Антон Попов

I

Я живо помню тот вечер, когда познакомился с ним…

Это было на другой день по моем поступлении в гимназию.

Мальчики бегали по рекреационной зале, скакали через скамьи и столы, кричали, шумели, боролись, а я стоял за круглой железной печкой, прижавшись в уголок, и грустно смотрел в окно. Хмурые облака ползли по небу и только в одном месте, невысоко над землей, виден был небольшой клочок темной лазури, откуда ярко светила единственная звездочка. Я представил себе, как тихо и мирно теперь проходит вечер в моем родном деревенском доме; как голые деревья, запушенные снегом, заглядывают из сада в низкие окна столовой; как мама, может быть, теперь вспоминает обо мне, – и горько, горько заплакал…

Вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Я оглянулся.

Потом в жизни я видал много красивых мужских лиц – блондинов и брюнетов, мальчиков, юношей и людей взрослых, но не было для меня на свете лучше, краше лица Антона Попова. Я так живо помню его, как будто он и теперь еще стоит передо мной и смотрит на меня своими кроткими голубыми глазами… Когда я впервые познакомился с ним, он был мальчик моих лет (то есть лет 12 или 13), среднего роста, довольно сильный, крепкий, коренастый. Иные говорили, что у него нос – «луковицей» и толстая губы; но я этого не находил… На щеках его часто играл легкий румянец. Его улыбка была очень приятна. Особенно же мне нравились его глаза – такие чистые, такие славные, как будто в них отражалось ясное майское небо.

Никогда ни с кем я не был так дружен, как с Антошей. Мы жили душа в душу и так крепко любили друг друга, как не часто любят друг друга даже родные братья.

Мы обещали всегда говорить друг другу сущую правду и верить друг другу во всем, в каждом слове; секретов и тайн между нами не полагалось; мы делились горем и радостью, думами и мечтами – так же точно, как делились книгами, тетрадями и классными заметками; в классе, в критические минуты, мы осторожно подсказывали друг другу; если один за что-нибудь оставался без обеда, другой старался, каким бы то ни было образом, накормить его остатками своей порции; между нами был заключен оборонительный союз… Все эти условия нашей дружбы, конечно, не были записаны на бумаге и никогда не высказывались в таком строгом порядке, в каком я перечислил их теперь; но они уже сами собой вытекали из наших понятий о дружбе. У друзей все должно быть общее: «что мое – твое, что твое – мое!» Изменить другу считалось позором; лишиться друга было великим горем…

В классе и в рекреационной зале мы сидели рядом; рядом же стояли в спальне и наши койки. Мы были в полном смысле – неразлучники. На правой руке, немного ниже локтя, мы выжгли у себя на коже ляписом по одному продолговатому кресту, наподобие могильного креста, – и этот рисунок должен был означать, что дружба наша «до гроба».

У многих из моих товарищей были друзья, но, кажется, никто из них не был так счастлив, как я, в своем выборе…

Мы крепко стояли друг за друга.

Я не отличался большой силой, и Антоша не раз, защищая меня от нападений, платился своими боками.

И доставалось ему за меня порядком: однажды ему больно ушибли голову, а в другой раз так сильно расшибли руку, что он с месяц носил ее на перевязи. И я тоже, помню, в свою очередь пострадал за него… Однажды, во время урока латинского языка, я стал ему подсказывать, а учитель не мог терпеть подсказыванья: он изловил меня на месте преступления и предал в руки инспектора. Инспектор посадил меня на сутки в карцер, на хлеб – на воду. Иному читателю, может быть, покажется шуточным делом просидеть несколько часов в карцере, но, в действительности, это было не так…

Карцером у нас служила небольшая комната в конце нижнего коридора. Я не знаю, что прежде было в этой комнате и для чего она предназначалась, только хорошо помню, что комната была очень мрачная, с закоптелой русской печью и с окном, выходившим в директорский сад; окно было защищено заржавевшей железной решеткой. В той части коридора, где находилась эта комната, сторожа редко проходили, особенно вечером; никакие живые звуки не доносились сюда; лишь изредка слышался где-то вдали стук захлопываемой двери. В те часы, когда вечерние сумерки спускались на землю и городской шум мало-помалу затихал, карцер казался совершенно удаленным от всякого общения с миром живых. Еще более мрачный, унылый характер придавало этому месту то обстоятельство, что сюда, до отпеванья, ставились покойники… Кроме кровати с голыми досками, небольшого стола и табурета здесь не было никакой мебели.

