Элегия о гауптвахте, или Сто сорок суток ареста

© Григорий Зарубин, 2025

ISBN 978-5-0068-1490-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все имена, фамилии, отчества, действия, события, – вымышленные.

Элегия – это печальное повествование.

Гауптвахта – специальное помещение (сооружение) или целый комплекс сооружений для содержания под арестом советских военнослужащих, совершивших проступок или даже преступление.

Гауптвахту на жаргоне часто именуют: «губа», «кича». Но мы, как люди воспитанные и образованные, в нашем рассказе так называть её не будем.

Ещё иногда, исключительно в редких случаях, военные допускают слабость – матерятся. Мы же будем стараться не пропускать нецензурные выражения. А в тех самых случаях, когда иным способом выразить яркую мысль невозможно, – напишем, всем известное, слово на букву «Б»: «блин». Это не слово-паразит, а, так сказать, выражение, – от чрезвычайно и бурно нахлынувших эмоций.

***

Целенаправленно не буду указывать род войск, место дислокации части, и даже постараюсь обходить косвенные ориентиры.

Поймите правильно: и страны той уже давно нет, и жили тогда люди, мягко сказать, «неодинаково». Кто-то любит Советский союз, кто-то нет. Кому-то понравилось в той армии служить, кому-то не очень. Кого-то вкусно кормили, добротно обували, одевали; возможно, и научили чему-то полезному, и правильно воспитали. Я не спорю. Повезло. Сам лично видел такие воинские части. Как правило (не утрирую) там служили прекрасные замечательные офицеры. Но мне не повезло…

Итак, дорога в армию.

Ехал я служить в воинскую часть на поезде. Ничего абсолютно, скажу я вам, особенного. Поезд как поезд, вагоны как вагоны. Наверняка, и вы когда-нибудь и куда-нибудь ехали на поезде. Всё то же самое…

Понятное дело, что в плацкарте. Бельё постельное, по объективным и субъективным обстоятельствам, не покупали. Гражданские пассажиры тоже ехали с нами в вагоне. Кстати сказать, они тоже не брали постельное. Проводница этим фактом коммерческим была очень недовольна.

В общем, ехали и ехали себе. Вагон скрипучий кренило на перегонах. Одни открывали окна, дескать, им было душно; другие – закрывали, чтобы сквозняка не было. Кто-то дико храпел, кто-то пакетами шуршал, кто-то и, простите, пукал. Курить ходили в тамбур (тогда ещё можно было), и запах табака разносился густо сквозь весь вагон. Пили водку и чай из стаканов гранёных. Кто-то играл в карты. Кто-то спал, взобравшись на верхние полки. Кто-то выломал дверную ручку в туалете, поэтому приходилось изнутри дверь постоянно чем-нибудь блокировать, или истошно визжать: «занято!!!».

А я, будучи «ботаником», так сказать, интеллигентно, сидя на «боковушке», читал томик прекрасных стихов Северянина, потягивая из фарфоровой чашечки, не менее прекрасный, дедовский крепкий, настоянный на кедровых орешках, самогончик…

– Бухаете, как скоты! – прибегал из другого вагона иногда сопровождающий нас нервный старший лейтенант, – а ну сдать мне немедленно все бутылки!!! Я вам устрою!!! Вот сидит человек, книжку читает! Берите пример!

Я, порядком захмелевший, покачивал головой в такт скрипучему вагону и добродушно ухмылялся. Нос мой раскраснелся неимоверно, очки запотели, стихи на фоне мелькавших ёлочек были восхитительны…

Первый день службы

В те далёкие свои молодые годы выглядел я следующим образом: рост – метр восемьдесят, шатен, два верхних правых зуба накануне удалены, худого телосложения, размер обуви – сорок второй.

Ничего примечательного. Таким и надо быть в армии, – ничем не отличаться от остальных. Иначе могут возникнуть проблемы.

А я носил очки. Это уже плохо. Вдобавок очки оттеняли мой длинный нос – это очень плохо. Нос часто от волнения потел и краснел – это бедствие.

К тому же фамилия моя – Оглоблин, имя – Авксентий, отчество – Харитонович: и это уже настоящая трагедия.

Уж скоромно умолчу о том, что мне нравилось слушать классическую музыку. Это вообще катастрофа…

– Оглоблин?! – в первую же минуту моего пребывания в родной части окликнул меня товарищ прапорщик.

