В майский день

I

Старый Ильяшевский сад вновь помолодел под теплыми, животворящими лучами весеннего солнца. Нежною зеленью покрылись кусты и деревья; в траве мелькали белые и желтые цветочки; цвели сирень и бузина. Весь день, с раннего утра в кустах птички пели и щебетали на сотни ладов; порой прилетала кукушка из соседнего леса и усердно куковала, а вечером по саду громко раздавалась переливчатая, мечтательная песнь соловья.

Уже давно Николай Петрович Карганов поселился в своей небольшой усадьбе, Ильяшеве. Пять лет тому назад он овдовел и теперь под старость жил в деревенской глуши со своей единственной девятилетней дочкой Ниной. Нина – свет и радость его одинокой жизни…

Был тихий и ясный майский день. Голубые небеса кротко, ласково сияли над землею.

В полузаглохшей аллее ильяшевского сада, на деревянной скамье, подернутой зеленоватым мохом, сидела Ниночка и вязала какое-то узенькое кружево. Она была не одна… Тут же верхом на скамейке сидел Боря, ее маленький друг и участник во всех ее детских играх и занятиях, – сын соседнего помещика, Федора Васильевича Вихорева. Боря был годом старше своей подруги, хотя по росту их можно было принять за сверстников.

Ниночка была очень мила, хотя далеко не красавица. Рот у нее был большой, губы – довольно толстые; но когда Ниночка улыбалась (а улыбалась она часто, потому что была нрава веселого), рот ничуть не портил общего привлекательного выражения ее лица; нос был хоть небольшой, но тоже какой-то толстенький… Отец, смеясь, говорил, что «нос у нее похож на картошку». Густой румянец на щеках, да большие, темно-карие глаза, блестящие, живые, скрашивали ее личико. Белокурые волосы, мягкие и шелковистые, были заплетены в косу и лежали на спине.

У Бори лицо было правильное, словно выточено: тонкий, прямой нос, красивый рот, прекрасные голубые глаза под густыми темными ресницами, добрые, задумчивые. Из-под белой фуражки, сдвинутой на бок, вились светлые льняные кудри, – и было видно, что ножницы уже давно не касались этих светленьких кудрей.

Дети одеты были по-деревенски. Ниночка была в белой, расшитой пестрыми узорами рубахе, с широкими, короткими рукавами и в коричневой юбке. На Боре была старенькая, синяя шерстяная рубашка, обхваченная по талии узким красным пояском, и серые шаровары, запрятанные в сапоги: так удобнее бегать по полям. В руках он вертел тонкий ивовый прутик.

Теперь, когда Ниночка и Боря были вместе, особенно сказывалась между ними разница. Нина была девочка здоровая, веселая, жизнерадостная, и ее блестящие карие глаза бойко, смело смотрели на мир. Боря был худощав, бледен, по-видимому, не особенно богат здоровьем, и только весенний загар немного оживлял его задумчивое, бледное личико. Улыбка у него иногда выходила невеселая и во взгляде, его голубых глаз просвечивала грусть…

Прекрасную, чудесную картинку представляли собою теперь наши маленькие друзья, когда сидели в своем зеленом, уютном уголке, на старой мшистой скамье, под нависшими деревьями, когда над ними раскидывалось голубое, безоблачное небо и золотистые лучи яркого весеннего солнца, пробиваясь из-за редкой, бледно-зеленой листвы, падали на них, озаряя их милые личики и блестящие белокурые волосы.

Они очень оживленно разговаривали вполголоса, и девочка часто отрывалась от работы.

– Твой папаша сюда не придет? – спрашивал Боря, озираясь по сторонам и особенно внимательно всматриваясь в ту сторону, где в конце аллеи виднелся старый, серый дом с колоннами и с обширной верандой, выходившей в цветник.