Мне пришлось сидеть в карцере в начале декабря месяца. Из окна видны были только сугробы снега да деревья с голыми ветвями, увешанными инеем… Была темная зимняя пора. Дни стояли короткие: в 3 часа уже смеркалось, а мне дали на весь вечер одну сальную свечу. Я, разумеется, берег свечу и хотел зажечь ее, когда совсем стемнеет.

И вот уже смерклось, отзвонили к вечерне, и, по моим предположениям, был уже час пятый. Я взял спичку и собирался осветить свой каземат, как вдруг какая-то темная фигура, по колени увязая в снегу, подошла к моему окошку. Я в ту же минуту вскочил на подоконник и растворил форточку.

– Это я! – послышался знакомый мне голос. – Я принес тебе кусочек пирога, говядины и булку… Получай!

И Антоша через форточку передал мне всю эту провизию.

– Скучно тебе? – спросил он, заглядывая в карцер.

– Скучно! – отвечал я. – А что у нас там делают?

– Теперь сели заниматься, а я улизнул к тебе…

– Спасибо! – сказал я, пожав ему руку, через решетку. – А ты в одной куртке… – Смотри, не простудись!

– Нет! Сегодня тепло… успокоил меня приятель.

– Беги же скорее! Завтра увидимся… Прощай!

– Прощай! – промолвил Антоша и отошел от окна, бредя по сугробам.

II

Я в шутку назвал Антошу Попова своею «совестью», потому что его советы и внушения почти всегда совпадали с указаниями того внутреннего голоса, который зовут совестью.

Года через два по моем поступлении в гимназию, как мне помнится, вышла, например, такая история.

Я был в хороших отношениях с одним товарищем, Васей Березкиным. Он был славный, простой парень, но несколько обидчивый; особенно он недолюбливал в товарищах барских замашек… Однажды я весь вечер пробился над какой-то запутанной математической задачей и никак не мог решить ее. Антоша, конечно, помог бы мне развязаться с задачей, но я из упрямства и самолюбия не обращался к нему. «Сам добьюсь!» – говорил я себе; но задача не давалась. Наконец, голова моя разболелась, я страшно устал и был раздражен.

После чая, надувшись, ходил я по зале, недовольный и злой, ворча на бегавших и шумевших вокруг меня мальчуганов: они мешали мне сосредоточиться на моей задаче. Впрочем, в те минуты мне все мешало: мешали даже скамейки, стоявшие вдоль обеденного стола, и я пинал их… Вдруг сзади кто-то наступил мне на пятку. Я вздрогнул, как ужаленный, и обернулся. За мною шел Вася Березкин, глазея по сторонам и что-то весело насвистывая себе под нос. Под влиянием своего раздражения я, не говоря ни слова, грубо оттолкнул его.

– Ты что… с ума сошел? – сердито проговорил он, с удивлением, как мне показалось, посмотрев на меня.

– А ты на ноги не наступай! – крикнул я, взбешенный.

– Скажите, пожалуйста… какая фря! – насмешливо отозвался Березкин, разозлившись в свою очередь. – На ногу ему не наступи!.. Ах, ты дрянь!

– Сам ты – дрянь!

Слово за слово, и разбранились самым основательным образом.

– Ты теперь не подходи ко мне! Слышишь? – крикнул Березкин.

– Я-то не подойду… сделай милость! Ты-то ко мне не прилезь! – огрызнулся я, с холодным презрением посмотрев на своего врага.

Обмен последними приветствиями означал, что между мною и Васей Березкиным уже «все кончено»… С этой минуты мы были «в ссоре», то есть не должны были обращаться друг к другу с просьбами, не должны были говорить друг с другом, и если бы когда-нибудь пришлось, волей-неволей, упоминать фамилию неприятеля, то следовало упоминать ее не иначе, как с самым невозмутимым равнодушием; с другой стороны, мы могли подстраивать один другому всякие мелочные каверзы, ставить друг друга в неловкое положение и, при случае, имели полное право подраться вволю.

Когда после девяти часов мы, по обыкновению, сошли в спальню и улеглись на свои койки, я чувствовал себя очень скверно. Мне хотелось поскорее рассказать Антоше о моей ссоре с Березкиным, и, в тоже время, я медлил со своим признанием: я уже предчувствовал, что Антон Попов на этот раз окажется не на моей стороне.