– Я!

– Ты, знаешь ли, я к тебе отношусь, в целом, и пока что, неплохо, – начал «издалека» старшина, – ты скажи мне, как тебя называть, чтобы не обидеть, нечаянно исковеркав твоё имя, но и подходяще, так сказать, сподручнее было б тебя всё же материть?

– Можно Сева.

– Сева?

– Да.

– Это будет тебе не обидно?

– Нет.

– А меня зовут Виктор Сергеевич Мальцев.

– Очень приятно.

– Пошёл ты, Сева, «очень далеко»!

Красивая форма одежды красивого солдата.

В первый же день по прибытии с поезда выдали нам, салагам, форму со склада.

Да, раньше одевали солдат в самой части. А гражданскую одежду официально предлагали или выкинуть или отправить домой в посылке. Наверное, оттого и ехали служить в откровенном тряпье, точно нищие бродяги.

В комплект казённого обмундирования входило, как-то: зелёная пилотка со звёздочкой; ремень солдатский с бляхой со звездой; тонкий брючный ремешок; хлопчатобумажные зелёные «штаны», – или как они там называются, но что-то вроде «галифе». Напишите в комментариях, если кто знает. Такая же «куртка» дореволюционного покроя; сапоги кирзовые; портянки; чёрного цвета и огромного размера трусы. Собственно, весь гардероб.

Выдали также каждому: ложку алюминиевую, фляжку алюминиевую и солдатский котелок алюминиевый из двух отсеков в зелёном чехле.

– А, это самое, а нитки?!

– Товарищ, блин, солдат! Нитки, иголки, подворотнички, – купите в магазине в военторге. Куда вас всех после обеда организованно сводят, блин!

В это время дембеля с радостными злобными лицами уже заглядывали к нам в окна временного расположения со стороны улицы, несмотря на то, что расположили нас на пятом этаже. Каким образом они туда залезли, и за что там держались, – остаётся лично для меня загадкой…

– Эй, салаги! Часы есть у кого-нибудь?! – орали дембеля в щели ветхих ставен, – джинсы есть?! Кроссовки?!

Я открыл узкую форточку…

– Солдат, блин!!! – окликнул тотчас меня офицер, – отойди-ка от окна!!!

У меня и нечего было отдавать-то, я просто хотел помочь солдатам со стороны улицы ненароком не упасть.

– А ну «быстро слазьте и идите куда-нибудь далеко отсюда», скоты, блин!!! – заорал грозным матом на дембелей офицер.

Наглые «персоны» по ту сторону окон быстренько исчезли.

Баня.

Почему я начал излагать свою скромную «солдатскую элегию» с вопросов помывки? Да оттого, что с этого и началось, так сказать, глубокое «погружение» в жестокую солдатскую действительность.

Итак, бани в части не было.

Как-то немного позже возле клуба мы разбирали кирпичи, мусор всякий таскали, откопали какие-то бетонные блоки ненароком…

– Это бассейн, товарищи солдаты! – старшина зло прищурил левый глаз, оглядывая широкую плиту под своей ногой.

– А что с ним случилось, товарищ прапорщик? – хором спросили мы.

– Нету, – очень коротко и резонно заметил старшина.

То ли он был когда-то, этот бассейн, и с ним что-то стряслось; то ли его хотели построить, но ресурсов не хватило: лично я никогда не узнаю.

Если кто знает, пишите в комментариях.

– Товарищ прапорщик, разрешите перекур?!

– Валяйте, – снисходительно разрешил старшина.

Помывка первая.

Однако, на следующее утро, как мы прибыли в часть, нас повели в баню. В баню надо было идти примерно три километра, если по лесной дороге. Вот туда мы и пошли. У нас уже были индивидуальные белые вафельные полотенца. Мыло хозяйственное старшина выдал накануне: кусок на четверых.

– Так, рота, стой! Ать-два! – в начале дороги остановил нас прапорщик, – сняли полотенца, быстро! и спрятали за пазуху!

Мы послушно выполнили приказ. И двинули дальше, в предвкушении увидеть за поворотом в лесной чаще некое красивое, наверняка деревянное сооружение с дымящейся трубой. Где есть парилка, удобный трапик к речке, в холодильниках – квас, на лужайке в мангалах жарится шашлык, а кто захочет, может попытать удачу спиннингом выловить рыбину…

За поворотом мы увидели… в точности такое же, как и до поворота, продолжение хмурого леса. Однако узкая тропинка сворачивала направо прямо к речушке.

