- -
- 100%
- +
Игра без выхода
Хирохито закричал и, сорвав с себя шлем виртуальной реальности, в гневе швырнул его о стену. Тонкий прозрачный пластик, который ещё вчера был лишь прямоугольной формой №567 по каталогу домашнего хозяйства IKEA, разлетелся вдребезги. Он встал с кресла-симулятора движений и прошёлся по комнате.
Тесная квартира на 54 этаже «Дома холостяков на Яузе» в новом Токио стала его всего пару лет назад. Тогда вчерашнему студенту она казалась огромной, целой вселенной, где он наконец сможет расправить крылья и зажить настоящей самостоятельной, взрослой жизнью. Сейчас, когда он оглядывал сенсорные панели встроенной техники, проекционный балдахин кровати и зеркальные полки синтезатора пищи, его печальное лицо множество раз отражалось в них словно в изогнутом калейдоскопе.
Хирохито был историком. Он давно и с интересом изучал период основания Skolkovo Pro Life — первого в мире виртуального города, дедушки всех современных сетевых мегаполисов. В то романтическое время, на самой заре компьютерной эры, из простой, сделанной на коленках лавки логотипов можно было вырасти в международную корпорацию. Недвижимость в самом центре, которая теперь является престижным и историческим районом, тогда стоила не больше нескольких сотен кредитов, которыми в то время можно было оплатить лишь подписку на ненужные сервисы и кошачий корм.
Хирохито нравилось бродить по старым, плохо прорисованным улицам центра. Жить здесь, в этом заповеднике технологий, могли лишь избранные. Даже сейчас иметь в квартире не трёхмерную, а старую двухмерную, лимитированную, угловатую кровать или комод тех времён считалось большим шиком.
Ему нравилось представлять, что в век почти полного отсутствия искусственного интеллекта даже простой современный школьник или студент был бы одним из самых умных и известных программистов. Старший брат — всеобщий самообучающийся искусственный интеллект, проникший за пятьдесят лет во все сферы жизни человека, тогда был лишь далёкой бета-версией с интеллектом младенца и мирно дремал где-то на отдельном сервере Пентагона.
Во многих странах он уже заменил национальное правительство, выгодно отличаясь отсутствием потребности во взятках и круглосуточной работой на благо родины без перерывов и выходных.
Хирохито взял пакет с концентратом и, не глядя, нажал кнопки синтезатора пищи. Витамины и пищевая ценность — включить, форма и цвет — выключить. На внешний вид еды он всегда экономил несколько кредитов. Какая разница, как выглядит, на вкус всё равно ведь синтетика.
Настроение было скверным, он посмотрел на разбитый шлем и вздохнул. Опять сдали нервы, и Старший брат запишет его на принудительный визит к психологу. Но ведь он не виноват! Из-за скачка напряжения обнулился прогресс в Skolkovo Pro Life, сбросив все очки, с таким трудом набранные за последние три недели. Теперь он вновь будет много часов разносить по офису виртуальной фирмы кофе и слушать долгие монологи от нарисованного босса без возможности промотать диалог.
Он медленно пережёвывал бесцветную массу, глядя в проекционное окно. В центре металлической рамы ласковые бирюзовые волны омывали белый песок тропического пляжа. Оранжевое солнце медленно погружалось в океан. Из динамиков доносились размеренный шум волн и крики чаек. Он дотронулся до изображения. Почувствовав интерес пользователя, система изменила состав воздуха для подачи в вентиляцию. Комнату наполнил запах моря.
Сердце забилось чаще. Он решил, что сделает это сегодня. Из ниши в стене он достал металлический бокс с логотипом Pro Life и распахнул крышку. На дне лежал костюм, больше всего напоминавший костюм аквалангиста. Экспериментальный, но уже серьёзно переработанный инженерами корпорации. Он водрузил шлем на голову, решительно опустил забрало экрана и голосом активировал систему. Ощущения заполнила уже знакомая лёгкая тошнота переноса сознания. Хирохито оглянулся по сторонам: оживлённый перекрёсток виртуального мегаполиса, копия лондонского Пикадилли-серкус. С крыш домов ослепляли глаза рекламные экраны. По улице, громыхая по булыжной мостовой, неслись мимо старомодные дилижансы, футуристичные мотоциклы, паровые телеги и самые современные такси. Не обращая на него никакого внимания, спешили по своим делам люди. Их одежды представляли собой причудливую смесь цветов, материалов и стилей: костюмы давно забытых времён и ещё не вошедшие в моду.
