на шум Мастер-сержант с Гансом старательно спрятали улыбки за широкой капитанской спиной.

Капитан сдал молодое пополнение им с рук на руки и пошел к полковнику – выяснять, на каком они свете. Впрочем, в этот день ничего нового не узнал. Полковник О`Рейли старательно лечил тоску «настоящим ирландским» виски, который его орлы гнали из ружейных стволов, в штабах тоже ничего серьезного, кроме «ждать указаний» не сказали. Зато встретил старого приятеля – Свена, теперь премьер-майора шведской армии. Когда-то они с Лесли вместе начинали службу в одном полку под знаменами шведского Густава-Адольфа. Потом Свен попал в госпиталь, а Яков… А Яков в итоге оказался на другой стороне, под черными орлами империи. Поболтали, вспомнили старых знакомых, договорились на завтра – встретится да раздавить бутылку-другую. Но на завтра Свена принесли мертвым из ближайшего леса. Первые дни мира оказались на редкость кровавыми.

1—3

Мир

Крестьяне окрестных деревень отпраздновали приход мира обстоятельно, с выдумкой. Развесив по разлапистым лесным елкам императорских сборщиков контрибуции. Они поспешили: конгресс подписал мир и, с чувством выполненного долга, разъехался. Сизифов труд по роспуску армий и поиску денег на выплату жалования достался какой-то специальной комиссии. Которая соберется. Когда-нибудь.

«Вот как смелых найдут, так и соберется», – думал капитан, слушая в штабе генеральские разглагольствования.

А пока по-прежнему: войны уже нет, контрибуции, постой и прочие военные невзгоды еще есть, а армиям велено стоять под ружьём да ждать. У моря погоды, наверное.

Первым, что Яков услышал, вернувшись в роту, был бодрый сержантский рык – ветеран натаскивал молодое поколение.

– Кто наш враг?

– Французы, шведы и еретики, герр Обервахтмайстер, – отвечал свежепринятый юнкер, полным энтузиазма голосом. Капитан усмехнулся.

– Во-первых, рота у нас наполовину островная, так что не вахтмейстер, а мастер-сержант. А во вторых, ответ неправильный. Французы и Шведы – это противник. Достойный и уважения к себе требующий. Еретики – добыча. А вот кавалерия – это враг, – тут старый волк попал на свою любимую тему и долго разглагольствовал об отдельных, слишком много о себе думающих любителях лошадок с грязными голенищами. Потом перешёл на честь главнейшего из всех родов войск – непобедимой и легендарной имперской пехоты. И о необходимости эту честь защищать и поддерживать. Методом немедленного закапывания всех, кто… Молодое поколение перенимало опыт – внимательно, чуть не с раскрытым ртом. Капитан подумал, что при таких инструкторах парня прибьют ещё до заката, вмешался и напомнил, что дуэли в армии запрещены.

– А как же…

– Просто. Первым не задирайся, насмешек не спускай, бей сразу. И чтобы трупов мне не было.

– Это как? – недоумение у парня было таким искренним…

– Пойдёмте, юноша, покажу.

****

Удар, выпад, ещё один. Укромное место на берегу реки за оградой лагеря давно облюбовали любители нарушать указы. Теперь и капитан обосновался тут, третий час со шпагой в руке гоняя пополнение. Всё равно полковник просил сидеть тихо и на глаза начальству не попадаться. На очередном выпаде юнкер пропустил весьма болезненный – не для шкуры, а для самолюбия – укол, глухо зарычал, сверкнул глазами и кинулся в очередную атаку. Совершенно безумную, на опытный капитанский взгляд. Яков чуть повернулся, в последний момент пропустил юношу мимо себя и сделал короткий, неуловимый выпад. По идее клинок должен был несильно, но обидно шлёпнуть юнца по затылку плашмя. По идее – но сталь просвистела мимо, парень сумел с глухим рычанием уйти в перекат, развернулся и встал в позицию. Раздался одобрительный свист: с пикета в недалёком лесу скучающие часовые следили за учебной схваткой. Лесли бросил шпагу в ножны, улыбнулся и сказал:

– Хорошо, юноша.

Парень еле переводил дух. Его чёрные волосы упрямо торчали во все стороны

Во всяком случае, сразу парня не убьют. Школа у него есть, а горячность уйдёт с летами. Если у него будут эти лета. Серое нахмуренное небо ничего подобного не обещало.

В лагере глухо забил барабан.

– Обед, юнкер. Хватит на сегодня.

К лагерю вверх по склону вела извилистая, раскисшая от дождей тропинка.

– Скажите, капитан, а… – юноша споткнулся о корень, покачнулся, но устоял на ногах. – А кто в армии лучший…

– Лучший боец? – Яков усмехнулся. – Если на шпагах – то какой-нибудь аристократ голубых кровей при штабе командующего. Аристократам делать нечего, вот они и тренируются, учителей нанимают. А если просто так – то крестьянин с косой, когда поймает тебя на своём огороде.