Злобная местная речка, – «баня»: была мелкой по колено и чрезвычайно холодной. Старенькая механическая машинка больно выщипывала наши «гражданские» кудри.

Как ни странно, никто не простудился. Наверное, находясь в состоянии стресса, наши организмы попросту не обратили внимания на посинение кожи.

Стриженые под ноль пацаны не узнавали друг друга. «Гы-гы-кали», подтрунивали, пихались. Старшина, судя по его взъерошенным усам, из последних сил сохраняя остатки спокойствия, терпеливо учил правильно наматывать портянки.

Портянки – это такие «тряпочки». Их нужно плотно, без лишних складок, правильно обмотать вокруг голой ступни. При соблюдении инструкции форма портянки внутри сапога не разваливалась. Соответственно, не натирала мозоли. Я, к счастью своему, слушал и смотрел внимательно.

На обратном пути терпение у прапорщика всё ж таки лопнуло, так сказать – «взорванной плотиной чувств и негативных эмоций». И на подходе к части, весьма погрустневшие и изрядно вспотевшие, мы сносно, но уже умели маршировать строевым шагом…

– Рота! Становись! Отставить! Приказ «Отставить» выполняется в три раза быстрее!!! Становись, блин!!! На месте, шагом… упор лёжа принять!!! Скоты, весело им тут, блин!!! Ать-два, ать-два!!! Становись!!! Шагом, марш!!! «Отставить»!!! … упор лёжа принять!!!

Помывка вторая.

Как-то привезли нас на грузовиках в городскую баню.

Баня как баня. В любом провинциальном городке такая есть. Помывочный комплекс обнаружился: серого мышиного цвета, что снаружи, что изнутри; ледяной каменный пол; в помывочной – один тазик на десятерых; из крана лился только кипяток.

Холодной воды почему-то не было.

Я не знаю, отчего так. Пишите в комментариях.

В общем, за четыре часа ожидания помылось процентов от личного состава – ноль… никто так и не помылся.

Зато на улице, в ожидании, бурлили неописуемые страсти! Несознательные солдаты, а проще говоря, и выражаясь сержантским языком: «скоты со свиными рылами» разбежались без разрешения по окрестным продуктовым магазинам. Покупали себе кульки с пряниками и конфетами, и «чавкали» их прямо на улице. Впрочем, и те, кто с разрешения ходил в булочную, – эстетическим поеданием хлеба не отличался.

Я? Что, я. У меня денег не было. Я сидел скромно на скамейке в тени тополя. Читал местную газету, любезно подаренную мне местным старичком—коммунистом. В газете, помимо обличения либералов и местной буржуазии, на последней странице был кроссворд, вдобавок, шахматная задачка…

Помывка третья.

Помывки третьей не было.

То есть, запланированных посещений бань, в том или ином виде, не было. Никогда!

Не знаю, кто, где, и когда мылся. Я лично ходил на речку пока снег не выпал.

Да, вру я вам! Какая речка? Ну, какая, блин, речка?!!! И кто меня туда отпустит?! Да и сам я не очень-то хотел! Быть чистым, – далеко не самая главная проблема у молодого солдата. Вы уж мне поверьте! Впрочем, до наступления зимы, в душ раза четыре я ходил в кочегарку, пока чумазые кочегары меня не отлупили и глумливо не выгнали голышом на улицу…

Покос травы.

Да, есть такое важное дело у людей – косить траву. В сельской местности, таким образом, заготавливают корм животным на зиму. И в городе убирают траву в парках, скверах, газонах. Наверное, – для красоты, я думаю.

В моей части тоже косили траву. Но цель, а в главной степени подход к делу, – совершенно иные.

Начну с «подхода». Для косьбы необходимо, как-то: человек с двумя руками; или конь; или трактор. Крайне необходим режущий инструмент: коса, серп или какая-нибудь механическая косилка. Впрочем, в крайних случаях можно косить и саблей или мачете.

Я уж молчу о том, что нужны вилы, грабли, волокуши, специальная одежда, холодный квас для утоления жажды. Но это, так сказать, вообще не существенные артефакты.

В армии из всего вышеперечисленного было в наличии исключительно только неуёмное горячее желание командиров найти субботнее развлечение для личного состава…

– Так, товарищи солдаты, косим всю эту траву вдоль забора!

