Каэрн

ВО ТЬМЕ

«Когда двое играют в кости, кто видит больше? Игрок, который следит за столом, или игрок, который не сводит взгляда с противника? Или, быть может, зритель? Один из десятков, что украдкой наблюдает за партией. Спросите, и я отвечу, что в шумном кабаке внимательнее всех слепец, сидящий в дальнем углу. Ведь только он пробыл здесь так долго, что научился различать удары костей о дно стакана».

Отрывок из письма Каина, адресованного Михаэлю

Смертные.

Мерзкое слово вертелось на языке и отдавало горьким привкусом осеннего луга. Увядшими травами и мокрой землёй. Полынью.

Скорбью.

Её терпкий вкус был Виарину хорошо знаком. Каждая буква в проклятом слове пропиталась отчаянием, и оно наполняло рот, точно густой белёсый гной.

Смертные.

Бич творцов, гвоздь в крышке гроба Вселенной. Жалкие, расплодившиеся душонки разбежались по мирам, словно муравьи, растащили огонь творцов, запрятали в укромные норы, и спустя века удивились, отчего муравейник стал тёмен, а солнце снаружи охладело или вовсе погасло.

Смертные. С их сотворения всё началось.

В Мортууме, когда Лирэ ступила в портал и оказалась на маяке, Виарин узрел истину. Ручеёк между душами истончился, и во всполохах искр, будто во сне, демон увидел фрагмент далёкого прошлого.

Круглая площадка маяка со всех сторон продувалась ветрами. Балки отсырели, пропитались тиной и солью, проросли ракушками. С наступлением сумерек моллюски открывали крепкие серые створки, дразнили призраков мерцанием рыжих жемчужин.

Лираэль нравилось это время суток. С восходом первой луны воды окрашивались серебристым сиянием, пена становилась угольно-чёрной, а водоросли наливались яркой бирюзой и колыхались на волнах, подобно тончайшим магическим нитям. Гавань превращалась в жемчужно-зелёное полотно, в прорехах которого мелькали хвосты русалок, вздымались кривые плавники морских змеев, и призраки, утробно гогоча, выползали со дна на тёмный вулканический берег. Они тянулись к ракушкам, обступали сомкнутые створки и замирали в долгом, томительном ожидании.

Лираэль свесила ноги с башни, прислонилась плечом к прогнившей деревянной колонне. Портовые бесы давно порывались снести здание и на пустыре отстроить пару причалов, даже подали прошение о ремонте доков, но она не позволила. Только отсюда Лираэль могла созерцать настоящий Каэрн и наслаждаться песнью сирен.

Стайка из пятерых демонов-птиц как раз облюбовала здешний берег. Они прилетали, когда первая луна касалась границы воды, а вторая, насыщенно-синяя, зависала над городом, точно гигантский серп. Сирены принимали облики прекрасных дев и, кутаясь в лунный свет, точно в кружевную вуаль, нагими прогуливались по песку, мурлыча маняще-печальную песнь. От сладких голосов ракушки раскрывались, обнажали жемчужины с ярким пламенем внутри. Берег становился похож на чёрный луг с россыпью рыжих цветов.

Близость огня дурманила призракам головы, и к мелодичным голосам присоединялся низкий вой мёртвых.

Но всё это будет позже.

Пока первая луна лениво взбиралась в небо над гаванью, Лираэль соткала уголёк, сбросила с башни. Камень ударился о хребет серой раковины и отскочил в воду. Моллюск приоткрыл створки, высунул два белых, похожих на сгустки слизи, глаза и, брызжа ругательствами, точно старый моряк, зарылся в песок.

Лираэль создала ещё один уголёк, но, не приметив цели, сжала тёплый камень в руке.

Луна заслонила половину небосвода. Огромная, бледная, изрытая горами, лесами и вечно стылыми морями — один из последних миров, что начал, но не закончил создавать Нихаэль, теперь вращался вокруг Каэрна и иногда засыпал сады снегом.

С железной лестницы, что ужом поднималась к вершине маяка, раздались шаги. То могла быть сирена, которой полюбились открытая ветрам крыша и чаша с давно погасшим сигнальным огнём.