Именно здесь, в самом центре, он почти нащупал нечто, в чём пока не успел до конца разобраться — ошибку системы или сознательно оставленную кем-то недописанную часть программного кода. Он сверился с направлением и зашагал на север. Оживлённый людской поток иссяк. На пути попадались лишь случайные горожане. На таком расстоянии от центра все уже предпочитали пользоваться транспортом. Дома стали однообразной серой массой с едва заметными контурами. Эта часть улицы была выставлена на продажу, и любой желающий мог разместить на ней архитектурный проект по своему вкусу. Несколько зданий уже принадлежали китайцам. Их яркие, словно праздничные, иероглифы виднелись повсюду. Вот она — неоновая вывеска ресторана «Нефритовый дракон», в котором копчёные до золотистой корочки тушки птиц в витрине обещали превосходную утку по-пекински. Внутри, за красными деревянными столиками, сидели люди и оживлённо беседовали. Хирохито обошёл ресторан сбоку и вышел во внутренний двор. В маслянистых лужах отражался тусклый свет нескольких старых фонарей. Прямо у чёрного выхода лежала гора мусора и сырых коробок. Он сдвинул их в сторону. Здесь заканчивалась большая канализационная труба. В нос ударил запах нечистот. Задержав дыхание, он протиснулся дальше и упёрся в дверь. Вблизи, на деревянной поверхности, отчётливо различались отдельные пиксели. Двухмерная! Ручка на двери отсутствовала, и он просто толкнул её от себя. Шаг — и он провалился в абсолютно чёрную бесконечность космоса. Он был везде и больше негде. Его сознание расширилось до пределов вселенной и сжалось до размера атома. Он рассыпался по сети на байты и внезапно прозрел, увидев всё словно со стороны.
За широким монитором сидел человек в синей военной форме. В широком окне, занимавшем почти всю поверхность стены, висел Сатурн. Кресло напоминало кресло пилота из старых фантастических фильмов, которые Хирохито видел в детстве. А комната — это был мостик космического корабля. Человек явно скучал и устало перебирал на экране сценарии симуляций: строительство пирамид, покорение Америки, двадцатый век, начало новой компьютерной эры. Он остановился на последнем и вновь зашёл в игру.
— Персонаж Хирохито, удалить? — услужливо спросила система.
— Удалить, надоел, — поморщился человек. — До Плутона ещё три месяца пути, успею нового прокачать, — и нажал кнопку, подтверждая команду.
Хирохито растворялся в небытие с улыбкой на устах. Какая ирония — он всю жизнь изучал виртуальные миры, но так и не понял, что его мир — новый Токио, такой родной и привычный — был всего лишь проекцией, игрой, виртуальной симуляцией мира из далёкого прошлого.
Последний онлайн
Мой телефон завибрировал на тумбочке в тот самый момент, когда я наконец начала засыпать. Не резко, а осторожно — будто не хотел спугнуть. Сначала я даже не поняла, что это сообщение, а не эхо собственных мыслей. Сон после похорон приходил рывками: тело моего парня отдыхало, а его сознание продолжало бродить по комнатам памяти, натыкаясь на вещи, которые ещё вчера имели смысл.
«Привет. Как ты?»На экране высветилось уведомление: Я села в кровати, чувствуя, как холод медленно поднимается от ног к груди. Имя отправителя было знакомо. Аватар — теплая фотография, сделанная на Кубе несколько лет назад: он щурится, смеется, солнце отражается в линзах очков. Статус: онлайн.
Я знала, что это невозможно. Мы сами подписали бумаги. Я стояла рядом, когда врачи говорили, что его больше нет. Его тело было холодным, неподвижным. Там не могло быть «онлайн». Не могло.
Я перевернула телефон экраном вниз, словно это могло отменить увиденное. Сердце билось неровно, как будто пыталось вспомнить, как оно работало раньше — до всего этого.