– Товарищ прапорщик! Разрешите обратиться?!

– Да, Мохов, чего надо тебе?

– А чем косить?!

– Ты – дебил?! Мохов!

– Никак нет.

– Так смотри, блин, как твой товарищ Оглоблин делает!

– Так он её, эту траву, с корнем выкапывает!

– Значит, и ты так делай! Пользуйся, так сказать, – чужим интеллектом.

– Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?!

– Мохов, блин! Чего тебе ещё от меня надо?!

– А где лопату взять можно?

– Мохов, скот ты, «сексуально озабоченный»!!! ты издеваешься?!!! Оглоблин – ко мне!

– Товарищ прапорщик, по ваш…

– Боец! – перебил меня Мальцев, – ты где лопату брал?!

– У меня нет лопаты, – я даже показал пустые грязные ладони.

– А чем ты траву выкапываешь?!

– Руками…

– А почему ты у меня не спрашиваешь, где, например, брать шанцевый инструмент?!

– Честно, товарищ прапорщик?

– Честно, честно, Оглоблин!

– Я думаю, что было бы это действие непродуманным с моей стороны проступком с неопределёнными печальными последствиями для меня.

– Молодец, Оглоблин! Помой-ка где-нибудь свои ручонки. На тебе денежку. Кладу в твой карман. Сбегай в киоск. И купи мне и себе по стаканчику мороженого. Так, Мохов! Упор лёжа принять!!! Раз – два, раз – два…

Отсидка на гауптвахте – первая

Первый раз в своей никчёмной солдатской жизни, буквально на первом месяце службы, водворён я на гауптвахту был в солнечный июльский жаркий денёк; где-то после обеда. Отчего так помню хорошо? Такое событие не забывается никогда.

Как глубокий шрам на лице. Обычно не обращаешь внимания на физический дефект, свыкнувшись жить с ним. Но, время от времени, да и вспомнишь, к примеру, бреясь и смотрясь в зеркало.

Попал я туда за дело. Оправдываться не буду. Самовольно оставил воинскую часть.

Дело в том, что от центрального КПП с распахнутыми зелёными железными воротами до гражданского ларька было метров десять не больше. Буквально через однополосную автомобильную дорогу; ну плюс газон метра два-три.

Офицеры, конечно, как воспитанные и дисциплинированные люди, шли на службу или домой через специальный пешеходный проход возле будки с часовым. А солдаты шмыгали как раз через эти самые открытые ворота.

Да понятно, совершенно понятно, что какой-нибудь «скот» вроде меня мог бы спокойно перелезть невысокое ограждение – в любом месте по периметру. В метрах ста за зданием госпиталя вообще никакого забора не было.

И в самом-то киоске ничего путного не продавалось. Даже сигарет не купишь, оттого что во всей стране в то время с куревом было плохо. Да и денег у меня не было ни копейки. Впрочем, я и не курил и не сильно употреблял спиртного. А до женского пола, уж поверьте, солдату на первом месяце службы и мысль не придёт. Два желания заветных только есть: поспать, свернувшись где-нибудь калачиком, да пожрать чего-нибудь!

Чего я там околачивался? Если б и было что-то дельное и важное – буквально рядом, в бетонной плите ограждения, наличествовала для этих целей вполне сносная дыра.

В общем: все ходили, нарушали, а пойман был именно я.

Злобный майор этак ловко прихватил меня за шиворот…

Если бы он хотя б спросил, зачем и куда я иду…

***

– Ну, и куда ж это ты, «родненький», собрался?! – попался я однажды на глаза ехидному усатому с шикарными бакенбардами капитану.

– Товарищ капитан, здравия желаю! Отправлен посыльным к товарищу прапорщику!

– Чого кажеш? – спросил он с сильным акцентом, выдававшего исконного белоруса.

– Отправлен посыльным к прапорщику. Передать, что он заступает дежурным.

– Що у него телефону немае?! Лапшу мне на уши…

– Никак да. Нет!

***

В общем, отмазался я бы как-нибудь, наверное…

Но этот товарищ майор не спросил. Думаю, в этом-то и есть, в том числе, большое отличие «капитанов» от «майоров».