Два месяца назад среди углей и пепла Лираэль приметила крупное жёлтое яйцо, покрытое сетью багровых прожилок. Его заботливо укрыли липкими водорослями и присыпали тёплым песком так, что издали гнездо походило на кучу прибрежного мусора. Тогда Лираэль дождалась восхода второй луны и познакомилась с хозяйкой.

Сирена оказалась завсегдатаем местного пляжа, частенько наведывалась в порт и кабаки, чтобы послушать похабные стихи моряков. Особенно по вкусу ей пришлось творчество Балаашира. Лираэль даже не удивилась — вот уж кто совсем не чтил порядков и не имел ни малейшего представления о приличиях. Немудрено, что после пары совместных прогулок по полуночному побережью демон назвал свой фрегат «Песнью сирены».

Лираэль отвлеклась и не заметила, как сумеречный гость поднялся на площадку.

— Знал, что найду тебя здесь. — Нихаэль обошёл чашу, примяв сапогами пучки белого мха.

— Следил за мной? — поддела она.

— Это без надобности. Достаточно хорошо тебя знать, чтобы понимать, куда ты направишься. Маяк в меру высок, чтобы видеть отсюда всё побережье, и расположен на подходящем расстоянии от воды, дабы наблюдать за мерцанием водорослей, но не чувствовать запаха тины.

— И здесь достаточно тихо, чтобы поговорить со звёздами.

Нихаэль сел рядом, не касаясь тонкой руки, опиравшейся на влажную доску.

— И о чём же творец решил поведать своим творениям?

— Не называй их так. — Лираэль подняла голову к небу. Бледный лунный свет рассыпался по лицу мелкой пылью, засеребрился в длинных рыжих волосах. — Я вложила в каждого частицу своего огня, но дальше они разгорались сами. Это больше не пламя. Это жизнь. Взгляни, как она прекрасна.

За ледяным диском луны мерцали разноцветные огоньки. Тысячи, сотни тысяч миров, каждый из которых не был похож на другой, ныне полнились смертными.

— Однажды и здесь тебе станет тесно. — Нихаэля не интересовали миры, он смотрел только на девушку, мечтательно изучавшую небеса.

— К тому моменту я восстановлю пламя и смогу побывать в каждом из миров, что ты сотворил.

— Не все удались.

— Первая работа художника всегда далека от шедевра. То, что не получилось, поправит Михаэль. То, что исправить нельзя, уничтожит Самаэль. Остальное лишь дело практики.

Нихаэль перевёл взгляд на незаконченную луну, зависшую над гаванью.

— Не жалеешь? — спросил он. — Ты ведь едва не стала смертной.

— Испугался за меня? — уголки губ тронула улыбка. — Как только Михаэль наладит поток душ, моё пламя начнёт восстанавливаться. До тех пор я останусь в Каэрне.

— Скажу Михаэлю, чтобы не торопился.

Лираэль рассмеялась звонким, искренним смехом.

Они просидели на краю башни, слушая шипение волн и вой призраков, блуждавших по побережью, пока ледяная луна наполовину не утонула в море. С порта налетел прохладный ветер, прихватив запах молодой листвы и едва распустившихся лилий.

— Видела, как отчалила «Песнь сирены». — Лираэль покосилась на город, залитый чарующим светом синего полумесяца.

— Я попросил Балаашира доставить кое-что в Никсию. Хочу доработать круг.

— Окрылён вдохновением?

Нихаэль украдкой бросил взгляд на девушку:

— Можно сказать и так.

— И что же это будет?

— Храм.

— Любопытное название. — Лираэль развернулась вполоборота, подтянула колено к груди. Сырое дерево прижалось к спине, промочив рубаху над чёрным кружевным корсетом. — Для чего он?

— Чтобы не чувствовать одиночества.

Девушка улыбнулась:

— Я создала столько смертных. Разве можно чувствовать себя одиноким?

— Ты чувствуешь.

Лираэль растерялась, провела пальцами по волосам, силясь скрыть непрошенное волнение.

— Вовсе нет, — протараторила она, — меня окружает множество душ.

— От общества которых ты сбежала сюда. — Нихаэль не дал ей возразить. — Утрата пламени тебя тяготит. Я вижу это, и Михаэль тоже. Поэтому он настоял, чтобы ты не покидала Каэрн.