На обед компания собралась в капитанской палатке: капитан, мастер-сержант, прапорщик Лоренцо – грустный и с исцарапанной мордой, стрелок Ганс, на правах исполняющего обязанности лейтенанта, Магда, присвоившая себе функции кашевара. Ну и новый юнкер, судорожно пытавшийся наесться кашей армейской обыкновенной. Магда, со всем её искусством, с трудом превратила её в съедобную. Едва-едва. Ветераны хмыкали, смотря на мучения молодого поколения.

– Привыкай, парень. Бывает и хуже.

– Да уж, окрестности армия подмела, как метлой, – бурчал мастер-сержант, работая челюстями. – На зимние квартиры пора. Ещё месяц на одном месте, и голодать будем.

А после обеда юнкер пропал. Вроде бы только что торчал здесь с удивлённым видом – и нет его. Явился через пару часов – взъерошенный, лохматый, но с улыбкой до ушей. Отловил Магду, протянул пару куриц и, отчаянно робея, попросил приготовить.

Как бы случайно проходивший мимо мастер-сержант оскалился до ушей и одобрительно хмыкнул:

– Ну ты даёшь, парень. А я уж думал, наши всю округу подмели. Прям Рейнеке-лис какой-то.

И тут парень резко, на каблуках, развернулся к сержанту. Его рука метнулась к эфесу шпаги, глаза сверкнули неподдельной яростью.

– Я вам не лис… – голос его напоминал глухое звериное рычание.

«Чего это он», – проходивший мимо капитан рванулся наперехват: юнкер явно намеревался опробовать капитанскую науку на его же сержанте. На его же единственном, неповторимом и совершенно незаменимом мастер-сержанте. Рванулся, но не успел: сардж с шутливой усмешкой поднял руки, улыбнулся и сказал:

– Ну хорошо, парень. Хорошо. Не лис так не лис… Рейнеке-не-Лис. – Окружающие добродушно хохотнули. Странная вспышка прошла, парень тряхнул головой, отпустил шпагу и засмеялся вместе со всеми.

Так и стал парень в роте «не-Лисом». Или «Рейнеке не-Лисом» – кличка к юнкеру приклеилась намертво. По лагерю то и дело слышалось: «Рейнеке, сегодня твоя очередь в караул» и так далее. Не-Лис освоился, стоял со всеми в караулах, осваивал хитрую науку прятаться от капитана, когда тот искал добровольцев поработать за писаря, бегал вместе с итальянцем Лоренцо в город. Даже пару дуэлей устроил, несмотря на строгий запрет. И куриц притаскивал ежедневно. Сержант, воспринявший это как вызов своему умению ставить караулы так, чтобы ни одна мышь не проскочила, пару дней гонял своих орлов в хвост и в гриву. Орлы клялись и божились, что мимо них мышь не проскакивала. А курицы были вкусные. В конце-концов, сержант плюнул, почесал бороду и пошел объяснять Рейнеке, что с начальством надо делиться. Объяснения были восприняты как должное, что несколько примирило старого вояку с вопиющим нарушением дисциплины. Так прошла пара недель. Капитан мотался то в штаб, то в город: выбивал жалование, зимнюю одежду, новости, приказы – хоть что-нибудь. Лужи по утру уже серебрились жалобно хрустевшим под сапогами ледком – шла зима, а ясности все не было. Полковник О`Рейли запил, заскучал и в конце-концов уволился из армии, заявив всем, что континент его достал, и он едет домой – в родную Дрогеду, в Ирландию. Розы выращивать. Его закадычный приятель и подполковник Джон Смит тоже остался один, плюнул и завербовался домой, в Англию – воевать за какой-то парламент. В островных делах Лесли мало что понимал, но от души помолился, чтобы друзья-приятели больше не встретились. Или хотя бы встретились на одной стороне. По лагерю шныряли какие-то подозрительные люди в штатских плащах, садились у костров, шептали прокуренными голосами заманчивые вещи. Один такой нарисовался в роте, присел к огоньку, заговорил вкрадчиво: «Не заскучали ли, господа?» Господин предлагал сбежать – во Фландрию, на испанскую службу. Там ещё воевали. «…Четыре талера, господа. И оплата регулярно, каждый месяц».

– Вот только месяцы там без команды из Мадрида не наступают, – хмыкнул мастер-сержант и показал Якову письмо от старого приятеля на испанской службе. Письмо, в шутку, было помечено пятьсот одиннадцатым января… Капитан всё понял правильно, вербовщик очень неудачно поскользнулся и начал обходить роту Лесли стороной.