– Антоша! Я хочу рассказать тебе что-то… – заговорил я, приподнимаясь и облокачиваясь на подушку.

– Что такое? – пробормотал Антоша, уже начинавший подремывать.

Тут я наклонился к нему и начал исповедываться в своих вечерних похождениях. Антоша протер глаза и старался внимательно выслушать меня до конца.

– Ты не прав! – позевывая, проговорил он, когда я закончил свое повествование. – Что ты, в самом деле, как собака, бросился на него… Ведь, он же, вероятно, не нарочно наступил тебе на ногу?

– Вероятно… Но он тоже ругал меня! – заметил я.

– И ты бранился? – переспросил Антоша.

– Да!..

Антоша закрыл глаза и лежал молча. Я пытливо, вопросительно смотрел на его спокойное лицо, тускло освещенное мерцаньем сальной свечи, далеко висевшей на стене в железном подсвечнике.

– Как же теперь быть? – проговорил я шепотом. – Так в ссоре и оставаться?

Антоша поднял голову; его голубые глаза блеснули мне в полусумраке.

– Оставаться в ссоре? Что за вздор! – вымолвил он. – Завтра утром иди к нему и попроси прощенья. Я знаю: он и сам будет рад… ведь вы с ним были приятели!..

Антоша натянул на плечи свое красное байковое одеяло и скоро заснул спокойным, крепким сном. А я в тот вечер еще долго проворочался на своей койке и, полузакрыв глаза, машинально следил за сторожем, неслышно, как призрак, ходившим в валеных туфлях взад и вперед по спальне и снимавшим нагар со свечей… «Как, в самом деле, легко разрешалось мое недоумение! – думал я. – Попросить прощенья – и баста! И будем мы опять жить в мире… Отлично!» Но вдруг словно темное облако набегало на эти светлые думы. «Легко сказать: попросить прощенья! А с чего я первый стану протягивать ему руку? Ведь и он обидел меня»…

Поутру, когда мы пришли наверх, Антон Попов сказал мне:

– Березкин теперь сидит один… Ступай к нему!

Я послушался своей совести, пошел; три раза прошел я мимо Березкина и каждый раз ложный стыд не давал мне подойти к нему. Наконец, доброе чувство победило, и я решительно направился к тому месту, где сидел Березкин. Тот вскочил и принял оборонительную позу: очевидно, он ожидал нападения. Я протянул ему руку…

– Вася! Прости меня… я виноват! Помиримся! – с трудом выговорил я, как будто каждое слово колом вставало в горле.

Ссора была кончена, мир заключен, и я с облегченным сердцем возвратился к Антоше.

И много было таких случаев. Теперь уж я всего не упомню!

Когда я был в четвертом классе, против учителя словесности, Алексея Гавриловича Туманского, товарищи мои составили заговор: согласились не отвечать ему урок. Туманский, человек не злой, но горячий и вспыльчивый, чем-то, не помню, обидел нескольких учеников, и товарищи вступились за них.

Я считался любимцем Алексея Гавриловича. И он, действительно, любил меня, был всегда добр ко мне и, кроме того, я чувствовал себя очень обязанным ему: за год перед тем, за одну дерзкую шутку гимназический совет хотел меня исключить; директор колебался и из всех учителей только один Туманский горячо заступился за меня, стоял горой, и кончилось тем, что меня оставили в гимназии… Накануне того дня, когда заговор следовало привести в исполнение, я сказал Антону Попову:

– Как же мне теперь быть? Мне совестно отстать от вас, да не хочется идти и против Алексея Гавриловича… Ведь он мне ничего худого не сделал, а добра от него, сам знаешь, я видел не мало.

Антоша призадумался.

Уже несколько лет мы с Антошей были так дружны, так хорошо знали друг друга, что иногда с двух-трех слов понимали один другого. Теперь же я смотрел с недоумением на его поникшую голову, и никак не мог догадаться: к чему придет моя совесть. Вдруг он поднял голову.

– А по твоему мнению, в этом деле кто прав: Алексей Гаврилович или мы? – спросил он, посмотрев на меня в упор своими светлыми, открытыми глазами.

При его вопросе мигом для меня все стало ясно, точно солнечный луч озарил меня. Теперь я уже заранее знал: что скажет мне Антон Попов.

– Конечно, мы правы! – ответил я.