— Я не смертная и не умру, спустившись на пару кругов.

— Но хватит ли сил вознестись?

Лираэль отвернулась, от обиды закусила губу.

— Я размышлял над этим, — проговорил Нихаэль, не заметив стаю сирен, пронёсшихся над маяком. — Думаю, я смогу создать врата на каждом из кругов, чтобы никому не приходилось тратить силы на перемещения.

— Чтобы слабаки, вроде меня, могли бывать где-то помимо хрустальной клетки, — съязвила она в ответ. — Не пытайся юлить, отсюда звёзды нас не услышат.

— Тебе нужно отвлечься. Как насчёт того, чтобы обучиться ближнему бою?

Лираэль оживилась:

— Это было бы интересно.

— Попрошу Балаашира доставить во Флумейн немного хрусталя и солнечного металла. Может, Творец гор вдохновится на ещё один шедевр. Я бы рекомендовал копьё.

— Муза, может, и запоёт в руках мастера, но даже с его копьём я вряд ли стану умелым воином.

— Не ты ли сказала, что первая работа художника всегда далека от шедевра? — парировал Нихаэль, вернув ей улыбку.

Голубой огонёк заискрился в его ладони. Вытянулся, раскрыл хрустальные лепестки и повернулся к Лираэль стеклянным бутоном орхидеи. Девушка вспомнила про уголёк, который всё это время держала в руке. Камень зарделся, раскалился и юркнул в бутон крохотной огненной змейкой.

Цветок распустился, лепестки налились густым красным светом её пламени.

— Может, стоит добавить Никсии цвета? — Она приняла цветок из рук Нихаэля. — Построить храм посреди бескрайних лугов, а вокруг посадить миллионы красных орхидей.

— Я подумаю. — Нихаэль встал.

Лираэль отказалась уходить и повернулась к морю:

— Хочу побыть здесь ещё немного. Мне есть что сказать звёздам. Подожди, — окликнула она, когда Нихаэль коснулся шатких железных перил. — Какой мир получился лучше всего? Хочу посетить его первым.

— Ты вольна выбирать. Но для меня давно существует только один.

«Опять он о своём Хрустальном граде», — подумала Лираэль, поднесла орхидею к губам.

Цветок пах печалью и невысказанной тоской.

Поначалу Виарин не придал значения глупому видению. Здесь, на краю Бездны, он успел повидать немало грёз. Однако позже, когда глазами Лирэ он узрел Планарию, выползающую из-за горизонта, точно горящая мумия из саркофага, он понял всё.

Частицы мозаики, которые старательно выкладывала Лираэль на протяжении нескольких циклов, сложились в единую картину. И то, что Виарин увидел на полотне, привело в ярость.

Лираэль желала смерти. Себе и всей прогнившей Вселенной. Творец, который некогда создал смертных, ныне презирал их и ненавидел, ведь в каждом тупоголовом детище тлела частица её огня. Искорка пламени, что могла защитить Преисподнюю от раскола, спасти от пасти Бездны ещё в те далёкие времена.

А Виарин не хотел умирать. Он был рождён, чтобы править, и ни природа его появления, ни поражения, следовавшие одно за другим, не поколебали уверенности. И раз уж демон не собирался потакать воле творца, ему нужен был план. Более надёжный, нежели два предыдущих.

Виарин повёл плечами, расправил крылья. Затёкшие суставы захрустели, и он оскалился в удовольствии.

Задумка Лираэль оказалась до наивности проста, поэтому игроки, привыкшие к сложным ходам, не удостоили вниманием безобидную детскую выходку. Когда-то падение Каэрна едва не разрушило Преисподнюю, и творец решила пойти той же дорогой — собрать в мире смертных, близкому к Аду, много лишних душ, стравить их друг с другом, дабы затянуть Эсхатон, и попросту дождаться, когда Рэвилт столкнётся с Фоэдо. Гениальный в своей простоте ход.

Даже почувствовав себя куклой в чужих руках, Виарин восхитился создателем. Лираэль продумала всё, каждый чёртов шаг.