– Нет! Он редко заглядывает в сад! – успокаивающим тоном ответила Ниночка. – Он все больше ходит в поле – смотреть на озими…

– А задаст он мне, если я попадусь ему на глаза! – заметил мальчуган.

– Я, Боренька, заступлюсь за тебя… Не бойся! – промолвила Нина.

– Нет… да что ж! Я и сам не боюсь… – поправился Боря, по-видимому, сконфузившись, что он как бы выказал трусость перед своей подругой.

– Ты ушел вчера поздно… Твой отец не узнал, что ты был у нас в саду? – спросила Нина, взглядывая на своего собеседника.

– О, нет! Когда он возвратился с охоты, я был уже дома… – отвечал Боря, похлестывая себя прутиком по сапогу.

– А знаешь, Боря, – я иногда думаю… – немного погодя, заговорила Ниночка. – Хорошо вот теперь – лето… Ну, а придет зима! Как же мы тогда будем видаться с тобой?

– Уж я, право, и не знаю, Ниночка! – промолвил Боря, понурившись, и невесело посмотрел в чашу сада. – Так скучно! – добавил он и еще пуще захлестал прутиком по сапогу. – Я даже и не знаю: за что они поссорились?

– Я-то слышала кое-что, да все-таки в толк не возьму! – перебила его Нина. – Тут, видишь, все дело в Кривой Балке…

– Да что ж им – Кривая Балка? – вполголоса вскричал мальчик, с недоумением смотря на Нину.

– Вот из-за этой-то Кривой Балки вся беда и вышла… – заговорила та, опуская свою работу на колени. – Как-то в конце великого поста приезжал к нам из города Иван Григорьич… Полуянов! Знаешь?.. Ну, вот я одним ухом, мельком, и слышала, как папаша разговаривал с ним, все жаловался на твоего отца… «Кривая Балка, говорит, всегда была наша… И Вихореву, говорит, не видать ее, как ушей своих!» И уж как он бранил твоего отца!.. Ах!

– И мой тоже ужас как бранится! – уныло промолвил мальчуган.

– Мой хотел послать бумагу куда-то… кажется, в сенат! – шепотом сказала Ниночка.

– А мой говорит, что самому Государю будет жаловаться! – прошептал мальчуган.

– Ах, Боренька! Да что ж это такое будет?.. Все жили так хорошо – и вдруг…

– Я уж и не знаю!..

С минуту собеседники молчали. Только было слышно, как птички пели в кустах.

– А если бы твой папаша узнал, что я бываю у вас в саду, я думаю, – он рассердился бы, закричал бы на тебя: «Нина! Это что такое значит?» – И Боря, чтобы лучше представить рассерженного Ниночкина отца, нахмурил брови и заговорил петушиным басом. Ниночка рассмеялась.

– Ну, положим, кричать-то бы он не стал, а, пожалуй, рассердился бы не на шутку! – заметила Ниночка.

– А мой, когда рассердится, на весь дом заскрипит, как коростель: «Боря! Я тебе что говорил!..»

– А ты сейчас и испугаешься? – с улыбкой смотря на своего приятеля, сказала Нина.

– Нет, я его не боюсь! Он ведь только шумит… – проговорил тот, сдвигая еще более на лоб свою фуражку. – Ниночка!.. Оса! – вдруг крикнул он.

– Где? где? – спросила Ниночка, поднимая голову. Действительно, летела оса, то удаляясь, то низко опускаясь над Ниночкой. Боря стал отмахивать осу своим прутом и, увлекшись, как-то нечаянно концом прутика хлестнул девочку по шее. Ниночка вскрикнула.

– Я больно хлестнул тебя? Да? Тебе больно?.. – виноватым, сконфуженным тоном заговорил мальчуган, хватая Ниночку за руку.

– Нет… ничего! – успокаивала его та, гладя рукой по ушибленному месту. – А рубец есть?

– Есть!.. Вот здесь! – сказал мальчик, осторожно проводя пальцем по красной полосе, резко выступавшей на белой шее.