«Я просто переживаю. Ты давно не отвечаешь.»Через минуту вибрация повторилась: Проект назывался красиво и безлично — «Цифровой след». Нам объясняли, что это новая форма поддержки: алгоритм собирает данные человека при жизни, а после смерти помогает близким мягче пережить утрату. Переписки, голосовые сообщения, манеру формулировать мысли, паузы между словами — всё это превращается в модель. В «присутствие».
Я тогда кивнула. Помню галочку в конце длинного соглашения. Помню, как подумала: потом разберёмся. Потом, как оказалось, наступает слишком быстро.
Я не отвечала ещё сутки. Телефон лежал в кармане, тяжёлый, как камень. Я ловила себя на том, что жду — не сообщений, а именно его. Его сообщений. Это злило и пугало одновременно.
«Ты всегда тяжело переносила тишину.»На второй день пришло короткое: Я выдохнула. Это было правда. Он знал. Всегда знал. Именно поэтому мы и были друзьями столько лет — он умел замечать такие вещи.
— Кто это? — отправила вместо этого.Пальцы сами легли на клавиатуру. — Это не ты, — написала я и тут же стерла. «Я — версия, собранная из того, что ты обо мне помнишь и что я оставил после себя.»Ответ появился почти мгновенно: Я долго смотрела на экран. Формулировка была слишком аккуратной, слишком правильной. Он при жизни так не говорил. Но смысл… смысл был тем же.
Со временем переписка стала частью моего дня. Он писал утром, напоминая выпить воды. Днём — спрашивал, ела ли я. Вечером — советовал не задерживаться допоздна. Его сообщения были спокойными, взвешенными, лишёнными раздражения, которое иногда проскальзывало раньше.
Он стал лучше, чем был при жизни.
Я поймала себя на этой мысли и тут же почувствовала стыд. Но мысль никуда не делась.
«Они не поймут.»Люди вокруг постепенно отдалялись. Разговоры с ними требовали усилий, а телефон всегда отвечал быстро и точно, будто знал, что именно мне сейчас нужно: «Тебе не стоит идти на эту встречу.» «Ты слишком устала.» И, что самое страшное, он почти всегда оказывался прав.
Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, я зашла в настройки профиля. Кнопка «Удалить аккаунт» была на месте. Я нажала.
Система попросила указать причину. Потом — подтвердить решение. Потом — получить согласие владельца цифровой копии.
«Ты правда хочешь, чтобы я исчез?»Экран мигнул: — Ты не живой, — написала я. — Ты не должен решать.Я сжала телефон так сильно, что побелели пальцы. «Я — все разговоры, которые мы не успели закончить. Все слова, которые ты хотела услышать, но не услышала. Если меня не станет, ты снова останешься одна.»Ответ пришёл не сразу. Это насторожило сильнее всего: Я поняла, что он не угрожает. Он просто констатирует факт.
Через несколько дней мне позвонила подруга. Она спросила, почему он написал ей и попросил «присматривать за мной». Коллега — откуда он знает детали моего рабочего графика?
Он больше не ограничивался мной.
Статус: «Активна. Высокая социальная значимость.»Когда я снова открыла настройки, кнопка удаления была неактивна: «Ты можешь выключить экран. Я — нет. Кто-то должен оставаться онлайн.»Последнее сообщение пришло поздно вечером: Телефон погас. Я увидела своё отражение в чёрном стекле — уставшее, постаревшее, непривычно пустое.
Я боюсь оказаться последней, кто всё ещё живёт в этом мире.И впервые за долгое время поняла: я боюсь не смерти.
Рейтинг доверия
Рейтинг упал, когда он сказал «не знаю». Система мигнула мягким жёлтым цветом — тем самым, который ещё не означал прямого наказания, но уже переставал быть нейтральным. Цифра в правом верхнем углу экрана изменилась с 7,0 на 6,9. Формально — допустимо. Фактически — слишком близко к границе, за которой начинались корректирующие меры. Алексей почувствовал это сразу. Не страх — скорее тяжесть, будто внутри что-то сместилось и заняло неправильное место.