– А если мы правы в этом случае, то ты должен идти с нами заодно, хотя Алексей Гаврилович и не сделал тебе ничего дурного!

– Антоша, голубчик! Какое же скверное будет мое положение… ведь это ужас! – продолжал я. – Подумай! Человек спас меня, а я стану делать ему неприятности…

– Да! Я знаю: он выручил тебя из большой беды, – согласился Антоша. – Но теперь он поступил с нашими товарищами несправедливо…

– Эх, Антоша!.. Как ты рассуждаешь… – начал было я.

Он крепко сжал губы, и легкий румянец проступил на его щеках.

– Ну, что заохал! – горячо заговорил он, блеснув на меня глазами. – Ведь не всегда, брат, легко поступать по справедливости. Ведь и все зажили бы по правде, если бы это ничего не стоило. Не велика важность сделать то, что можно сделать без труда… Нет! Ты всегда будь справедлив, хотя бы это и было тяжело! Ты себя не жалей, помучься, потерпи… Вот это дело!..

На следующий день, Алексей Гаврилович, придя в класс, стал тотчас же спрашивать урок, но ему никто не отвечал. Он только повторял: «следующий! следующий»… но «следующие» упорно молчали, точно воды в рот набрали. Мне стало неловко, стало жаль Алексея Гавриловича, и сердце мое сильно забилось, когда очередь дошла до меня. Он, бедняга, казалось, был совершенно уверен, что уж я-то, по крайней мере, не изменю ему и стану отвечать урок.

Повторив: «следующий» и указав на меня, он вздохнул с облегчением и, раскрыв классный журнал, очевидно, приготовился слушать меня. Но не тут-то было… Я встал, низко понурив голову, и также, как все остальные, стоял молча, как истукан.

– И ты, Дементьев?! – проговорил Алексей Гаврилович и, как мне казалось, с упреком посмотрел на меня.

Я вспыхнул. Мне сделалось как-то больно при мысли, что этот учитель – всегда такой добрый и ласковый ко мне – теперь дурно обо мне подумает, станет считать меня «неблагодарной свиньей»… «И поделом, поделом!» – говорил я самому себе, с досады закусывая губы.

Когда все отказались отвечать урок, Алексей Гаврилович, не желая затевать «истории», спокойно вытащил из своего портфеля какую-то историческую книгу и стал читать вслух, а по окончании урочного часа, также спокойно взял подмышку свой портфель и удалился…

Это происходило в четверг. Слова учителя: «И ты, Дементьев?» не шли у меня из головы и сильно мучили меня. «Что-то он подумал обо мне!..» В субботу, наконец, я решился пойти к нему и открыть ему свою душу.

За обедом Антон Попов сказал мне:

– Знаешь, что я сделал бы на твоем месте?.. Я пошел бы к Туманскому и объяснил бы ему: почему я пристал к товарищам…

– Я и то уж сегодня собирался идти к нему! – отозвался я и сам обрадовался, что я думал согласно с Антошей.

– И отлично! Сходи! Это будет хорошо… – одобрительно заметил тот.

Алексей Гаврилович встретил меня как-то особенно серьезно, холодно, даже сурово, но все-таки провел в свой кабинета.

– Что скажешь, Дементьев? – сухо обратился он ко мне.

Тут, задыхаясь от волнения, путаясь и сбиваясь, стал я объяснять ему: почему я не мог отстать от товарищей, как мне все это было неприятно и тяжело, и что я вынес за последние два дня, и закончил свой рассказ заявлением, что «я поступил по совести»…

– Так ты находишь, что я был несправедлив? – строго спросил меня Алексей Гаврилович, сердито нахмурив брови.

– Да, я нахожу… – тихо, но решительно промолвил я.

– А если бы твои товарищи были неправы?.. Ты и в таком случае, может быть, «по товариществу», пошел бы с ними заодно? – спросил он.

– Нет! никогда! – твердо отвечал я, подняв голову. Мне подумалось, что Антоша на моем месте ответил бы тоже.

Глубокие морщины на лбу Алексея Гавриловича разгладились. Этот добряк не мог долго казаться сердитым. Он улыбнулся.

– Ну, это еще ладно, если так… – снисходительно усмехнувшись, проговорил он. – А правда ли, я слышал, что будто у тебя с Антоном Поповым великая дружба? Говорят, что вы у себя на руке даже выжгли какие-то знаки?.. Покажи-ка!