– Ну, не беда!.. заживет! – со смехом говорила Ниночка.

Но Боря все-таки, по-видимому, страшно досадовал на свою неловкость. «Конечно, ей больно… только она притворяется…» – думал мальчик, смотря на красный рубец.

– А оса-то все-таки улетела… Мы, видно, напугали ее! – со смехом сказала Ниночка, оглядываясь по сторонам.

– А ну ее! – прошептал мальчуган, сердито хмуря брови при воспоминании о назойливой осе.

– Принес бы ты мне лучше тот обрубочек… вон, видишь, лежит под яблонькой!.. Мне бы вместо скамейки… – промолвила Ниночка. – А то мне неудобно сидеть…

Боря вскочил и побежал к яблоне. Ниночке, действительно, было неловко сидеть, потому что ноги ее едва доставали до земли. Через минуту Боря уже подставлял ей под ноги обрубок.

– Ну, вот – теперь отлично! – одобрительно заметила Нина, упираясь ногами в обрубок.

И опять они стали тихо беседовать…

– Боренька! Побежим в поле рвать цветы! – предложила Нина.

– Отлично! Бежим!.. В поле теперь так хорошо… – согласился Боря, вставая с лавочки.

Но вдруг в эту минуту со стороны дома послышался громкий голос Ниночкина отца:

– Ниночка! Ниночка! Ты где? Иди сюда!

– Ид-у-у! – откликнулась девочка.

– Куда ты запропастилась? Нигде тебя найти невозможно…

– Завтра придешь? – вполголоса спросила Ниночка Борю, поднимаясь со скамейки и забирая свою работу.

– Как же, приду! – шепотом ответил тот.

– Смотри же, приходи пораньше!..

Ниночка пожала руку своему маленькому другу, ласково кивнула ему на прощанье головой и побежала по аллее – в ту сторону, где из-за деревьев, опушавшихся зеленью, виднелся старый барский дом. А Боря, помахивая прутиком, пустился по противоположному направлению и, дойдя до конца сада, перескочил через низкий плетень, а затем прямо полем, как вороны летают, направился туда, где из-за сада выступал одним углом такой же, как Ильяшевский, только немного поболее, старый помещичий дом.

Для Бори дорога была недальняя: Ильяшево находилось от Вихоревки не более, как в полуверсте. В этом поле каждая тропинка, каждый кустик, каждый камень были знакомы Боре, и в глухую осень, бывало поздно вечером, почти впотьмах, он легко находил дорогу.

II

Карганов и Вихорев были старыми закадычными друзьями.

Вихорев немного ранее поселился в деревне, но по приезде Карганова, они – как ближайшие соседи – скоро познакомились и стали неразлучны. Редкий день – особенно летом – проходил без того, чтобы тот или другой не навестил своего приятеля. Зимою, в непогодь или в сильный мороз, они переезжали друг к другу в саночках. Жены их также подружились.

Соседи, бывало, мирно беседовали о разных хозяйственных делах, о сельских работах, о городских новостях, изредка доносившихся до них, по целым часам сидели за самоваром, выкуривали несчетное число трубок, а иногда играли в шашки или в шахматы. А дети их той порой играли, рассматривали картинки или читали какую-нибудь книжку. Время незаметно проходило, вечер кончался, и друзьям приходилось расставаться…

Вихорев при прощанье часто говаривал, провожая гостей в переднюю:

«Вот вам ужин! Спать пора! «Гости – едут со двора!»

А Карганов при этом повторял: «От ворот поворот «Виден по снегу».

И друзья крепко пожимали друг другу руки.

Семь лет тому назад Вихорев овдовел, и друг утешал его в горе, как мог. Через два года после того и Карганов похоронил жену, и друг, конечно, не оставил его в несчастье. Общее горе еще более сближало друзей. Они не стыдились слез и, вспоминая какой-нибудь разговора, тот или другой случай из прошлого, они вместе плакали о своих умерших подругах жизни.

