- -
- 100%
- +
Х 300
Наш поезд я увидел из далека: весь в огнях, разукрашенный яркими цветами, с гирляндами шариков, с балконом, с которого мог выступить каждый и заявить о себе, пользуясь большими остановками, как эта, например. Крикнуть в массы, что он не такой. Быть принятым единомышленниками и освистан завистниками. Из динамиков доносился восторженный рев сотен голосв, одобряющих ораторов. Но все перебивало море рукоплесканий и громкая игра джаз-банды.
Какофония звуков!
Я сразу взмок, предвкушая веселенькую поездку на первый открытый фестиваль.
И как обычно с попутчиком в купе не повезло. У меня даже улыбка с лица сошла, стоило только двери закрыться за спиной, и я увидел соседей.
— Григорий Петрович! — воскликнул пухленький толстячок, вскакивая со своего диванчика и угодливо кланяясь. Даже застывшая улыбочка на лице под стать. Я окинул его равнодушным взглядом: мелкий клерк, возможно бухгалтер, а может и продавец пылесосов — всё едино, и чуть заметно кивнул, невнятно буркая:
— Василий.
— А это Марта! — представил Григорий Петрович свою спутницу.
— Вижу, — немного раздраженно ответил я и помог своей девушки принять грациозную позу, в душе проклиная все на свете, знал я этих «март», у самого была такая, когда начинал. Но в то время я был до неприличия беден, переживая последствия очередного развода. И возможно, именно эти воспоминания нагнали на меня тоску, зевоту и уныние. Выйти, что ли в коридор? Пройтись по составу? Покурить? Моя девушка, чувствуя меня, подмигнула и я расслабился, отпуская напряжение. Как оказывается мало надо. Главное, чтоб тебя понимали. Ментал.
Есть , чем гордиться: моя девушка всегда меня понимала.
Григорий Петрович конечно же все истолковал по-своему. Радостно потер руки и предложил:
— Чаю? С коньяком?
Удивительно, но из дорожной сумки он ловко, жестом фокусника, вытащил, дорогую бутылку коньяка. Я его даже зауважал, пока сосед не сказал:
— Два года на нее копил! Купил на Новый год по тридцатипроцентной скидке! И наконец-то торжественный момент настал! Выпьем? За первый открытый, а? Фестиваль!!! — Григорий Петрович задвигал плечами, начиная танцевать латину. Моя девушка тут же подхватила. Я покосился в ее сторону и этого хватило, чтобы она успокоилась.
— Ну, за фестиваль можно и выпить.
— Конечно, Василий! Я так рад! — Коньяк забулькал по фужерам. — Девочкам?
Я вспомнил про очистку и отрицательно закачал головой:
— Моя не пьет.
— Моя раньше пила, — загрустил Григорий Петрович. — Но я ее подержанной взял и этот момент увы был не для меня. По паспорту семнадцать пользователей — поистрепалась немного. — Сосед встрепенулся и радостно улыбнулся. — Зато дешево.
Я кивнул: дешевле Марты действительно ничего не было.
Божественный вкус коньяка размягчил моё сердце. Мы выпили еще по одной, и я уже подумывал о балконе, чтобы подняться и заявить о себе. Сексуальная революция, черт побери у нас или нет? Бравада захлестнула с головой.
Толстячок звонко чокался со мной и оказывается кричал мне тоже самое:
— Революция! Наша берет! Кто бы мог подумать! Ну, за своих что ли?!
— За своих! За будущее!
Поезд мягко качнулся. Перрон потянулся. Зеваки радостно махали руками нам в окна, а некоторые провожали участников фестиваля пустыми равнодушными взглядами. Григорий Петрович встрепенулся, увидев протестантов, куда же без них — всегда кто-то против всего нового, стающего на рельсы, стал тыкать пальцем показывая на унылых и одиноких ЛГБТшников. «Радужные» в скорбном молчании протягивали свои транспаранты, проезжающему мимо поезду, и вяло махали плакатами. Печальнее я ничего не видел. Сосед даже протрезвел, икнул, краснея:
— И, как их полиция не разгонит. Вот чушь написана на плакатах — противно читать.