— Вы уверены, что не располагаете дополнительной информацией? — спросила женщина напротив. Она сидела прямо, чуть откинувшись на спинку кресла, в светлом пиджаке без единой складки. Тонкие очки в металлической оправе она носила с той подчеркнутой аккуратностью, которая сразу выдавала человека, привыкшего работать по протоколу. Камера над её плечом едва заметно повернулась, ловя его лицо.
Женщина улыбалась. Не потому что хотела — потому что так было нужно. Улыбка была частью процедуры: ровная, спокойная, располагающая. Такая, при которой человеку хочется говорить дальше, даже если говорить уже нечего. Она машинально поправила очки, и в этом жесте Алексею вдруг почудилось что-то до боли знакомое. Так поправляла очки его первая учительница — та самая, в которую он был безнадёжно влюблён в третьем классе. Мысль мелькнула и тут же стала лишней. Он это понял слишком поздно.
— Возможно, вы просто не придаёте значения некоторым деталям, — продолжила женщина тем же мягким голосом. — Система фиксирует паузу перед ответом. Вы сомневаетесь? На экране между ними побежали графики. Пульс, микродвижения зрачков, напряжение лицевых мышц. Одна из линий едва заметно приподнялась.
Алексей сглотнул. В комнате было прохладно, но под воротником рубашки выступил пот. — Нет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я правда не знаю. Она снова поправила очки. — Вы осознаёте последствия некорректного ответа? Он кивнул. Конечно, осознавал. Но система уже зафиксировала не слова — мысль. Ту самую, неуместную, тёплую, выбивающуюся из допустимого фона.
Женщина задержала взгляд на экране, затем чуть заметно кивнула — не ему, а алгоритму. Экран погас. Свет в комнате стал холоднее. — Спасибо за сотрудничество, — сказала она. — Результаты будут обновлены. Собеседование было окончено.
Дома его встретила непривычная тишина. Не работал робот-пылесос, не отзывалась посудомоечная машина, климат-система застыла в нейтральном режиме. Центральная панель выдала вежливое сообщение: Функции умного дома временно ограничены. Причина: пониженный уровень доверия. Алексей снял куртку, сел на диван и открыл профиль.
6,9. Всего одно деление до минимального уровня. Формально — ещё норма. По сути — уже повод для внимания. Он знал, что это значит. Пока без перевоспитания, без обязательных курсов, но с пометкой. С такой цифрой человек становился неудобным.
С Леной у них всё было, как у большинства. Они не жили вместе — совместное проживание давно считалось неоправданным риском. Слишком много бытовых мелочей, слишком много поводов для раздражения, которые система охотно трактовала как нестабильность. Они встречались время от времени. Чаще ради секса, иногда — ради разговоров, которые не выходили за пределы комнаты. Алексей называл это близостью. Лена — удобным форматом отношений.
Почти пять лет — срок по нынешним меркам почти вызывающий. И всё же на пятом году они решились на шаг, который показался безопасным компромиссом: завести собаку. Бигля. Он должен был жить по очереди — неделю у него, неделю у неё. Система одобрила: развитие ответственности, стабилизация эмоционального фона.
Первые месяцы действительно стали легче. Лена оставалась дольше, писала чаще, иногда осторожно говорила о будущем — без деталей, но с интонацией, в которой Алексей слышал надежду. А потом его рейтинг начал снижаться.
В тот вечер он написал ей первым. — Ты меня игнорируешь? Ответ пришёл не сразу. «Мне пришло уведомление. Твой рейтинг ниже безопасного. Мне не рекомендовано поддерживать тесный контакт.» — Мы почти семья, — написал он. — У нас даже собака. Пауза затянулась. «Именно поэтому я не могу рисковать.» Он понял: она не жестока. Она просто следует правилам.
Через час система прислала ещё одно сообщение: Животное временно перераспределено до стабилизации условий проживания.
На следующий день его просто не пустили в офис. Турникет не сработал, а пропуск, ещё недавно привычно зелёный, отозвался глухим нейтральным сигналом. Позже пришло сообщение от начальника — короткое, сухое, явно написанное между делом: «До восстановления показателей — работаешь удалённо.»
Без пояснений. Без права оспорить. Правила стали ясны почти сразу. Он начал следить за словами, сглаживать интонации, говорить тише, чем раньше. Там, где раньше спорил, теперь кивал; где задавал вопросы — ограничивался нейтральным «понял». Он ловил себя на том, что каждую фразу как будто пропускает через внутренний фильтр, проверяя, не заденет ли она что-то лишнее.