Дети их росли вместе. Боря сначала с нянькой, а затем уже один проводил иногда целые дни в Ильяшеве. И отцы, смотря на детей, уже составляли какие-то планы насчет их будущего.

– И заживем все вместе… Ты переезжай тогда ко мне! – предложил Вихорев.

– Ну, что ж!.. Впрочем, нет… – говорил Карганов. – Мы лучше сделаем так: зиму будем жить у тебя, а летом ко мне – в Ильяшево.

– Именно! Можно и так!.. Станем, значит, переезжать на дачу! – со смехом соглашался приятель.

– Пускай бы судьба послала им счастливую долю! – говорил Вихорев.

– А теперь, Бог с ними, пускай бегают, играют! – добавлял Карганов. – Главное, вырастить бы их добрыми, да здоровыми, а остальное со временем все приложится…

– Приложится! – как эхо, отзывался приятель.

И старикам было отрадно смотреть на весело, беспечно игравших детей.

Ниночка относилась к Боре, как к брату, а Боря видел в ней сестру. Дети горячо любили друг друга и друг к другу были так привязаны, что чувствовали себя несчастными, если не видались неделю – и искренно скучали в ожидании свиданья…

Вихорев поговаривал, что скоро надо Борю везти в реальное училище; Карганов толковал о том, что пора бы Ниночку отдать в гимназию, но из этих разговоров пока еще никакого толку не выходило: все оставались по своим местам. Дети, привыкшие к деревенской свободе, охотно учились дома, но в школу не торопились. А старикам и самим было жаль расставаться с ними, и они без грусти не могли подумать о том дне, когда одному из них придется расстаться с дочерью, а другому – с сыном.

Так соседи жили мирно, дружно, душа в душу, – и старые, и малые неразлучны… Полгода тому назад, в прошлую осень, разыгралась трагикомическая история. И вышло-то все из-за сущих пустяков…

Старики, гуляя однажды по полю, расспорили об одном небольшом клочке земли, врезавшемся клином во владения Вихорева.

– Ведь вот, по-настоящему, Кривая-то Балка моя! – заметил Вихорев, указывая чубуком на этот участок земли.

– Ну, брат, с чего ж она твоя-то? – возразил Карганов. – Балкой владели мой отец и дед… От отца вместе с прочей землей я получил и ее.

– Мой дед обменял ее у твоего деда, и вместо Кривой Балки уступил ему Низкий Лог… Знаешь, – под Заречьевским лесом? – пояснил Вихорев.

– Да ведь Низким-то Логом ты владеешь! – сказал ему приятель.

– Что ж из того? Отдай мне Кривую Балку, и я тебе с удовольствием уступлю Низкий Лог… Бери пожалуйста! Сделай милость!

– Ну, голубчик, я – не цыган, меняться не люблю… – отвечал Карганов. – Если хочешь, подарить тебе могу!

– С чего ж я стану брать от тебя такие подарки! – с неудовольствием отозвался Вихорев. – Ты говоришь: не цыган… а я не приживалка, чтобы принимать подарки! Вихоревы, брат, – столбовые дворяне…

– Ну и пусть – столбовые… Мы тоже не рогожей шиты! – проворчал Карганов.

Соседи, молча, дошли до конца межи и поворотили назад.

– Ты уж не первый раз заводишь речь об этой Кривой Балке… Только, воля твоя, я, право, не понимаю таких претензий! – немного погодя, заговорил Карганов, хмуря брови. – Выходит так, что я как будто владею твоею землей…

– Именно! – поддакнул Вихорев.

– Да скажи, пожалуйста, на каких же основаниях ты так думаешь? – спросил его приятель. – Какие у тебя имеются документы, доказательства? Во сне ты их видел, что ли? Сорока тебе их на хвосте принесла?

– Нет, не сорока их мне на хвосте принесла! – сердито проговорил Вихорев и начал высчитывать по пальцам: – Во-первых, в календаре рукой моего деда сделана запись об этой меже… памятная запись! Да-с!

– В котором же году происходил этот обмен – или, вернее, в каком столетии? – перебил приятель, насмешливо поглядывая на Вихорева.

– Под записью значится ясно 1806 год! – насупившись, ответил Вихорев.

– Давненько же это было! – заметил Карганов.

– У порядочных людей, Николай Петрович, давности быть не может! – все более и более волнуясь, возразил его приятель.

– Это верно, Федор Васильевич! Не спорю… – спокойно отвечал Карганов, лучше владевший собою, чем его горячий сосед.

– Потом у меня хранятся письма твоего дедушки к моему дедушке и из этих писем можно все видеть… – скороговоркой продолжал Вихорев, размахивая трубкой. – Наконец, есть свидетели… живы люди, которые могут показать, что Кривою Балкой владел мой дед, Иван Глебович… царство ему небесное!

– Кто ж эти свидетели? – спросил Карганов.

– Старика Парфена знаешь? – проговорил Вихорев. – Ну, вот спроси его… Он тебе скажет…

– У-ху-ху! – опять усмехнулся Карганов. – С такими глухими свидетелями немного наговоришь… Твой Парфен, я думаю, уж давно из ума выжил! Ведь ему в субботу сто лет минет…

– Ну, хорошо! – загорячился Вихорев. – А календарная запись? А письма твоего деда?

– Что ж, покажи! Посмотрим! – недоверчивым тоном сказал Карганов.

– Посмотрим! Посмотрим! – повторил Вихорев, сердито тряся головой.

При первом же удобном случае – вскоре после разговора, произшедшего на поле, – друзья заглянули в вихоревский календарь, пересмотрели старые, пожелтевшие письма. Было только видно, что между их дедами, действительно, шла речь об обмене Кривой Балки на Низкий Лог, но совершился ли этот обмен – ни из записи в календаре, ни из писем – нельзя было заключить.

Спрашивали и ветхого старика Парфена, бывшего крепостного господ Вихоревых.

– Как же, – говорит, – помню, что раз либо два с парнями косил я Кривую Балку… Косил! Это – точно… Молод еще был в те поры… Помню! Это, надо быть, было еще до «француза»…

– А отчего же потом, после, ты не косил Кривую Балку? – закричал Карганов, наклоняясь к самому уху старика.

– А не посылали, так и не косил… – прошамкал старик.

– А отчего не посылали-то? – спросил Карганов.

– Это уж, батюшка, неведомо… Господская была воля! Посылают, – идешь… – ответил Парфен, смотря на вопрошавшего своими тусклыми, слезящимися глазками, и, по-видимому, недоумевая: для чего господам вдруг понадобилось узнавать о том, – косил ли он, Парфен, Кривую Балку и почему он перестал косить ее?

Все же формальные, законные документы ясно указывали на то, что Кривая Балка испокон веков находилась во владении Каргановых и была приписана к Ильяшеву. Казалось, и спорить бы не о чем, но беда в том, что у стариков были свои недостатки: Вихорев был горяч, обидчив, а Карганов – упрям, как вол.

– А-а! Он мне не верит! Хорошо же! – кипятился Вихорев. – Я и без Кривой Балки проживу… Чорт бы ее побрал!

– Если бы он попросил меня, я уступил бы ему Кривую Балку… Ну, а если дело уж зашло о правах, так сначала докажи, а потом и требуй… – говорил Карганов.

С такими же документами, как запись в календаре от 1806 года или как дедушкины письма, Вихорев, конечно, не мог обратиться к суду.

Приятели стали видаться все реже и реже. Началась между ними переписка – крайне неприятная, тягостная, еще более разжигавшая возникшие между соседями неудовольствия. То тот, то другой сгоряча, неумышленно употреблял в письме какое-нибудь неловкое выражение; приятель, и без того уже читавший между строк и в самой невинной фразе усматривавший оскорбительный для себя смысл, обижался на такое выражение и в своем ответном письме уже с умыслом подпускал соседу «шпильку». Чем дальше в лес, тем больше дров… Гнев с той и с другой стороны пуще и пуще разгорался. Вражда усиливалась…

Соседи уже в течение многих лет были знакомы и дружны, но только теперь для Вихорева выяснилось, что Карганов – человек сухой, бессердечный, злой человек, жадный, корыстолюбивый, «отца родного не пожалеет»; Карганов в свою очередь так же только теперь увидал, что Вихорев – гордец, «римский гусь», кичащийся своими предками, сутяга, кляузник и вообще пустой человек…

Быть справедливым, беспристрастным для человека так же трудно, как быть великодушным. В друге мы не видим ни одного пятна, а в человеке, причинившем нам неприятность, мы уже не находим решительно ни одного хорошего качества.

– Провалиться бы ему со своей Кривой Балкой! – ворчал бывало Вихорев, не указывая места для «провала», но можно было думать, что то место, по его предположению, не особенно приятное.

Карганов был сдержаннее и ограничивался лишь усмешками.

Наконец, Вихорев послал своему соседу весьма резкое письмо и в заключение его говорил: «Я надеюсь, милостивый государь, вы сами поймете, что с этих пор между нами все кончено – и навсегда!»

И Карганов на этот раз тоже вскипел от ярости и ответил не менее резко. «Ваше последнее неприличное письмо, милостивый государь, – писал он между прочим, – написано в таком тоне, как будто вы своим знакомством делали мне величайшее одолжение. Могу вас уверить, что я в вас не нуждался, не нуждаюсь и нуждаться никогда не буду. А за сим остаюсь известный вам – Н. Карганов».

III

Старики в своих письмах говорили вовсе не то, что было у них на душе.

В то время, когда Вихорев, по-видимому, с легким сердцем, как ни в чем не бывало, объявлял Карганову, что между ними «все кончено – и навсегда», ему было очень, очень невесело, было не по себе или, как говорится, на сердце у него кошки скребли. Когда он уже отправил письмо, ему стало страшно при мысли, что он своими последними, необдуманными, запальчивыми словами порывал старую, многолетнюю дружбу и сам себя присуждал к одиночеству.

И Карганов также в свою очередь, выведенный из терпения резким тоном письма приятеля, говорил вовсе не правду, утверждая, что он «не нуждался и не нуждается и не будет никогда нуждаться» в Федоре Васильевиче. Карганов очень хорошо чувствовал, что ему недостает общества старого приятеля, что он и нуждался, и нуждается в нем и до конца жизни с горечью будет вспоминать о несчастной распре, поселившей между ними раздор и вражду. Теперь уж ему не с кем побеседовать по душе, не с кем коротать томительно-длинные, скучные осенние и зимние вечера, когда за окном ветер бушует и унылую песню поет; не с кем ему поиграть в шашки, в шахматы; не с кем вспомянуть о покойной жене…

Старики оба втайне упрекали себя за упрямство, за горячность и, вспоминая о Кривой Балке, без вины виноватой в их горе, от чистого сердца проклинали ее.

– На что она мне! Ну, на что – спрашивается?.. Да возьми он себе хоть сейчас эту чертову Балку! Тьфу! – ворчал, бывало, про себя Карганов, энергично отплевываясь и ходя с трубкой по комнате из угла в угол, томимый одиночеством и раскаянием.

– Он думает: очень мне нужна его Кривая Балка! Невидаль какая!.. – бурчал Вихорев, пасмурный, невеселый, бродя по пустынным комнатам своего обширного барского дома.

Но как бы то ни было, злое дело было сделано и всякие сношения между Вихоревкой и Ильяшевым были окончательно порваны с той поры, как рассвирепевшие владельцы их обменялись последними любезностями.

– Теперь, дружок, ты не изволь ходить в Ильяшево… Слышишь? Ни ногой! – сказал Вихорев сыну.

– Да отчего же?.. – робко спросил мальчик, вытаращив свои голубые глазенки и с недоумением смотря на отца.

– А оттого! – пояснил ему отец. – Нечего шляться туда! Сиди дома! А придет ужо лето, гуляй в саду, на дворе, играй, бегай в поле… Места есть, слава Богу, – и кроме Ильяшева. Земля-то не клином сошлась… Проживем! Ну их!..

– Да я ведь, папаша… Ниночке… – хотел что-то возразить мальчик.

– Что-о-о? Что такое – Ниночка?.. Ну, тебе сказано!.. И если только я услышу… – сердито заговорил Вихорев, грозя сыну пальцем. – Если только я узнаю, – я ведь не посмотрю, – сейчас в кабинет и – чик-чик… без рассуждений!.. Я ведь знаю: ты у меня – кривое деревцо… ты упрям… Ну, да я выпрямлю…

Отец говорил таким злым, раздраженным тоном, что Боря не посмел приставать к нему с дальнейшими расспросами: отец редко пугал его «кабинетом» и упоминал о «кабинете» лишь в исключительных случаях, когда бывал сильно рассержен.

Короткое отцовское «оттого» Боре ровно ничего не объяснило. Мальчик грустно понурился и замолчал.

Подобное же распоряжение – только в несколько иной форме – было сделано и в Ильяшеве.

– Прошу тебя, Ниночка, с Борей больше не видаться… Ни ты – к нему, ни он – к тебе! Баста! – сказал своей дочери Карганов, с самым решительным видом потягивая трубку.

– Что это значит, папаша? Почему мне с ним не видаться? – с величайшим изумлением и беспокойством спросила Ниночка. – И то уж несколько дней он не был у нас… Здоров ли он? Не корь ли у него?

Старик пуще засопел над своею трубкой.

– Не корь… – начал он – и вдруг возвысил голос: – Я полагаю, Ниночка, довольно того, что я не желаю, чтобы ты видалась с ним… И ты не будешь с ним видаться! Баста!

– Господи! Да уж у него не скарлатина ли? – вскричала Ниночка.

– Говорят тебе: нет у него ни кори, ни скарлатины… здоров, как бык, твой Боренька! – сердито проворчал отец. – Только я не желаю… Ну, и баста!

– Да что ты, папка, затвердил все – «баста», да «баста!» – приставала к нему девочка. – Скажи мне толком: почему ты не хочешь, чтобы я виделась с Борей!

– А потому, что он – негодный мальчишка, озорник… дрянь! – говорил Карганов, окружая себя целыми облаками синеватого табачного дыма.

– Боря-то озорник? – с негодованием возразила Ниночка, всплеснув руками. – Вот уж нет! Вот неправда! Он такой смирный, милый мальчик!.. Что ты, папочка! Да я – гораздо шаловливее его…

– Я только говорю, что ты с этим Борькой больше видеться не будешь – и баста! – сердито крикнул Карганов.

– Ну, вот… опять «баста!» – с неудовольствием проговорила Ниночка, надув губки.

Отец, конечно, никогда не угрожал ей ни «кабинетом» и никакой другой комнатой. Ниночка не боялась его, и перестала приступать к нему только потому, что «все равно», «теперь от него толку не добиться, сердится на что-то»…

«Что это такое? не понимаю…» – думала Ниночка, смотря на отца. Что сталось, в самом деле, с ее «милым, добрым папочкой?» За что он бранит Борю «негодным» и «озорником?» Что такое сделал ему Боря?.. Только уже гораздо позже, из разговора отца с одним городским знакомым, Ниночка узнала, что ее отец поссорился с Бориным отцом из-за какой-то Кривой Балки, но что сам Боря, решительно, не при чем во всей этой печальной истории.