Расколов душу, она избавилась от пламени и отправила Виарина сеять хаос в Аду. Мятеж, два похода до Аркса, показательные казни в обход всяческих правил — демон стал марионеткой, ряженым пугалом, что привлекало внимание к сцене. А основной спектакль тем временем разворачивался в Рэвилте.

Шанкриа отыскала душу Нихаэля и спрятала за Гранью. Однако истинной целью манёвра была не попытка избежать Эсхатона, а желание удержать творца в Рэвилте до момента, когда мир начнёт опускаться. А помог осуществить замысел не кто иной, как Владыка Смерти — он же Балаашир, он же дохлый уродец и дьявол, дери его ангелы, смастеривший клетки для всадников, в одной из которых ныне заседал будущий правитель Вселенной.

Виарин улыбнулся, с довольством толстого гуся вытянул шею и почесал подбородок острым когтем.

Итак, по сему получалось, что Лираэль и Балаашир были союзниками. Их, как и многих, мог связать контракт, если бы не одно «но». После раскола души контракты Лираэль утратили силу, однако Грань, Шанкриа и Балаашир всё равно оказались в Рэвилте.

Виарин провёл языком по клыкам, звонко цокнул.

Должно было быть что-то ещё. Настолько важное, чтобы заставить Владыку Смерти выполнять условия сделки даже после гибели партнёра по контракту. Нечто ценное, что мог дать только творец. Подарок невиданной, колоссальной, непостижимой мощи.

Демон поднял голову.

Ну конечно. Что мог пообещать творец, желавший смерти? Только самую главную ценность вселенной.

Вдалеке, за бирюзовыми прутьями клетки бесновался и выл водоворот душ. С границы Бездны воронка казалась ровной и походила на мерно вращающееся колесо прялки. С каждым оборотом белые нити тянулись к печам Чистилища и возвращались с другой стороны голубыми, чистыми. Виарин часто представлял, какое они могли бы соткать полотно, не будь внизу жадно раскрытой пасти.

Значит, на кон был поставлен водоворот.

Хитро и глупо. Самонадеянно и дерзко.

У вихря не могло быть хозяина, никто бы не справился с буйством душ. Балаашир не мог об этом не знать. Тогда почему согласился?

Виарин сдвинул брови, отчего воронка вдалеке сузилась до крохотной бело-голубой точки.

Или хозяин всё-таки был?

Самаэль? Нет, обладай заморыш подобной мощью, не прозябал бы в едва живом Арксе. Михаэль — тоже маловероятно. Птичка, запертая в хрустальной клетке, не стала бы петь под чужую дудку, если бы могла сбежать. Лираэль, Нихаэль? Виарин хохотнул от того, что вообще допустил подобную мысль.

До раскола водоворот был спокоен и, вероятно, подчинялся всем четверым. После падения Каэрна баланс сил изменился, и тот, кто взялся контролировать поток душ, не сумел удержать вихрь в узде. Существо с меньшей силой, но большими амбициями.

Каин.

Виарин несколько раз повторил имя, но не уловил эха воспоминаний. Они не встречались, по крайней мере, в этом цикле. Однако Каин лично знал каждого из творцов, ведь его стараниями во вселенной появились первые контракты.

Демон вытянул ноги, лезвия на голенях проскрежетали по дну клетки.

Первый контракт. Раньше Виарин об этом не думал.

В то время как Лирэ искала ложь в словах Тэна и беспокоилась за свою никчёмную жизнь, Виарин внимал каждому произнесённому слову. Его не обременяло смертное тело, не отвлекали шум дождя и грохот сломанной башни. Сидя в клетке во тьме, демон видел больше, чем остальные.

Виарин заложил руки под голову и, пожалев, что поблизости не завалялось сушёного хвоста саламандры, вспомнил рассказ Тэна.

Первым, кто столкнулся с Каином, был Михаэль. В результате ожесточённого боя Каэрн и Хрустальный град пали. Самаэль наверняка бросился на подмогу, но разрушение Аркса и появление Бездны помешали присоединиться к битве.

После сотворения смертных Лираэль лишилась огня и едва могла защитить себя, не говоря о Преисподней или одном из кругов.

Нихаэль стал последней преградой на пути к господству, и отступил, согласился на контракт, зная, что остальные творцы уже были повержены.