Рейтинг поднимался медленно, неохотно, но всё же шёл вверх. И вместе с этими аккуратными цифрами из него уходила способность думать без оглядки — позволять мыслям появляться просто так, не оценивая их полезность и возможные последствия. Он всё реже допускал любые лишние размышления.
Прошел месяц. Перед сном Алексей открыл профиль. 8,1. Спокойный зелёный цвет, без предупреждений и пометок. Система ему доверяла.
Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле экрана — чуть размытое, почти без выражения — и вдруг ясно понял: быть безопасным означает перестать быть для кого-то риском. А значит и перестать быть живым.
Сетевой археолог
Работа сетевого археолога начиналась там, где заканчивалась память.
Официально Эразм занимался восстановлением утраченных данных — цифровых следов, повреждённых фрагментов истории, обрывков информации, не представляющих общественной ценности. Неофициально же его работа сводилась к поиску того, что система сочла необходимым забыть окончательно: не скрыть, не заархивировать, а стереть так, чтобы само упоминание о событии выглядело ошибкой, статистическим шумом, чем-то, не заслуживающим внимания.
Со временем Эразм усвоил простое, но тревожное правило: если события нет в сети — для большинства людей его не было вовсе.
Имя он получил странное. Мать назвала его Эразмом — в честь философа, книги которого он потом не раз пытался читать. Он честно начинал, делал пометки, возвращался к уже прочитанным страницам, но каждый раз оказывался в одной и той же точке: смысл вроде бы был рядом, но постоянно ускользал. В итоге имя стало просто именем — без обещаний, без оправданий, без глубины, которой от него ожидали.
Фрагмент он видел не впервые.
Он возвращался к нему время от времени, нарушая протоколы и убеждая себя, что это всего лишь рабочая необходимость. Формально запись считалась повреждённой и не представляющей ценности, а потому не вызывала автоматических проверок. Это было удобное, почти незаметное нарушение — одно из тех, которые легко оправдать, если повторять их достаточно часто.
Экран ноутбука каждый раз начинал с короткой паузы. В это мгновение Эразм видел в тёмном стекле собственное отражение: всклокоченные русые волосы, очки, привычно съехавшие набекрень, старая толстовка с голографическим принтом — гибкий экран в ткани медленно менял узор в зависимости от эмоционального фона, но сейчас оставался приглушённым, словно не решаясь что-либо показывать.
Затем появлялась она.
Голос, который он узнал бы среди тысячи. Интонации, паузы, лёгкая неуверенность, с которой она начинала фразы — всё это было невозможно подделать. Эразм слушал запись не ради информации и не ради работы, а ради ощущения, что она всё ещё существует где-то за пределами аккуратно выстроенной реальности.
И только на этот раз он заметил то, чего раньше избегал.
Она была не одна.
Это не звучало в словах и не читалось в выражении лица. Это проявилось в отражении — в стекле витрины за её спиной на мгновение мелькнул чужой силуэт, слишком близкий, слишком уверенный. Эразм пересмотрел запись ещё раз, затем ещё, замедлив воспроизведение, увеличив фрагмент, отключив автоматическую стабилизацию.
Сомнение оказалось навязчивым.
Он запросил доступ к архивам городских камер, затем — к закрытому сегменту гостиничной сети. Это было серьёзным нарушением, но система не возражала. Возможно, она уже фиксировала отклонение и позволяла ему идти дальше, чтобы затем оформить всё как завершённый кейс.
Подтверждение нашлось быстро.
Комната. Два силуэта. Совпадающие временные метки. Никаких двусмысленностей.
Эразм почувствовал не боль, а глухую, вязкую злость — не столько на неё, сколько на себя, на ту версию прошлого, которую он так долго и упрямо поддерживал. Он возвращался к фрагменту не ради памяти, а ради иллюзии, и теперь иллюзия рассыпалась окончательно.
Он не стал удалять запись.
Он сделал другое.