***

Я сразу приметил через призму солдатской службы, что «капитаны», «прапорщики» и «старшие прапорщики» – никогда и никуда не торопятся. И им всегда скучно. А что? Наверняка так и есть. Вышестоящая должность пока не светит, до пенсии далековато, и в очередном воинском звании большого-то смысла нет. Поэтому если они и предпринимают какие-то «действия»: марш-броски с рядовым составом, организация побелки казармы, дежурства и т. д. и т.п., то исключительно при крайней необходимости или если это «действие» очень увлекательное и весёлое.

С «майорами» куда как сложнее. Эти всегда торопятся. Всегда активные. Всегда злые, от того, что не поспевают. Вернее, от того, что подчиненные их не поспевают. Они хотят стать подполковниками!

***

Всех же офицеров в части старослужащие солдаты называли: «кадеты». Конечно, за глаза, и в случаях повышенной опасности…

– Атас, «кадеты»!!!

– Через плац не ходи! Там «кадеты».

– «Кадетам» стучать нельзя!

И т. п. и т. д.

К слову, через плац наискосок, чтобы срезать путь, ходить, и правда, было нельзя. Почему офицеров обзывали «кадетами»? если честно, я не знаю. Если вы знаете, пишите в комментариях.

Догадываюсь, что это прозвище не связано никоим образом с политическими воззрениями дореволюционной партии конституционных демократов. Скорее наоборот, я отнёс бы «родного» старшину Мальцева к ярым «монархистам».

Но на мой скромный взгляд, прозвище «кадеты» не обидное. Даже подразумевает маленькую частицу благородства и гуманности к солдату.

Поэтому тогда тот товарищ капитан, немножко поглумившись надо мной ради смеха и от скуки, меня отпустил…

– Ладно, вали кулём (красивый и замечательный солдатик)!

– Есть, товарищ капитан!

– Хотя, стояти!

– Так точно, товарищ капитан!

– На-ка, сумку виднеси заодно ко мне до дому. Сейчас адрес чиркну.

– Да я запомню.

– «Уж слишком мало рыбы в твоём рационе, товарищ солдат, содержащей йод, необходимый для развития твоего малюсенького мозга»…запамятавши ты, ха-ха!

Впрочем, очень скоро с капитаном Решетко солдатская судьба моя свела очень близко.

***

В общем, сцапал меня за шиворот гимнастёрки майор, и поволок прямо к крыльцу штаба…

– Эй, дежурный!!! Вызывай караул!

Для меня это стало полной неожиданностью…

Не то, чтобы жизнь моя солдатская протекала развесёло и вольготно до этого дня, или в «розовой» дымке. Вовсе нет. Жёсткие правила выживания в армии усвоены мной были сразу, – практически на второй день приезда в часть. Эти правила были строгими, неукоснительными. За их несоблюдение немедленно следовало суровое наказание. К примеру, плохо намотал портянки, – натрёшь мозоли; если уснул на посту – получишь тапком по моське; если с вечера не подшился, – утром будешь много отжиматься (впрочем, всё равно будешь отжиматься, потому что кто-нибудь из твоего взвода всё одно встанет в строй с грязным подворотничком, и отжиматься будут все, но хотя бы после я не получу взбучки от сотоварищей); если плохо помыл свой котелок – обязательно к утру обдрищешься и т. д.

Но соблюдение этих правил была как некая, хоть и опасная, но всё же игра. А отжиматься, приседать, мыть полы, – только лишь следствие объективной реальности.

А тут не игра, – действительность. Жизнь… Одно дело, когда ты смотришь в кино, как тонет корабль, а другое, – когда сам, пуская пузыри, идёшь ко дну. И, правда, не прошло и получаса, пришёл за мной наряд. Сержант и два бойца, вооружённых настоящими автоматами, повели меня, на виду у всех офицеров и солдат, под конвоем в сторону гауптвахты.

По сильно опечаленному выражению физиономий окружающих, точно острая боль зубная их поразила, в момент шокирующего ареста, – я, так сказать, приобрёл важнейший агитационный статус «анти-солдата», дескать: «посмотрите на него! И запомните! так делать, как этот негодяй, – категорически нельзя!». И я взвалил на свои плечи миссию объекта воспитания. То есть, все солдаты, глазевшие на меня, в ту минуту глубоко задумались и над своим скорбным поведением. Моё же перевоспитание началось за высоким забором серых казематов…

***

Привели меня к этакой «бастилии»: одноэтажному серому зданию за высоким деревянным забором, поверх окутанным нещадно колючей проволокой. Забор был такой белый, что, отражаясь на солнце, больно слепил глаза.