Я несколько смутился, но все-таки засучил рукав по локоть и показал нарисованный ляписом на руке крест.

На белой коже этот крест был отчетливо виден. Туманский посмотрел и как-то загадочно улыбнулся.

– Ты очень любишь его? – спросил Алексей Гаврилович.

– Люблю так же, как и он меня! – отвечал я с гордостью и самодовольством.

– Вот счастливый народ! право… – задумчиво сказал Туманский как бы про себя, взглянув еще раз на мою обнаженную руку.

– Так вы, Алексей Гаврилович, не сердитесь на меня?.. не считаете меня… – заговорил я, вставая и вертя в руках свою гимназическую фуражку с красным околышем.

– Все это, голубчик, вздор, чепуха… Иди с Богом! – успокаивающим тоном говорил он, положив руку мне на плечо и провожая меня до передней.

В его прощальном взгляде и в тоне голоса, как мне казалось, сказывалась тихая грусть. И мне невольно тогда подумалось: «Неужели он позавидовал, что у меня есть такой друг, как Антоша, который готов броситься за меня в огонь и в воду? Неужели же Алексей Гаврилович не мог между учителями найти себе друга? Должно быть, что так…»

Не всегда Антон Попов был заодно с товарищами. Иной раз он один шел против всех. Помню такой случай…

Был у нас один воспитанник, Шушнырев, украдкой пописывавший стихи. У него, как сказывали, была уже исписана целая тетрадь, но Шушнырев так старательно берег ее, что товарищи никак не могли подобраться к ней. Наконец, шалуны как-то случайно подсмотрели, куда Шушнырев прятал свое сокровище, и решились проникнуть в тайну его тетради. Я услыхал о готовившемся нападении и сообщил Антоше.

– Вот уж это – скверно! – вскричал он. – Воровским манером завладеть чужою вещью, читать чужую тетрадь и потом насмехаться… Это гадко. Нужно предупредить Шушнырева, чтобы он остерегался…

– А что скажут товарищи? – возразил я.

– А что бы ни сказали – мне все равно… – решительно проговорил Антоша, сурово сжав губы. – Если ты боишься, я сам скажу ему…

Он тотчас же пошел и предупредил «поэта».

Товарищи, разумеется, страшно рассердились на Антона Попова, когда узнали, что он расстроил их злой умысел, и разбранили его жесточайшим образом.

– И с чего ты сунулся? Кто тебя спрашивал? – кричали они.

– Всякий порядочный человек заступился бы за Шушнырева, – спокойно отвечал Антоша.

– Болван!.. Товарищей выдает, да еще хвастается!..

– Мало ли какую гадость вздумают подстроить товарищи… Что ж, по-вашему, смотреть и молчать?

– А по твоему: надо сейчас бежать и передать?..

– Непременно! – твердо возразил им Антоша. – Не ждать же того, пока вы целой гурьбой напали бы на одного беззащитного? Вот, подумаешь, герои!..

Как бы то ни было, благодаря вмешательству Антона Попова, наш «поэт» запрятал свою таинственную тетрадь в такой укромный уголок, что самые отчаянные, самые любопытные, назойливые ищейки окончательно потеряли ее след…

III

Когда мы были в пятом классе, с Антоном Поповым вышла очень странная история. Я помню ее так ясно, как будто она произошла только вчера, хотя после того прошло уже 25 лет, волосы мои успели поседеть и все лицо в морщинах…

Был великий пост. У нас в гимназии ели постное только на первой, на четвертой и на последней неделе. Антоша с третьей недели вздумал с чего-то есть постное. Готовить отдельное кушанье для него одного, конечно, не стали, но никто не мешал ему брать у сторожей постной похлебки и питаться ею; кроме того, он пил чай с булкой; вообще же он ел очень мало. Антоша сделался молчалив, серьёзен и стал сторониться от наших обычных игр и забав.

По целым часам он прилежно, со вниманием читал Евангелие, облокотившись на стол и прикрыв голову руками, чтобы шум и гуденье, раздававшиеся вокруг, не мешали ему сосредоточиться: он, казалось, в те минуты совсем отрешался от окружающего и совершенно углублялся в чтение священной книги.