Наконец, приказы пришли. Армию распускали – на зимние квартиры, поротно. Про жалование по-прежнему молчали, просто выдали бумагу с печатью: рота имеет право вольного постоя в… И послали с богом. Как всегда, как будто никакого мира и не было. Вот только… Вот только местом постоя назначили один хорошо известный роте монастырь, в котором они уже однажды побывали.

– Да, – медленно, с расстановкой проговорил сержант, недоверчиво глядя на штабную бумагу. – Приятно, конечно, когда старые друзья тебя не забывают. Но всё-таки… – тут старый вояка задумался, огладил бороду и задумчиво глянул на серое небо – будто хотел прочитать что-то между тяжёлых дождевых туч.

Капитан мог только согласиться: за всем этим явно виделась чья-то лапа. То есть рука – изящная тонкая рука в надушенной кружевной перчатке. У «бедной вдовы» на роту явно были какие-то свои виды. Конечно, графине Амалии рота раньше оказывала более чем серьёзные услуги в кое-каких делах, о которых лучше не рассказывать к ночи. И, по логике, могла рассчитывать на благодарность. Вот только с благодарностью у аристократов всегда было плохо.

И даже к шведам не сбежишь: война некстати, но окончилась. В конце концов капитан плюнул и положился на бога, судьбу и собственную удачу. Пора было выступать.

1—4

Марш

Тяжело, натужно бил барабан, солдаты, звеня сталью, скрипя кожей ремней и лениво ругаясь, строились в привычные колонны по четыре. Мушкетёры в широких обвисших шляпах с ружьями на плече и дымящимися фитилями вставали в голове и хвосте колонны, пикинёры в тяжёлых сапогах, шлемах и колетах буйволиной кожи с длинными пиками – также привычно в середину. Жалобно скрипели колесами обозные повозки, покрытые шумной толпой солдатских жён, слуг, обозной челяди. Захлопало развёрнутое на холодном осеннем ветру ротное знамя в середине строя – чёрный имперский орел смотрел на людей с полотнища сверху вниз, презрительно, как генерал на толпу новобранцев. Лоренцо, ротный прапорщик, появился в последний момент, из ниоткуда, откозырял капитану рукой на бегу и занял привычное место – у древка знамени. Губы маленького итальянца что-то шептали, а глаза смотрели с такой задумчивостью, что капитан даже удивился.

Напоследок Яков оглядел колонну ещё раз – вроде порядок, обернулся – Рейнеке – юнкер торчал, как и приказывали, за капитанской спиной. Вид у паренька был довольно-таки ошарашенный. Взмах руки, барабаны забили частую дробь, и колонна двинулась, стремительно набирая привычный ветеранам темп. Хриплые голоса затянули старый пехотный марш. «Der grimming Tod mit seinen Pferd». «Тот, кто шагал в этом строю до тебя – тоже пел, тот, кто встанет в строй вместо тебя – допоёт за тебя…". Капитан обернулся – юнкер шел рядом с потерянными глазами – немудрящая песня пробрала его до костей. Как Якова в своё время, когда он услышал её в первый раз. Когда… Тут капитан с удивлением понял, что и не помнит уже, сколько лет назад это было. За спиной колонны вспыхнуло рыжее пламя – кто-то бросил напоследок огонь в опустевшие лагерные шалаши.

– Зачем? – прошептал юнкер

– Просто так. По привычке, – ответил ему Яков с грустной усмешкой. – Тридцать лет воевали.

Как будто и не менялось с тех пор ничего – мир там подписали или не мир…

Капитан посмотрел на небо – серые, свинцовые тучи давили вниз, к земле, обещая дождь. Холодный осенний дождь. «Пора бы уж осени закончиться», – подумал Яков и надвинул шляпу глубже на лоб, ожидая с неба противную холодную воду. И вдруг усмехнулся – на ладонь спланировала первая снежинка. Потом ещё и ещё. Припоздавшая в этом, 1648 году, зима шла по следам роты.

****

В первых двух деревнях на пути роту сходу обстреляли – не помогла ни генеральская бумага о праве на постой, ни сержантские таланты к разговорам. Капитан гнал людей вперёд, стремясь поскорее выйти подальше из выморочной долгим стоянием армий округи. Зима им здорово помогла, проморозив и покрыв первым снежком грязь на дорогах. Завеса туч прервалась, рота шла под голубым, кристально-чистым небом, шла, ускоряя и ускоряя шаг. Недоверчивое зимнее солнце смотрело на них с высоты. Капитан в сотый раз мысленно поблагодарил своего полковника, сумевшего перед отъездом проиграть Якову в карты полковой комплект зимней одежды – отставших и обмороженных пока не было. Пока. На ночёвку вставали на поле, оградив палатки от ветра стеной из телег. Солдатские жёны, под прикрытием отдельного капральства мушкетёров собрали в недалеком лесу хворост. Вскоре запылали костры, забулькало в котелках нехитрое походное варево. Сержант расставлял посты, попутно объясняя молодому поколению все тонкости этого дела: