Вино и Ветошь

Дизайнер обложки Андрей Завальня

© Андрей Завальня, 2026

© Андрей Завальня, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-3409-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пояснение вместо введения

«Почему Завальня?» — часто спрашивают у меня.

Многим кажется странным, что я пишу под псевдонимом. А некоторые даже и не знают, кто такой Завальня. Рассказываю.

Завальня — это герой из произведения Яна Борщевского, беларуского писателя. Пан Завальня, как часто называют его в книге, человек, который выручал путников в нелегкие зимние дни на севере Беларуси. Он обогревал странников, помогал людям с транспортом, едой и ночлегом. А взамен он просил рассказать какую-нибудь необычную историю с мистическим подтекстом, которая имела место быть.

За счет этого пан Завальня знал много историй и различных баек, коими и делился с путниками, так или иначе попадавшими к нему домой и коротавшими долгие зимние вечера у очага за приятными беседами обо всем на свете.

Так и я, как пан Завальня, знаю много интересных и презабавных историй, которые происходили со мной или которым я был непосредственным свидетелем. Многие мне до сих пор не верят, что есть такие люди, как Митя или как Лаврик. Поэтому, если вы не очень верите в материализм историй, они вам тоже могут показаться мистикой. В любом случае — читайте с удовольствием!

Помимо обращения к вам, дорогие мои читатели, я должен обратиться и к нейросети, которая проверяет книгу на наличие всякого экстремизма. Пить водку и ругаться матом все еще можно у нас.

Я и Тяжелое машиностроение

В данном случае тяжелое не оттого, что производятся крупногабаритные машины, а в том смысле, что оно мне давалось крайне тяжело. Стать машиностроителем в нашей стране легко. Желательно родиться мальчиком, но и это не обязательно. Бонусом будет, если ваши родители пролетарии и вы живете с детства в заводском районе. Тогда шансы попасть на этот самый или соседний завод увеличиваются в разы.

Я не стал исключением. Скверный характер, пубертат, перманентный протест привели меня к тому, что в свои пятнадцать лет я ушел из школы и поступил не куда-нибудь, а в учреждение образования «Гомельский государственный машиностроительный техникум» на специальность «техник-технолог машиностроительного производства». После выпуска я должен был стать не просто машиностроителем, а прямо гвардейским машиностроителем! И, как это у нас часто бывает, нас обманули.

Во время учебы, где-то на третьем курсе, техникум стал колледжем, а техник-технолог превратился в техника. И еще в процессе обучения, когда на втором курсе вместе с черчением и высокими разговорами о том, как хорошо быть машиностроителем среднего звена, нам показали токарные и фрезерные станки, я понял, что не сидеть мне в теплом кабинете заводоуправления и не составлять техпроцессы для новых моделей комбайнов. Нас начали готовить к тому, что из почти шестидесяти человек на курсе техниками будут от силы человек семь. Остальные встанут за станки.

Так и случилось. Но и к работе в цеху нас особо не готовили. Несколько недель токарной, фрезерной и станочно-ЧПУшной практики, на которой мы сделали по одной детали, не превратили нас в умелых работников. Станок с ЧПУ я даже не включал. Мне просто отдали корку, что я оператор станка второго разряда. Если что, такого разряда на заводе нет. А далее было распределение по спискам.

Я и Завод любви и нежности

ЗЛиН, он же ГЗЛиН, он же Гомельский завод литья, он же завод ленивых и ненормальных. Последнее подходит более всего.

Если вы ни разу не были на заводе, вам повезло. Но если вы пробыли там хотя бы один день, вы запомните это на всю жизнь. Грегори Робертс в свой книге «Шантарам» говорит, что запомнил запах воздуха в Индии, как только прилетел туда, на всю жизнь.

Что ж, мистер Робертс, вы не чуяли запаха эмульсии, которая применяется для охлаждения при механической обработке металла. Этот запах запоминается на всю жизнь, и, проходя недалеко от завода, если ветер дует с его стороны, вы улавливаете легкие ароматы, которые доносятся до вас и отправляют в старые злые деньки. И уж поверьте, мистер Робертс, этот запах въедается в вас насквозь. Он будет везде: в вашей одежде, на вашей коже, в волосах, в ваших мыслях.

Завод любви и нежности отличается от остальных предприятий производственного объединений «Гомсельмаш» тем, что здесь всё воруют.

Если вы уходите на обед, то прячьте инструмент, потому что он исчезнет. Первые месяцы, пока я не обзавелся своими тумбочками на территории участка, измерительный инструмент, щетку для сметания стружки и некоторые режущие инструменты я носил с собой в гардероб и обратно. А это около километра ходьбы через смежные цеха всего корпуса, где находился мой участок №10 механосборочного цеха №5.

В целом путь от заводской проходной до гардероба составлял больше километра и от гардероба до рабочего места примерно столько же. Поэтому и приходилось вставать в 5:30 утра, чтобы успеть собраться, дойти до автобусной остановки, штурмом взять автобус (потому что, как оказывается, в это время все хотят ехать на ЗЛиН) и пешкариком шлепать до рабочего места.

В теплые сезоны в этом нет особой проблемы. Но вот зимой, когда шквальный снег лупит тебе в лицо, да еще и темень, а в 7:10 утра ты уже должен начать превращать металл в стружку, пробираясь вдоль промышленных строений, чувствуешь себя где-то на крайнем севере в ссылке или на какой-либо промышленной колониальной планете, куда тебя сослали, чтобы ты добывал руду для нужд империи.

И вот, нося при себе измерительный инструмент — штангенциркуль и щетку-сметку (да, да, она так и называется), я работал на заводе.

Первые месяцы были просто отвратительными, потому что ты видишь эти стеклянные и, как правило, пропитые глаза людей вокруг, и тебе становится совсем плохо. Не оттого что это завод, хотя тоже мало приятного, а от коллектива. На тот момент многие работали там по двадцать, а то и более лет. А молодежь, что там была, мало чем отличалась от гопников, которых показывали в советских фильмах.

Им было лет до двадцати пяти. Они слушали шансон и базарили по фене, словно у каждого за плечами лет по десять тюрьмы. Это вызывало чувство смеха и презрения, потому что с нами работали настоящие уголовники и убийцы…

Коллектив на нашем конкретном участке был, скажем так, в некотором роде уникальный. В первую же мою смену ко мне подошла женщина по имени Света:

— А ты зачем сюда пришел?

С виду ей было за пятьдесят. Из-под платка пробивались рыжие с сединой волосы.

— Работать.

Она презрительно засмеялась.

— Тут нам работы не хватает, а еще ты приперся!

По правде, я сам не хотел идти туда. Но отработка есть отработка. Два года я должен отработать, так как до этого четыре года учился бесплатно и получал какую-никакую стипендию. Поэтому я оказался «должен», а долг оплачивается кровью и потом в прямом смысле слова.

На участке косо на меня смотреть начали сразу: в карты со всеми не играл, не курил, да и вообще обедал не со всеми, а ходил в столовую.

Игнатьевич и интеграция в коллектив

Первое время я пытался перевестись если не с завода, то хотя бы из этого цеха. Естественно, что никто не хотел помогать парню на отработке. А увольняться и выплачивать компенсацию было не вариантом. Я ходил к технологам, просил их взять меня к себе — меня посылали. Я ходил в заводоуправление, там мне говорили: «А какого хрена ты вообще сюда пришел?»

Однажды я добрался до начальника ОТиЗ (Отдел труда и заработной платы) завода. Он охренел, когда мало того, что я вошел без разрешения, так еще и не дождался, пока он договорит по-своему айфону (на дворе был 2009-й год, айфоны я видел только в компьютере), да я еще и начал прямо с порога:

— Я хочу, чтобы меня перевели.

— Я тебе перезвоню, — произнес начальник в трубку.

Начальник был, как и положено, в пиджаке и с галстуком и, как и положено в тридцать с небольшим, уже с солидной залысиной.

— Чего?! — это уже мне.

— Я хочу, чтобы меня перевели.

— Откуда, куда?

— С МСЦ-5 в технологи.

— А какой участок?

— Десятый.

— Десятый… — задумался начальник, — десятый… Десятый, это же участок Назарова?

Признаться, я удивился, что начальник, сидящий в пиджаке на одном из верхних этажей заводоуправления, знает, кто старший мастер на участке, который находится больше чем в километре от него. Это притом, что на заводе на тот момент работало десять тысяч человек.

— Да.

— А кто ты там?

— Фрезеровщик.

— Фрезер… и что, мало получаешь?

— Мало.

— Странно… — снова задумался начальник, — обычно фрезеры у Назара нормально зарабатывают. Сейчас наберу ему… может, тебе не дают работу?

И начальник начал в своем телефоне искать номер моего старшего мастера. По правде, внутри меня все немного похолодело. Во-первых, хоть я и работал уже не первый месяц, работал я не в основную смену со старшим мастером, а со вторым мастером — Атамановым. Во-вторых, звездюлины от начальника ОТиЗ моему непосредственному начальнику негативно отразятся на мне уже на участке. В-третьих, тогда мне все виделось в таком свете: за косяки меня уволят по статье, и придется выплачивать штраф за непройденную отработку.

— Подождите! — начал я. — Денег нормально. Я не про деньги пришел разговаривать.

— Не про деньги? — он снова удивился.

— Да, я хочу в технологи. Я узнал, что в техбюро нашего цеха освобождается место технолога, и я бы хотел на него попасть.

— Так технологом ты еще меньше будешь получать.

— Я понимаю… я просто хочу там работать.

— А почему место освобождается? Почему я не в курсе?

— Так я поэтому к вам и пришел…

На самом деле место не освобождалось. Я просто ходил по всем возможным структурам цеха и завода, пока не зашел в техбюро нашего цеха. Там меня, конечно, послали куда подальше. Но сработали, как сейчас говорят, «горизонтальные связи».

Одним из технологов, который слышал, как меня посылает главный технолог, оказался мой «земляк» Паша. Он вышел из кабинета вслед за мной. Паша учился в том же технаре, что и я, но на пару курсов старше. Он мне и предложил схему с ОТиЗ.

Паше было тесно в рамках технического бюро. И он хотел расти. Павел узнал, что освобождается место одного из инженеров в здании заводоуправления и хотел попасть туда. По этому поводу он даже встречался с начальником ОТиЗ, и тот, ссылаясь на то, что на его место нет технолога, отказал Паше в переводе на место инженера. Во мне Паша увидел второй шанс.

— В нашем техбюро место… Паша хочет, чтобы вы его перевели на место инженера в заводоуправление, а я встану на его место, — поведал я начальнику.

— А-а-а! — протянул начальник и растянулся в улыбке. — Это тебя Паша попросил, чтобы я его перевел. Все ясно теперь! Нет, я его переводить не буду. У него контракт технолога, вот пусть и работает. А ты почему не на работе?

— Я во вторую смену.

Начальник посмотрел на часы, и я понял, что мне пора. Я начал выходить из кабинета.

— До свидания.

— А Назару я позвоню, узнаю, почему люди с его участка хотят уйти.

Я был недоволен тем, как закончился разговор с высоким начальством. Недовольство жизнью по направлению к рабочему месту станет перманентным для меня на многие месяцы вперед.

В тот день в конце смены, когда я присел передохнуть за стол, который находился в центре участка, напротив меня уселся Игнатьевич.

Игнатьевич — крепкий дед, на тот момент ему еще не было шестидесяти. Роста он был, наверное, метр восемьдесят, широкий в плечах и с большими кулаками. У него была залысина, и на работе он носил черный берет, чем мне напоминал любого черепашонка из черепашек-ниндзя. На тот момент на ЗЛиНе он работал уже двадцать седьмой год наладчиком станков.

— На отработке?

Я кивнул.

— Сто сорок четвертое училище?

— Нет, машиностроительный техникум.

— Это шестое что ли?

— Это на Солнечной который.

— А-а-а-а! — понимающе протянул он.

Я начал кивать в попытке поддержать разговор, потому что за эти несколько месяц ни с кем продуктивного диалога у меня не получилось.

— А почему в армию не пошел? — задал резонный вопрос Игнатьевич.

В тот момент в армию мне идти не хотелось по идейным соображениям.

— Я учусь заочно на юриста в России.

— Злынка?

Признаться, от такой проницательности этого деда я тогда офигел, потому что действительно ездил на сессии в город Злынка. Там находилось представительство Брянского филиала учебного заведения, где я и получал высшее образование.

Вопрос про армию очевидным, потому что вместо того, чтобы ебошить за станком, можно было ебошить в армии, но на полгода меньше. Но какое «но»! На протяжении всего времени работы этот вопрос мне задавали неоднократно, в том числе и мастер. И когда я ему ответил, что поступил на заочку и два года буду отрабатывать на ЗЛиНе, мастер на минуту задумался, а потом сказал:

— Наверное, лучше бы ты в армию пошел.

Что лучше, армия или завод, мне сравнивать не пришлось. Сравнил мой друг Саша, который, как и я, отрабатывал два года, но только в соседнем цеху. Ему повезло больше: он после двух лет на заводе пошел в армию. Саша по возможности звонил мне оттуда. И однажды я у него спросил, где хуже. Он так же, как и мастер, задумался на какое-то время, а потом ответил: «На ЗЛиНе хуже было».

В общем, при взгляде на меня у Игнатьевича, наверное, появилось чувство жалости, и он «пригрел» меня в своей тумбочке, то есть я мог класть инструменты в его ящик на участке. Моей радости тогда не было предела. Как же классно ходить по заводу, когда твои карманы не оттопыривают всякие железяки! После того как Игнатьевич «взял меня под крыло» и люди на участке увидели, что я кладу инструмент не куда-нибудь, а в ящик Игнатьевича, косых взглядов в мою сторону стало меньше.

Так устроен разум человека, что он начинает искать плюсы вокруг. Завод не стал исключением. Плюсом стали философские беседы в конце второй смены около полуночи с Игнатьевичем. Порой к нам присоединялся мастер и другие любители потрындеть и погреть уши. В этом что-то было.

Ты грязный, твоя синяя роба в белых разводах, потому что пропиталась потом за смену насквозь. К концу недели она начинала хрустеть от соли. Ты уставший как физически, так и морально, порой потому, что доказывал отделу качества, что ты не верблюд и брак не делаешь. За столом, где собрались работяги, пахнет эмульсией, сигаретным дымом, кто-то пьет из поллитровой банки чай, который заварил прямо в ней. И вот вы сидите такой компанией, и начинается дискурс о святых писаниях и о том, насколько христианская мораль применима к реалиям закрытых обществ. Было что-то в этом волнительно-прекрасное и романтическое. Станки, сигаретный дым, ночь, все в грязи, и разговоры, что бы сделал Христос, окажись он в механосборочном цеху.

Постепенно я начал вливаться в коллектив в прямом смысле слова. На пьянке в гараже по поводу ухода Игнатьевича на пенсию, увидев, как я пью водку из пластикового стаканчика, многие начали подходить ко мне, класть руку на плечо и говорить: «А ты, оказывается, нормальный пацан». Оно и понятно, потому что на завод я пришел с прической «билановкой». На затылке у меня был хвост. И как раз накануне ухода Игнатьевича на пенсию я встал дома в ванной перед зеркалом и машинкой подстриг себя практически налысо.

После пьянки авторитет мой начал немного расти.

«А как же Паша?» — спросите вы.

Паша подождал, когда закончился контракт, после чего уволился и устроился в министерство промышленности, а через год приехал на ЗЛиН всех натягивать на вал правосудия с проверкой.

Антон Нюдас и Петушиный день

Антон Нюдас запомнился мне с первых дней на заводе. Он был невысоким, но очень широкоплечим, с массивным торсом. Брился налысо, так что в начале смены на его голове отражался свет от цеховых ламп. На вид ему было лет сорок. В молодости занимался боксом.

Чем он мне сразу запомнился, так это тем, что со всеми вступал в философскую полемику, и я был уверен, что как только он со мной вступит в дебаты, я его уничтожу. Но он не вступал, потому что я был еще новым для него человеком. Как я говорил ранее, я работал с настоящими убийцами.

Вообще, завод, а если конкретно наш цех, представлял собой что-то вроде ссыльного острова. Здесь были уголовники, «химики», алиментщики, «торпедоносцы» и прочие весьма маргинальные люди. В народе не зря ходит поговорка: «В тюрьму могут и не взять, а вот на ЗЛиН — пожалуйста».

Вот и Антон был из этого контингента. До того, как попасть на завод, он десять лет отсидел за убийство, потом еще несколько лет в колонии поселения. Он зарезал человека и, по всей видимости, по предварительному сговору лиц. Как и многие, кто побывал в местах не столь отдаленных, он уверовал в бога и обленился, хотя всегда говорил, что не боится работы.

Нюдас, как и я, был фрезеровщиком, но делал он исключительно ту работу, которая ему нравилась. То есть по первости я, как и большинство, делал работу, что мне давал мастер. Антон же делал работу, которая есть в его списке работ. Это «плита» — металлическая пластина полметра в длину, толщиной в сантиметр, на ней надо делать фаски. Еще «подвеска», потому что их можно фрезеровать сразу по две. Это небольшая железяка, похожая на подошву утюга, служившая для скрепления труб. И балка —одиннадцатиметровый железный брус, который сначала сверлят, потом фрезеруют.

Антон, естественно, фрезеровал. Если приезжало пару ящиков плиты, то Нюдас работал во все смены сразу. Он приходил на работу и мог фрезеровать сутки (это три смены подряд). Мы приходили — Антон фрезеровал, мы уходили — Антон фрезеровал, мы приходили на следующее утро — Антон фрезеровал. В одно такое солнечное утро он подошел ко мне. Лицо его было в черных разводах от копоти и пота. Голова такая же.

— Подскажите, пожалуйста, — начал Нюдас, — я уже не помню, сколько я здесь и где я. Вы не подскажете, где здесь выход?

Я немного опешил от «вы» и не мог разобраться, на самом ли деле он ничего не понимает.

— Антон, здравствуйте. Выход там, — с улыбкой решил подыграть ему я, указывая на проход в сторону гардероба. А на «вы» я был практически со всеми, кто был старше меня.

— Спасибо вам, добрый человек.

Лицо Антона было серьезным и уставшим.

Работа в таких цехах сдельная, и сколько ты сделал деталей, столько тебе и заплатят. И при этом ты должен записывать в листок сменного задания не больше двух норм, иначе расценки уменьшат. Чтобы этого не происходило, Антон вламывал таким способом, чтобы потом не работать, а ходить по цеху и расписывать сделанные детали на дни вперед, и, конечно же, чтобы никто не сделал его детали за него. Иначе он может дать по морде или еще чего хуже.

А вот в деньки, когда на участке не было его деталей, Антон гулял по цеху. Была ли работа, которую он мог делать? Была. Мастера могли сказать ему «Делай!». Могли. Но в ответ скорее всего услышали бы, что ему взападло делать такую работу, потому что она не по его масти, или что сегодня «Петушиный день» и работать нельзя. Вообще, тема с «Петушиным днем», как оказалось, очень удобная. Словосочетание применяется, если все валится из рук и день неудачный или когда тебе лень что-то делать на работе и ты объявляешь сегодняшний день Петушиным. Дальше будут и Петушиные недели, и даже месяцы.

В какой-то период «плита» долго не поступала в цех, у Нюдаса начали заканчиваться заранее сделанные детали, и он начал ходить по участку со словами «нет работы, снова Петушиный день!».

На планерке мастер Атаманов говорит Нюдасу:

— Антоха, там граблина приехала. Станок настроен, можешь идти делать.

— М-да, Петушиный день.

Я сидел в это время за столом с остальными и начал невольно улыбаться.

— Антон, — мастер пошел на второй круг, — граблины приехала целая пачка. Ее надо сделать. Ты все равно без работы.

— Нет работы, — Нюдас даже не смотрел на мастера.

— Антон, граблина!

— Представляешь, Андрюха? — это Нюдас, уже глядя на меня. — Нет работы совсем. Хорошо, что пятница сегодня. Может, после выходных что-то появится?

Я начал кивать с улыбкой.

— Граблина! — не сдавался мастер.

— Пойду перекурю что ли. А что еще делать?

После этих слов Антон направился в курилку.

Таких Петушиных деньков было много у Антона. Однажды он узнал, что, пока он был в отпуске за свой счет на пару дней, другая смена сделала плиту за него, потому что ее нужно было сдать срочно.

Антон обиделся и ни с кем не разговаривал несколько дней. Он даже не здоровался. Ты ему протягиваешь руку, а он смотрит сквозь тебя. Антон исправно ходил на смены, но просто весь рабочий день сидел на скамейке в курилке, глядя перед собой. Потом он ушел на больничный.

Больничные — это отдельная тема, и очень интересная, потому что тогда, в 2009—2011 годах, ходить на больничный было весьма удобно и прибыльно: платили тебе среднюю зарплату, а на заводе уходить на больничный не так уж и сложно. Это тебе не айтишная хуйня, когда ты с температурой 39 сидишь за компом, кашляешь, кряхтишь, хрипишь, пердишь, но работаешь, потому что, ну хули, ты же дома.

На заводе увидел, что горло красное или температура 37,3, — самое время поберечь себя. Вызываешь врача на дом, говоришь, что была температура 39,5, ты ее сбил до 37,3 и очень плохо себя чувствуешь. И добрый доктор, сидя в сапогах у тебя в комнате, выписывает тебе больничный. Нюдас же, как человек, который десять лет провел в заточении, способов, как откосить от чего-либо, знал куда больше, чем рядовой заводчанин.

Его излюбленный способ был «накатать руку». Он брал ручку с гранями, прикладывал к тыльной стороне ладони, а второй рукой начинал катать ручку по кисти, от предплечья в сторону ногтей. Примерно минут через 15—20 кисть от такой процедуры начинает распухать, потому что кровь начинает циркулировать неправильно.

Тогда Антон идет к врачу и говорит: «Проснулся с утра, а рука распухла. Не знаю, как это произошло». Доктор назначает различные мази и выписывает больничный. Антон не работает, получает деньги, да и на участке спокойнее. Никто не достает своим Петушиным днем, потому что не всегда, когда нет работы, Нюдас сидит в курилке. Обычно он подходит к кому-нибудь, кто не отрывается от станка, и начинает рассказывать про зону, петухов и как был на практике на Сельмаше, и как он дрочил на лесоповале. Также были и истории про женщин. Про женщин обычно заканчивались тем, что Нюдасу не дали.

Когда больничный все-таки закрывали, а его любимой работы не было на участке, он начинал доставать начальника цеха. Начальник цеха, крошечный мужчинка с усиками, как у котика, был уже пенсионером, всегда ходил в пиджаке и имел грустное лицо. Говорил он всегда булькающим и недовольным голосом. Больше всего он был похож на «Барсика». Порой мы так его и называли.

Так вот, Барсик из-за своего низкого роста любил ходить между станками (потому что становился незаметным) и подлавливать тех, кто курит на рабочем месте. А как ты поймаешь Антона с сигаретой на рабочем месте, когда работы нет и вообще Петушиный день?

Антон сам подлавливал начальника цеха:

— Семен Васильевич, нет работы.

— Как нет? — грустно уточнял Барсик.

— Петушиный день. Не привезли заготовки.

Тогда начальник звал Нюдаса с собой, шел между ящиками по участку, указывал пальцем на заготовки, которые не нравились Антону, и говорил:

— Вот это надо сделать, вот это надо, и это сдать к концу месяца.

— Нет работы. Петушиный день!