Внутри же практически всё окрашено в ядовито-зелёный цвет: и здание, и двери, и какая-то бочка на колёсах, и туалет в глубине двора…

– Снимай ремень, – приказал лейтенант, начальник караула, озорно оглядывая меня с ног до головы, точно паук бедного комарика, запутавшегося в крепкой паутине.

Я послушно снял с пояса ремень, отдал сержанту…

– Военный билет.

– Нету, – соврал я.

– А где он?

– Потерял.

– «Разгильдяй»!

***

Я уже был информирован от старших товарищей, что если окажусь в подобной ситуации, необходимо немедленно избавиться от всех улик и спрятать военный билет поглубже в голенище сапога…

– «Военник» обязательно потеряют, «замучаешься» потом увольняться!

***

Втолкнули меня в камеру. Закрыли за моей спиной железную дверь.

Кто-то что-то там философствовал об окне тюремном. Дескать, одни видят через решётку звёзды, другие – грязь. Я вам скажу только одно – окна в моей камере не было.

На ощупь «помещение» оказалось чрезвычайно маленьким: метр на метр максимум по периметру и два в высоту. То есть комфортно можно только стоять. Естественно, что кровать, стулья и прочая мебель и утварь отсутствовали.

Стены и пол на ощупь были из бетона. Цвет определить не представлялось возможным. Но, думаю, он был серый, или, скорее всего, зелёный.

– Эй, пить хочу! – крикнул я в щель двери, углядев проходившего мимо по коридору караульного.

– Перебьешься! – зло ответил он, – ещё вякнешь раз, три шкуры с тебя спущу!

Я догадался, что мои заветные желания «поспать и пожрать» в ближайшей перспективе не сбудутся…

***

А, правда, самое-то обидное, что никто мою фамилию даже не спросил. Никто. Ни злобный майор, ни начальник караула озорной, ни, тем более, рядовые «тюремщики».

***

Есть мнение, что арестанты, лишённые всякой надежды, запертые в застенках, слушают мысленно или поют вслух разные оперы, на крайний случай, сочиняют дерзкие стихи. Ну, а я чем хуже? Примостившись кой-как по диагонали на корточки на маленьком бетонном полу, пытался припомнить мелодию песни Лучо Далла: «Памяти Карузо». Восхитительный голос Лучано Паворотти, на мой взгляд, очень хорошо отображал мои страдания и чувства. Я представлял себя униженным и оскорблённым, ни много ни мало, этаким «Эдмоном Дантесом», графом «Монте Кристо», и даже немного стал сам себе дирижировать, грустно напевая, -стараясь подражать итальянскому диалекту…

– Чаго там выешь, гарэза?! – лязгнул железный засов, распахнулась дверь, и я узрел злобные глазки начальника гауптвахты, того самого капитана с шикарными бакенбардами, -идзипатрэнирусястраявойпадрыхтоуцы!

Моя солнечная «Италия» дымкой растворилась в жестокой действительности бытия солдатского…

***

И ещё, к слову тут сказать, уважаемый читатель, сложилось у меня такое мнение, что все абсолютно военные проявляют, мягко говоря, – музыконенавистничество. Или по научному, – страдают мелофобией. И, вообще, что не «квадратное», не «прямоугольное», – то «безобразное» и, соответственно, неправильное. Поэтому крайне необходимо при обнаружении чего-нибудь «неквадратного» очень быстро это исправить, переделать, в крайнем случае уничтожить.

В армии дозволительны только два цвета: зелёный и чёрный. В очень редких случаях допускается красный, как-то: на пожарном щите; на запрещающих табличках или указателях; на генеральских лампасах; в оттенке грозном и суровом во взгляде очей командира.

***

Этакий небольшой забетонированный «квадратик», напоминающий маленький ненавидимый плац, разлинованный красивыми белыми линиями – ждал меня.

До позднего вечера я в поту оттачивал строевой шаг.

Восхитительный ужин в «замке»? Был, конечно. Подали к столу, как-то: кофе, хлеб, перловая каша. Причём, всё это «великолепие» было взболтано в одной кастрюле. Я ограничился водичкой из-под крана.

***

Ночью, после «отбоя», так как днём арестанты «недурно отдохнули», меня и ещё целую «плеяду» бедолаг: «графьёв», «баронов», «виконтов», «маркизов», – вывели на воспитательные работы.