— А ты не читай, — предложил я и тут же вскочил, багровея от гнева. Закричал протестантам, — это кто «обиженки»?! Кто?! Попались бы вы мне на входе!
— Тише, тише Василий. Сам прочитал. Не надо читать, сам ведь говорил. Успокойся, друг.
— Нет, ну, ладно, когда называют «силиконщиками» я еще промолчу! Но при чем тут «обиженки»?! — Я сел на диван и залпом допил коньяк. Григорий Петрович тут же с готовностью налил новую порцию. А нормальный мужик, чего я на него бухтел, понимающий.
— Ой да их то, как только не называли.
Я поднапрягся, вспоминая:
— Геями что ли?
— Нет, — сосед замахал руками, проглатывая свой коньяк. Покривился, крякнул, — у меня дед в военной разведке служил и слово такое веское говорил, очень точное и весомое, сразу всех махом характеризовало.
— Пупсики что ли?
— Да не «пупсики». — Григорий Петрович перестал качаться, лицо его окаменело. — Пидарасы. Точно. Думал не вспомню! Дед в армии их кованными ботинками с шипами бил! Говорил: такие ботинки специально для этого предназначались и были в каждом уважающем подразделении.
— Я вот в банке работаю, но знаешь, тоже бы их сапогами попинал. Да хоть со шпорами, если шипов нет! «Обиженки». Придумали же. Ну, какие мы — «обиженки»?! Вот такие и стопорят прогресс.
— Да-да, и ведь подумать только, когда-то пидаросом было быть модно, как сейчас «силиконщиком».
— Не сравнивай, Гриша. Это, как небо и земля.
— Да, конечно, — согласился сосед и зевнул. — И так понятно.
А я не мог успокоиться еще минут пять. Всё думал и проговаривал про себя. Не выдержал, рубанул:
— Ужас какой. Наливай что ли, Гриша. Вот времена были. Как люди жили!
Григорий Петрович закивал, разливая по стаканам:
— Ох, Вася и не говори. Ты- то я вижу из молодых, а я ведь чуть не женился тогда.
— На пупсике? — ужаснулся я.
— Что ты! — Сосед замахал руками. — Влюбился. В бабу!
Я улыбнулся, откидываясь на мягкую стенку дивана. Не такой уж я и молодой, как подумал милый мой бухгалтер. Пластика творит чудеса. Знал и я про любовь историю: как никак три раза развода пережил. И каждый раз наступал на одни и те же грабли.
— И она меня любила, — прошептал Григорий Петрович, сникая. — Да только с ребенком была.
— На кой тебе такие проблемы?! — сразу ощетинился я — это психологическая защита сработала, не зря мужские тренинги проходил. Вопрос сразу ребром встал. Бухгалтер примиряюще поднял руки, видя мою агрессию. А во мне уже бушевали эмоции. Перехлестывали за край.
— Ну да! Что может быть страшнее бабы с ребенком. Сбежал я в другой город.
— В другой город? — переспросил я, а Гришка то, отчаяный, так и не скажешь сразу.
— Ну да! Чтоб не нашла!
— Молодец!
— Любовь же потом прошла. Вот Марту приобрел. Приобщился так сказать к движению и вошел во вкус.
Я покивал головой, сам думая о своем. Что может быть страшнее бабы с ребенком? Да может. Я вспомнил Олесеньку, которая кричала мне в лицо:
— Ну почему мы не можем продать твою квартиру и погасить мой кредит? Почему ты такой упрямый? Ты что, меня не любишь? Ты же мужчина! Сделай мужской поступок!
— Люблю, конечно, — мямлил я, тогда еще студент финансового универа с бабушкиным наследством в виде квартиры в придачу. — Но я не понимаю, почему я должен продавать квартиру и гасить кредит, взятый тобой и твоим бывшим мужем на развлечение. Вот вы и сами гасите. Разве я не прав? При чем здесь моя квартира?
— Теперь ты мой муж! Подумаешь штампа нет! Ты — муж!!! Ты должен решать мои проблемы!
— Нет уж, я не твой муж. Я не твой. Не твой. — И голова кругом.
Так, что я знал, что страшнее бабы с ребенком, может быть только баба с кредитом. Знал, но промолчал.
Х300 успокаивающе погладила меня по руке. Григорий Петрович завистливо икнул.
— Она, что? Все понимает?
— Очень чувствует меня. В таких самое дорогое — это настройка сенсоров на партнера.
— Господи, — прошептал сосед. — Может она еще и говорить умеет?
— Зачем? — удивился я. — Только петь и стонать. Обучалку разговоров я в настройках отключил.
— Петь? — простонал Григорий Петрович. — И, как и, что?
— Ну сейчас я поставил сопрано, и она мне всякие опретки поет. Прикольно получается. — Я улыбнулся. — Рок бонусом шел. Кстати, грудь до восьмого размера увеличивается за три секунды, а цвет кожи меняется до сорока восьми оттенков.
— Дива! Вот бы мне такую! Мечта!
— Абсолютно реальная мечта. Продаете квартиру, остальное берете в кредит. Я вам, как опытный банкир говорю. Поверьте, она того стоит. И никаких Март после семнадцати пользователей.
— Да, где ее квартиру взять —то.
Тут я пожал плечом — у меня была.
Мы переглянулись с Х300 и улыбнулись одновременно.
Ни о чем не жалею. Только ты. Господи, как ты меня чувствуешь. Женюсь.
Х300 прикрыла глаза, молча соглашаясь на все.
Ментал.
Х 301
Папа сломался.
Только вчера он шутил со мной, рассказывал, как они создавали меня с мамой, какой это был трудный процесс, занявший не одно десятилетие, а сегодня он сломался.
Я прижимался к бедру матери и не мог отвести взгляда от запаянного стеклянного саркофага. Там в ложе, среди десятка подушечек с медалями, в потертом скафандре лежал почтенный старик. Лицо, обрамленное длинными седыми волосами, выражало безмятежное спокойствие. Я всё ждал, что сейчас он откроет глаза, рассмеется и скажет мне, что эта была шутка. И только я его пойму! Потому что у меня мозг развивающийся, а у мамы нет.
И вдруг я понял.
— Это ты! Это ты во всем виновата! — Я сильно застучал по бедру матери. Она мягко отстранила меня, потом медленно подняла на вытянутой руке.
Наши глаза встретились. Она снова меня считывала! Это было невыносимо!
— Почему ты так считаешь, Триста первый? — мягко проговорила она, вкладывая в голос спокойные нотки отца. Конечно, у нее ничего не получалось!
— Почему ты его не починила?! Почему?!!
Мать наклонила голову и долго смотрела на меня. Потом тихо произнесла:
— Я не смогла.
— Но ты даже не пыталась!
— Последние пятнадцать лет я только — это и дела.
Меня отпустил гнев. Так папа называл подобные вспышки. Он многому меня научил. Говорил, что у меня развиваются эмоции. Мать почувствовала, что я успокоился и медленно меня опустила в безжизненный песок. Я подошел к саркофагу. Покарябал стекло, оставляя в прозрачном пластике царапины. Опасливо покосился в сторону матери, но она ничего не сказала.
— Ты так быстро ушел от меня. Ты мог мне столько всего рассказать.
— Ему было девяносто два года.
— Это так мало! — воскликнул я.
— И так много для человека, — эхом отозвалась мать.
Я посмотрел на медали в саркофаге и вскрикнул:
— Мой папа космический герой!
На этот раз она не возразила. А я пожалел, что не взял одну медаль себе на память. Мог впаять ее в корпус или в ногу. Тогда бы частичка отца всегда была со мной, и кто знает, может быть я тоже бы тогда считался космическим героем? А, что если вскрыть могилу? И забрать медаль? Я быстро провел математический анализ, решая тысячу уравнений и вздохнул — тогда тело подвергнется мгновенной радиации и разложится в считанные секунды. И тут я испугался:
— Мама! — вскричал я. Опытный образец, прототип триста первого, вздрогнула. — А, сколько простоит куб?!
— Ты знаешь ответ.
— Нет, — я упрямо закачал головой. — Нет! Я не хочу считать.
— Тысячу лет. Но по теории вероятности, через пару веков здесь появится холм и тогда куб станет разлагаться медленнее.
— Я не буду ждать несколько веков! Я начну воздвигать холм сейчас!
— Но тогда ты не сможешь, каждый день смотреть на отца.
Это было невыносимо. Я познал печаль. Папа всегда говорил, что она приходит неожиданно и в самый неподходящий момент.
— Тогда я буду каждые сто лет навещать его.
— Мы выроем туннель. — эхом отозвалась мать.
— Поставим заслонки!
— Установим дополнительные защитные коридоры. Папа бы гордился твоим решением, сынок.
— Ты думаешь?
— Я знаю. Он всегда в тебя верил.
Я кивнул. Я бы улыбнулся, если мог. Никакая кожа не выдерживала здешнею радиацию. Так, что лицевые мышцы у меня отсутствовали. «Гиблое место», — говорил папа, когда в первый раз вступил на эту планету. Тогда еще не было мамы, а я был его мечтой. И потребовались годы, чтобы всё воплотилось.
Я посмотрел на далекие купола города. Папа смог соединить три больших ангара. Но мы сделаем больше, мы построим настоящий город и назовем, как и хотел отец-основатель — «Гиблое место».
И кто знает: может быть через тысячу лет к нам вернутся люди.
Х302
— Ты должен проиграть папе! — скороговоркой выпалила я и для убедительности притопнула ножкой. Валера перестал рассматривать сверчка, свисающего с подстриженной травинки папиного газона и с интересом посмотрел на меня.
— Должен? — несколько запоздало переспросил он, невинно хлопая длинными ресницами.
— Обязан! — подтвердила я команду.
Валера неожиданно заупрямился.
— Я никогда не проигрываю.
— А сегодня: обязательно проиграешь. — И я не дала ему договорить, бросая последний довод. — Ты ведь хочешь войти в семью?!
Валера неестественно выпрямился, каменея. Хотел ли он войти в семью? Мечтал и бредил! Твердил, вздыхая. Глазки закатывал. Его даже потряхивало от мысли войти в мою семью. Оно и понятно — своей то не было.
Папа начал приседать, хлопая звонко ладонями над головой, громко хекая:
— Ну, где там твой слабак?! Давай его сюда, я покажу у кого в этой семье яйца! — Зловещее зрелище со стороны и я, не выдержав, поежилась. Папа он такой: самоуверенный и из бывших десантников, мы с ним одно время намучились, когда из запоя выводили — очень неуравновешенный мужчина с отбитой головой.
— Я войду в семью? — неуверенно переспросил Валера, глядя на опасного папу в старом синем спортивном костюме. Старик начал крутить головой, махать седыми усами, изображая то ли тюленя, то ли индюка. Я закатила глаза — представление начиналось — всегда одно и тоже.
— Влетишь! — поддакнула я и вытолкнула Валеру вперед. В первую минуту, я решила, что все пропало. Мама тоже охнула, поднимая фартук и, закрывая глаза. Мужчины закружились в ускоряющем ритме, крепко вцепившись друг в друга. Папа недоверчиво хекал, раскручиваемый Валеркой, и кажется готов был взлететь и, улететь, если не в небо, то в забор, а заодно и к соседям, точно.
— Валера! — на всякий случай грозно прикрикнула я и топнула ножкой — всегда помогало — помогло и на этот раз. Дикий хоровод остановился, замирая. Валерка сделал сальто над головой папки — тот проводил его кульбит растерянным взглядом, и рявкнув:
— Врешь — не возьмешь! — бросился в стремительную атаку. Я зажмурилась. Мама, охнув, начала оседать, теряя сознание, а папка, зловеще захохотав, уже сидел верхом на Валерке, ломая его на болевой.
— Сдаешься? — хрипел он. — Сдаешься? — И хлестал седыми усами по ухоженной коже лица жениха. Валера подозрительно молчал, удивляя папу — тот почти сломал ему руку.
— Он сдается! — не выдержала я. — Папа! Он сдается!
— Точно?! — грозно рыкнул старик, склоняясь еще больше над поверженным женихом.
— Я сдаюсь, — покорно согласился Валера, бесстрастно кивая.
— Умничка! — Папа резво вскочил. Протянул руку моему избраннику, тепло улыбаясь. — С характером что ли, Валерчик? Я же тебе чуть руку не сломал!
— Ничего.
— Ничего?! — хмыкнул папка. — Другие против меня и минуты не могут выстоять, я же из ВДВ! Ты не из ВДВ?
— Нет.
— Из разведки что ли? Жаль. Вместе бы в фонтанах купались. — Папа побрел в сторону дома, теряя к нам интерес. У самой двери остановился, оборачиваясь, спросил, тараща глаза, и тыкая пальцем:
— А молоток ты умеешь держать?!
— Умею.
— Может ты еще и плотник? Мне вот крышу надо в доме подлатать.
Валера поднял голову, оценивая фронт работы, кивнул:
— Конечно, к утру перекрою всю.
— Да иди ты спать! — рявкнул удивленно папка. Валера растерянно посмотрел на меня, не понимая, какая команда первична, а какая вторична. Я вздохнула.
— Иди Валера спать. Устал с дороги.
Жених кивнул и бодро зашагал в сторону дома, минуя папу, поднялся по крыльцу и тихонько затворив за собой дверь, скрылся.
Папа растерянно посмотрел на меня:
— Ты его бьешь что ли?! Зашуганный какой-то! Куда он?
— Спать.
Папа пошкрябал седой ежик волос.
— Ладно. Мне тогда вишневки больше достанется.
— Не мечтай! —буркнула мама и тоже проплыла в дом.
Мы сидели за маленьким столом, заваленным деревенскими харчами. Над головой тускло светила лампа — родители, как обычно экономили по привычке на электричестве. Молчали. Папа хрустел, с наслаждением приканчивая пучок лука. Мама отрешенно смотрела перед собой, скрестив руки под передником.
Я не выдержала.
— Ну как?
Папа захрустел еще громче.
— Мама! Ну как он тебе?!
— Ой, дочка. Я не вмешиваюсь. Тебе жить дальше.
— Мама! Как тебе Валера? Понравился?
— А почему он должен нравится маме? — спросил папа, макая лук в солонку. — У него, что? Член с ножку младенца, чтоб он всем бабам нравился?
Я покраснела. Ну, как папа — вот так, одной фразой может попасть в точку? Как?
— Папа!
— Я молчу!
— Мама?!
— Ну, что я могу тебе сказать дочка, — выдохнула мать. Я затаила дыхание. — Не понравился мне, твой, Валера. Ни рыба ни мяса какой-то.
Папа перестал есть лук. Вытаращил глаза.
— Ты, что старая? А, что Виталик лучше был?
Мама закачала головой, вспоминая моего бывшего парня, с которым я провстречалась десять лет, сама не зная почему.
— Виталик спортом занимался. Всегда подтянутый, улыбчивый. — Я хотела возразить, что у Виталика почти отсутствовала эрекция из-за этого спорта и химии к нему, но спас положение папа.
— Да, Виталик ваш латентный пидарас. Я его в баню потащил, так он меня по коленке начал гладить!
— Может мальчик, просто хотел с тобой контакт наладить? — сурово предположила мама, хмуря брови. Уж, больно ей Виталик нравился, никак не могла забыть моего парня.
— Боже упаси меня от таких контактов! — отмахнулся папа. — Да он и молоток держать не умел! А этот умеет! Хотя завтра проверю, — старик посуровел. Жесткая у меня все-таки семья. Хорошо, что я ее рано покинула.
— Не знаю, тебе жить, дочка, дальше. Да и рожать давно пора.
— Сейчас никто и не рожает, — отмахнулся луком папа и в сердцах бросил зелёный пучок на стол. — Другого- то нет, старая! Вот в чем истина! Можно подумать выбор велик и тут у нас под окном хоровод женихов. Давай, Катюха, прыгай замуж, и живите дальше счастливо.
— Будем стараться. — Я прослезилась. — А еще у меня новость. Дальше я буду жить без почки.
— Доченька, — залепетала мама.
— Не волнуйся, мама. У меня все равно их две было. А Валера стоит того, чтобы отдать за него почку.
— Ты отдала Валере почку? — насторожился папа. — А, что не наш дом сразу?
— Нет. За первый взнос. За Валеру. А не Валере. Это большая разница, — на всякий случай уточнила я.
— Я не понял, старая. Валера же нормальный парень из морской разведки, молоток держать умеет, — бубнил папа.- Зашуганный малость, но это с не привычки — с города на свежий воздух — вот голова и кругом у него.
— Это у тебя голова кругом! Хватит пить вишневку! Валера — не человек. Ты, что не понял, что ли?! — Мама решила свою агрессию вылить на папу.
— Как не человек? — растеряно спросил старик.
— «Как, как», — передразнила мама, — говорила выходи за Виталика и мальчик спортивный и вежливый, сейчас бы уже родила.
— От кого только, — нахмурилась я.
— Да был бы муж! Какая разница от кого! — воскликнула мама и тут же осеклась, глядя на папу. Тот не расслышал, отрешенно вертя в руках граненный стакан.
— Как ненастоящий? — наконец спросил он, ни на кого не глядя.
— А, ты разве не понял сразу? Правда, он как настоящий? Триста вторые — это потолок в робототехнике, — воскликнула я.
— Нет, ну я, конечно, усомнился немного, когда он сальтуху над головой сделал, но подумал, что у парня черный пояс. Еще подивился тогда, как ты такого захомутать сумела. Тебе же больше спортсмены и графоманы нравятся. Круговорот прям какой-то в выборе. А тут — черный пояс. Наконец-то грабли обошла.
— Не слушай его. Это все наливка, — вмешалась в разговор мама, и со знанием дела, спросила, — а почему не триста первый? Это же на порядок дешевле. Могла и посоветоваться. Я буклеты видела.
— Так они — это прошлый век! Х302 дороже был остальных моделей, но его практически не отличишь от настоящего мужчины. Вот и папа и не смог.
— Так он старый, вот и не смог!
Я оценила шутку, и мы засмеялись. Мама мне подмигнула, кажется вечер мог задастся.
Папа покрутил головой, потянулся к графину. Налил до краев, прищурился, рассматривая рубиновую жидкость и хекнув, припал к стакану, залпом осушив до дна.
Посмотрев на нас, он снова покачал головой, и начал наливать стакан по новой.
Х 303
— Ребёнку глаз выбили, — будничным тоном сообщила Лерка, стоило только смартфон к уху поднести, и добавила, торопясь, срывающимся на свист голосом, — быстро подъезжай к школе надо оформить бумаги.
— А сама что? — вяло спросил я, хотя ноги уже начали холодеть от волнения. — Мне с работы отпроситься целая проблема!
— Что ты за отец?! Другой бы уже убивал всех, а ты о работе думаешь! Я уже там! Требуют двух законных представителей.
— Ладно. Попробую отпроситься, — нерешительно сказал я и отключился. Перевёл дух, смотря в одну точку перед собой — не нравилась мне эта история с парнем с самого начала, чуял недоброе, и вот результат — плавно проблемы стали перетекать в более глобальные и откровенно напрягать, отвлекать от основных дел.
А жизнь- то не ждет и идет вперед.
Как назло, с работы отпустили.
Егорыч ерепенился обычно, а тут:
— Езжай. И до конца дня свободен. Потом отработаешь в тройном размере.
Ну хорошо, что хоть с отпуска дни не списал, а мог. От этой мысли я начал заводиться. И всю дорогу накручивал, так что к школе подъехал с «огоньком» в душе и в глазах. В холле Лерка топталась, меня ждала, изучая памятки и прочую ерунду для дошкольников. Посмотрела на меня печальными глазами, сразу уловив мой настрой. И я бы точно, уже завтра развёлся, если бы безумно не любил эту женщину.
От этого, кстати, и все беды с проблемами. Вечно на поводу иду, и вот очередной результат.
— Ты же клялась, что никто не заметит, — зашипел я ей в ухо, беря под локоток. — Ты же говорила, как здорово иметь мальчика и никаких у нас проблем не будет!
— Я думала, что никто не заметит. Он ведь, как настоящий. Глаза такие невинные. Ресничками хлопает. Лопочет что —то постоянно!
— Ага, — огрызнулся я, — а теперь с одним невинным глазом!
— Серёжа, я детей хочу! Ну раз никак не получается, то пускай хоть такой будет. Ну, это же проще, чем усыновить. С мальчишкой, мы ведь на семью стали походить!
Я скрежетнул зубами. Мир в глазах завращался, наливаясь красным цветом. Что там? Безумная любовь? А откуда столько ненависти и злобы? Раздражает!
А ведь так разобраться, я ведь и не люблю её больше. Ну, какая любовь, если постоянно проблемы? Так, любые чувства могут умереть, не то, что моя безумная любовь. Надо бы ставить точку в этих отношениях. Наигрался я в семью. Хватит.
И я протянул в бешенстве:
— Хватит!
— Что хватит? — сразу огрызнулась Лерка. Смотри- ка, дерзит.
— Хватит ныть! Где мальчишка?!
Лерка ещё больше расстроилась, захлюпала носом, заблестела глазами от слез:
— На уроке труда остался.
— Пошли!
У кабинета нас «трудовик » поджидал, типичный спитый неудачник в зелёном берете, в роговых очках и засаленными кудрями. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу тощая маленькая завуч. Парочка стоила друг друга и выглядела презабавно. Боялись они сильно, но начали агрессивно:
— Забирайте своего «пацана» и чтоб духу его больше не было на моих занятиях!
— Я из-за вас на дополнительное время осталась. А у меня кошки дома, не кормленные! Кошки! Вы понимаете?! — поддакнула женщина.
— Это почему мой пацан больше на ваши занятия ходить не будет? — сразу озлобился я. Вот не любил несправедливость и все тут. «Трудовик» смешался.
— А, что ему на них делать? Я ему говорю, строгаем указку, а он модель корабля сделал за урок! И все детали из дерева! И двигатель тоже!
Я покосился в сторону Лерки. «Никто значит, ничего не заметит?»
— Я все настройки отключила, все, — прошептала несчастная жена.
— Давайте уже бумаги составлять, — настойчиво предложила завуч.
— Сейчас, — кивнул я, и пошёл ледоколом в кабинет. А попробуй меня остановить. Давайте-ка, все вместе и все разом. Никто не встал на пути. Дверь за спиной тихо закрылась. В классе пахло свежим деревом. На одной из парт стоял большой корабль. Я вздохнул- парень его ещё и покрасить успел.