Нередко, задумавшись, сидел он у своего стола, прислонившись спиной к стене и безучастно смотря на шмыгавших перед ним товарищей. Нахмурив брови, как бы под влиянием какой-то тягостной, непосильной думы, он, казалось, вовсе не замечал нас… Иногда подолгу стоял он у печки, заложив руки за спину, крепко сжав губы и с самым сосредоточенным видом всматриваясь в даль. То он принимался рассеянно бродить по зале, как бы не находя покоя от мучительно преследовавшей его мысли. Часто он отвечал на вопросы невпопад…

Товарищи замечали все эти странности и подтрунивали над ним.

– Не собираешься ли, Антоша, в монастырь идти? – с усмешкой спрашивали его. – Или не хочешь ли идти в пустыню спасаться?

– Нет! Я не хочу уходить ни в монастырь, ни в пустыню! – совершенно серьёзно и как-то многозначительно отвечал Антон Попов. – Я хочу жить в грешном мире и оставаться с людьми…

По ночам Антоша иногда не спал.

Однажды, пробудившись среди ночи, я увидал, что он лежит на спине, заложив руки под голову, и широко раскрытыми глазами пристально, неподвижно смотрит вдаль – на колеблющееся пламя ночника, как будто вместо этого жалкого, мерцающего огонька перед ним развертывалась там какая-нибудь великолепная, чудесная картина.

– Ты не спишь? – спросил я, поворачиваясь к Антоше.

– Не сплю! – коротко, почти машинально, как мне показалось, ответил он.

– Ты что же?.. Ведь, теперь уж поздно… – пробормотал я.

Он ничего не ответил мне на это, и я через минуту опять заснул.

Антоше в это время стали даже грезиться какие-то странные сны…

Однажды утром, помню, он рассказывал мне:

– Снилось мне, что я будто стою на какой-то высокой-высокой горе, и с нее было видно мне чуть не полмира… Воздух, знаешь, такой чистый, прозрачный, и я все видел далеко-далеко… видел высокие горы, темные, дремучие леса и дикие каменистые пустыни, видел поля, луга, великолепные города и тихие селения, видел реки, моря, а на морях – корабли… Я так загляделся, был в таком восторге, что просто сказать не могу! Я ведь чувствовал, что это не нарисовано, а все настоящее, живое… Картина передо мной была так велика, что у меня дух захватывало… Вдруг рядом со мной очутилась какая-то высокая, темная тень; фигура ее была совершенно человеческая, только за плечами ее как будто приподнимались два черные крыла. Я не мог рассмотреть ее обличья: оно было темное и поминутно менялось… Я заметил только, что глаза были большие и горели, как красные, раскаленные уголья… Тень наклонилась ко мне и на меня повеяло холодом. Мне стало страшно. Я хотел отшатнуться – и не мог: ноги мои точно одеревенели.

«Поклонись мне, отдай мне свою душу – и я тебе дам все, что теперь ты видишь перед собой! – неприятным шепотом заговорила тень. – Полмира твои… Слышишь? Или тебе еще мало?.. Так я тебе дам больше… гораздо больше!»

«Кто же ты? – выговорил я с трудом. – Уж ты не тот ли, что искушал Христа?»

«Да! Ты узнал меня… Я – тот… – шептала тень. – Но смотри, смотри туда… Все это будет твое!»

Тень протянула вперед свою темную, дрожащую руку, и от руки ее на земле вдруг стало черно и мрачно, знаешь, как бывает от набегающей тучи.

«Нет! – крикнул я. – Я не поклонюсь и не отдам тебе душу!»

Тут вдруг грянул гром и с страшным треском прокатился далеко-далеко. Отвратительная тень исчезла, как будто растаяла в воздухе. Над землей все опять стало тихо, и яркое солнце так кротко и ласково светило с небес… В это время я проснулся…

– Странный сон! – заметил я.

Антоша задумчиво посмотрел на меня и ничего не сказал.

IV

К концу великого поста Антоша заметно похудел, щеки его осунулись и побледнели, глаза от худобы казались еще больше, и в этих глазах – до тех пор таких спокойных и кротких – теперь горел какой-то лихорадочный, тревожный огонек. В его лице, в минуты нападавшей на него глубокой задумчивости, я подмечал порою мучительное, почти болезненное выражение. Вообще, Антон Попов в один месяц, от своего постничанья, от дум и бессонных ночей сильно изменился. Мне даже казалось, что он как будто вырос и физиономия его сделалась серьезнее, осмысленнее… Было очевидно, что он ломал голову над каким-то неразрешимым, мудреным вопросом.