Виарин почесал голову, пальцы ощупали опалённую, неровно сросшуюся кожу и обломок рога, торчавший во лбу, словно кривая поджаренная заноза.

Из воспоминания демон узнал, что Никсия и Хрустальный град были созданы Нихаэлем. После раскола шестой круг стал непригодным для жизни, а город ангелов обратился клеткой для Михаэля. Могло ли всё это быть условиями первого контракта?

Битва с владыкой Хрустального града наверняка истощила Каина, и потому прийти к соглашению было лучшим вариантом для обеих сторон. Но если Каин получил контроль над водоворотом, запер двоих творцов в Преисподней, ещё двоих обязал участвовать в вечных циклах, чтобы кормить Бездну, то что же получил Нихаэль?

— О, — протянул Виарин, облизнув губы.

Лираэль создала смертных и позволила их пламени расти и развиваться самостоятельно. Спустя время из огня родилось два чувства — страх и любовь. И если с первым Виарин был хорошо знаком, то второго не понимал, почитал за недуг. И эта болезнь в итоге поразила творцов.

Одного из них.

Виарин хмыкнул. Ради возможности быть подле любимой Нихаэль отдал всё. Продал себя и вселенную во имя девчонки, которая спустя тысячи циклов вонзила копьё ему в спину. Воистину злая насмешка судьбы.

Вряд ли тогда он знал, что первый же цикл завершится смертью возлюбленной. Вот откуда это безумное чувство вины. Бедняга так корил себя, что не мог даже смотреть на Лирэ, пока они находились рядом. И он добровольно принял бы сотни смертей от руки Лираэль, если бы это могло искупить вину.

Лирэ была слишком напугана, чтобы заметить изъяны в поведении. Нихаэль избегал взглядов, держался в стороне и подолгу подбирал слова, а после не постеснялся взять грех на душу, попросив Самаэля не выпускать добряка Виарина из клетки. Да он ведь попросту надеялся, что девчонка не вспомнит о предательстве до конца цикла. Проще умереть в неведении, чем ждать клинка под ребро.

Нихаэль не лгал, когда сказал, что творцы пытались изменить цикл, однако Каин давно прознал о его маленькой слабости. Единственный способ убедить творца пожертвовать пламя Бездне заключался в обещании Каина, что в следующем цикле они с Лираэль вновь воссоединятся.

На маяке Нихаэль разозлился, узнав, что девчонка возродилась в другом мире, ведь это означало, что Каин нарушил контракт. Если, конечно, не принимать во внимание факт, что несколько ранее Лираэль расколола душу, послав в пекло циклы, Каина и всю вселенную.

Виарин растянулся на полу клетки, в голос расхохотался. Величайший секрет Преисподней был раскрыт заключённым. Вот так ирония.

— Эй, Самаэль, — крикнул он в пустоту, — хочешь снова назвать меня слабоумным?

Демон знал, что его не услышат, но от желания поделиться открытием сводило скулы. Он повернулся к висевшей неподалёку клетке Раздора.

Всадник пролежал без сознания несколько месяцев, прежде чем Эсхатон снова призвал его в смертный мир. В Рэвилт. Теперь это было известно наверняка.

Виарин закинул ногу на ногу, щёлкнул пальцами. Огонёк поднялся к бирюзовым прутьям, сложился в фигурку скелета в дырявом балахоне, подвешенную на нитях, словно игрушка над детской колыбелькой.

— Смертная, ты меня слышишь? — Демон махнул рукой, и фигурка качнулась, забавно потрясывая костлявыми конечностями. — Знаю, что слышишь. Нам нужен контроль над водоворотом. Мне нужен. Убеди Балаашира, что вы по-прежнему союзники, и ты намерена сдержать обещание. А после заставь мертвяка выпустить меня из поганой клетки.

Виарин улыбнулся, восхищаясь собственной гениальностью.

— Эсхатон нам на руку. Ты больше не Вестница и можешь действовать из-за кулис. В каждом сметном тлеет частица нашего огня, и, если забрать её, мы станем сильнее. Поддержи Эсхатон, втяни в войну весь мир, притворись жертвой, глупышкой, готовой умереть во благо вселенной. А потом сожги их всех. Пламени мёртвого мира хватит, чтобы я мог сразиться с Каином. Вместе мы уничтожим выродка и изменим цикл.