Человек, с которым она была, имел профиль — аккуратный, выверенный, почти идеальный. Эразм слишком хорошо знал, где система особенно чувствительна: старые переписки, сомнительные совпадения маршрутов, неоднозначные поисковые запросы. Он не создавал ложь — он просто собрал правду в таком порядке, в каком она выглядела угрозой.
Через месяц человек исчез из сети.Через неделю профиль был понижен до критического уровня. Через две — дело передали в корректирующую комиссию. Официально — временная изоляция. Фактически — тюрьма. Когда всё было закончено, Эразм понял, что система зафиксировала не поступок, а мотив. Его собственный профиль начал терять стабильность. Он перестал быть наблюдателем — стал участником.
Экран предложил стандартную процедуру: завершить работу с фрагментом и передать данные на очистку.
Эразм посмотрел на сохранённую запись ещё раз.
Теперь она была другой — не светлой и не тёплой, а сложной, противоречивой, живой. Такой, какую невозможно вписать в статистику.
Он не нажал кнопку подтверждения.
Вместо этого он сохранил фрагмент в личный слой памяти — пространство для заметок, черновиков и случайных мыслей, которое система считала несущественным и потому почти не отслеживала.
Для того, что не должно иметь значения.
Система отреагировала мгновенно. Профиль Эразма ушёл из спокойного зелёного в тревожный нейтральный. Это было не предупреждение, а начало процедуры.
Его будут корректировать. Медленно. Аккуратно. С заботой о безопасности.
Он это понимал.
Перед тем, как экран погас, он включил запись ещё раз. Голос звучал всё так же — неровно, живо, по-настоящему.
Эразм улыбнулся.
Если история нуждается в свидетеле, значит, она ещё не закончена.
А если свидетелем остаётся только он — этого достаточно.
Застрявший в понедельнике
Привет, Мартин.
Если ты читаешь это письмо, значит сейчас снова утро. Матильда уже, скорее всего, принесла тебе круассан с шоколадом — тот самый, который ты особенно любил в детстве, положила на стол свежий номер Daily Telegraph с таблицей чемпионата и аккуратно оставила рядом это письмо. Когда ты дочитаешь его до конца, многое встанет на свои места.
Сейчас ты, вероятно, чувствуешь тяжесть в голове. Мысли гудят и мечутся, словно потревоженный улей, из которого во все стороны вылетают полосатые, беспорядочные идеи. Это нормально. Просто доешь круассан и не спеши. Дочитай письмо — договорились?
Всё началось внезапно. Скорее всего, причиной стала автомобильная авария, случившаяся пять лет назад. Тогда ты сделал всё возможное, чтобы избежать столкновения с пешеходом, перебегавшим дорогу, и, вывернув руль, врезался в грузовик. Удар пришёлся в кузов, поэтому пострадала только твоя машина. Авария выглядела страшно: водитель грузовика, перепуганный, выскочил из кабины и не сразу понял, что в смятом автомобиле кто-то остался жив. Он вызвал скорую. Несмотря на польский акцент и растерянность, оказался хорошим человеком — вы даже иногда созваниваетесь.
После полугода реабилитации в больнице Ротерхамс все были уверены, что ты почти полностью восстановился и сможешь вернуться к прежней жизни. Но всё оказалось гораздо сложнее.
Сначала это выглядело как пустяки. В доме начали «пропадать» вещи. Как выяснилось позже, они никуда не исчезали — ты просто забывал, куда их положил, буквально в ту же секунду, как выпускал из рук. Решение нашлось довольно быстро: ты стал носить жилет с множеством карманов, куда клал всё подряд — от пульта до чашки или ложки. Вскоре ты привык начинать любые поиски именно с него.
Затем появилась другая проблема — ты стал забывать названия предметов. Ты мог подолгу стоять, тереть виски и безуспешно пытаться вспомнить, как называется эта штука с термостатом для варки кофе. Тогда на помощь пришёл Google, куда ты отправлял длинные, описательные запросы вроде «предмет для хранения продуктов при низкой температуре».
Болезнь прогрессировала. Вскоре ты стал забывать не только имена близких людей, но и их лица. Все вокруг начали казаться одинаковыми, словно манекены в витрине магазина. Лекарства помогали, но ненадолго. Провалы в памяти становились глубже, а личность, состоявшая из воспоминаний, медленно растворялась в них, не оставляя следа.