Горящая игрушка запуталась в нитях, и костяная голова, повиснув в узле, отвалилась.

— А что касается Балаашира, — Виарин шумно втянул воздух, будто то был запах долгожданной свободы. — До раскола Преисподней контрактов не существовало. Они появились вместе с Бездной. За нарушение условий водоворот сбрасывает души вниз. И если Каин им управляет или хотя бы пытается, то именно он решает, что можно счесть за нарушение договора. Иными словами, прохвост должен знать обо всех заключённых контрактах. Балаашир и Лираэль планировали обыграть его и потому предпочли сделку. Ни крови, ни пламени, ни бумаг, только слова. Рискованно, однако шаг мудрый. Именно поэтому не стоит ждать верности от Владыки Смерти. Он предаст, как только получит желаемое. Но до того ещё далеко. Всё должно идти по плану, покуда Каин не станет уязвим.

Виарин подул на огонь, фигурка рассыпалась алой пыльцой.

— Остерегайся Михаэля. И постарайся сблизиться с Истиннорождённым. Для тебя это не составит труда, — губы растянулись в хамоватой улыбке. — Нихаэль знает о Каине больше, чем кто-либо. Мне необходимы его знания.

Демон схитрил, не признался, что в его великолепной, гениальной, дьявольски-коварной теории были дыры. Громадные прорехи, которые нечем было залатать. Пока. Девчонка стала лучшим решением, идеальной марионеткой с огненной петлёй на шее.

Он ощутил, как присутствие смертной ослабевает, услышал отголоски разговора в бедно обставленной комнатушке в Рэвилте.

— Нет, подожди. — Виарин удержал связывающий их поводок. — Не просыпайся. Я хочу послушать разговор старых друзей.

ГЛАС МЕРТВЕЦА

«Он молвил, а я внимал. Он молчал, я спрашивал. Мы спорили об истине, не понимая, что только в тишине звучало настоящее откровение».

Отрывок из пьесы, написанной Балааширом

Солнце выползало из-за шпиля деревенского храма, окидывало сонным взглядом зелёные равнины с проседью одуванчиков и, точно невинное дитя, прятало круглый лик за колокольней. Озорные лучи отражались в окнах, жёлтыми зайчиками скакали по соломенным крышам, резвились на тракте, играя в осколках стекла и норовя перепрыгнуть на хмурое лицо Владыки Смерти. Метили в глаз, заставляя кривить губы и отступать глубже в благодатную тень, коей близ старого пепелища осталось немного.

С запада разливалось над горизонтом зарево горящей Планарии, отчего Рэвилт наполнялся светом насыщенно-рыжим, густым и вязким, словно свежий гречишный мёд. Макушки хвойного леса за домом Мисарры приобрели тёмно-красный оттенок, с ветвей заструились багровые тени, что оседали на траву и расползались по земле мутной кровавой росой. Туман, по обыкновению блуждавший по равнинам, забился в овраги, укрылся среди бурелома и трусливо шипел на ненавистный рассвет.

Балаашир тоже не прочь был окопаться в норе: забраться под землю, во тьму и холод, прикрыть вход валежником, мхом да шишками и, наплевав на всё, дождаться, пока безжалостное время не погасит одно из солнц. Увы, времени у него не было.

Дьявол протиснулся между камней, задержался в тени просоленных каменных плит. От разрушенных стен пахло морем — застарелой тиной, рыбьей чешуёй, помётом чаек и гнилыми моллюсками. Сырой древесиной и корабельной смолой. Домом.

Балаашир пробыл в Рэвилте три года и по сей день лелеял надежду вернуться в родной полюбившийся Мортуум. В мрачный порт Тиземпсиса, ставший единственной безопасной гаванью после падения Каэрна.

Он затруднялся сказать, сколько циклов минуло с тех пор. Три миллиона, четыре, может быть, больше. Только одно Балаашир знал наверняка: за десятки столетий, сменявшихся смертью и перерождением, он так и не смог примириться с адской вонью прочих кругов. Запах серы, запёкшейся крови и жареной плоти был неприятен, также как в первый день после раскола.