Собственность мажора

Глава 23

Никогда не думала, что это вот так. Что боль души может стать осязаемым булыжником в груди, который давит и не даёт свободно дышать, и такскать его там дерьмово и дискомфортно.

Может быть впервые в жизни я не хочу думать ни о чьих проблемах, кроме своих собственных.

Не хочу быть рациональной и взвешенной, потому что меня достало быть такой. И то, что мои близкие ходят вокруг моей комнаты на цыпочках тоже. Будто я больна или умираю. Присматриваются к моему лицу и замолкают, как только я оказываюсь где-то поблизости. Пытаются задавать вопросы, но не знают откуда ко мне подступиться, потому что я никогда не создавала проблем и никогда не была… такой потерянной. Я никогда не чувствовала себя такой потерянной. А эта тоска… я ее ненавижу. Стоит нащупать ее где-то в душе, как на глаза наворачиваются слезы.

Я знаю что все это такое.

Я… люблю.

Впервые в жизни люблю по-настоящему и ненавижу так же!

Ненавижу тебя Барков…

И себя заодно. Я хочу перестать видеть повсюду его глаза и улыбку. Всю ночь слышать его голос в голове, кожей чувствовать его губы на ней и… представлять чем они занимались там в его квартире с этой… Лерой! Я и ее тоже ненавижу!

«Отвали», – прошу Баркова в своей голове. – «Чертов предатель, ненавижу тебя, понял?»

Скулю, поджимая губу.

Отойдя в сторону, уступаю дорогу гурьбе детей с санками и стираю со щеки слезу, плетясь вдоль заборов соседских домов.

Сняв варежку, утираю нос и нажимаю на звонок в высокой железной калитке. На звук где-то там открывается дверь и лает собака.

Обернувшись, рассматриваю кристально белые сугробы в ярком дневном свете и наряженную мишурой елку во дворе напротив.

Снега навалило по самые уши…

Вид любой праздничной атрибутики не вызывает во мне ничего! Никаких… эмоций. Все будто корова слизала.

– Кто это пожаловал? – выглядывает из-за калитки голова пухлого усатого мужика в тельняшке.

Судя по всему, он под мухой, но завтра Рождество, и мой дед тоже под ней. Тестирует настойку соседа с добавлением голубого сиропа, от чего она приняла цвет коктейля… «Блю Кюрасао». Так чертовски напоминающего мне глаза этого… кобеля…

Всхлипнув, зло надеваю варежку.

– Здрасьте, – говорю, прочистив горло и пряча лицо под шарфом. – Я… за… индюшкой…

– От Климентича? – приглаживает усы, осматривая меня с головы до ног. – Внучка?

– Угу… – отзываюсь я.

– Похожа, – хмыкает. – Двенадцать кило, сама-то дотащишь?

– Вот, – отвечаю устало, показывая рукой на деревянные санки, который снарядил для меня дед.

Спустя пять минут пробираюсь по расчищенной трактором дороге, таща за собой санки и, войдя в калитку кричу:

– Дед!

Он выныривает из-за дома с охапкой дров. В мохнатой ушанке родом из шестидесятых и фуфайке. Оставив дрова на крыльце, отряхивает руки и забирает у меня веревку, говоря:

– Сама-то завтра в баньку сходишь? За год-то.

– Не хочется, – бормочу, взбегая на крыльцо и открывая для него дверь.

По полу коридора стелется белый пар. Стучу ногами по коврику, приплясывая на месте от холода.

– Ты знаешь что, Алена Борисовна? – наклонившись, забрасывает гигантскую замотанную в газеты индюшку себе на плечо. – Ты мне это брось. Женихи женихами. Сегодня один, завтра другой.

– Дед, – шепчу, отходя в сторону.

Смотрю на свои валенки, которые начинают расплываться перед глазами. Сделав громкий всхлип, поднимаю на него заплаканные глаза.

Округлив свои, качает головой.

– Вот так дела… – сдвинув шапку, чешет седой лоб.

– Угу, – глотая ещё один всхлип, киваю я.

– Любишь его так? Эххх…

Киваю, сквозь слезы глядя на улицу за нашим забором.

– Люблю… – шепчу.

– А он?

– Он… – закрываю за нами дверь. – Нет.

От этого слова печет в груди.

Войдя в дом, сбрасываю пуховик и вхожу на кухню, где мама задумчиво что-то чирикает на обратной стороне календарного листа.

Я не знаю, что творится в этом доме, но сегодня на диване в большой комнате ночевал Игорь Барков. Где он сейчас я понятия не имею. Но, кажется он вернётся, потому что в ванной сушится его одежда. Пиджак и… рубашка, а на кухонном столе весь день лежит его портмоне.

– Перекусишь? – спрашивает, посмотрев на меня.

– У-у… – мотнув головой, возвращаюсь в свою комнату и укладываюсь на кровать, забравшись с ногами под одеяло.

Обняв подушку, натягиваю на пальцы свитер и прикрываю глаза.

Дребезжание дверного звонка заставляет подскачить и прижать к груди руки.

Сердце сходит с ума, пока прислушиваюсь к тому, что там творится за дверью.

Я не знаю как и почему… но просто чувствую, что это он. Чувствую, что он рядом! И я знала, что он явится. И знала, что он позвонит моей маме. Потому что в своем упрямстве он порой до нелепости предсказуем! Он просто идёт к своей цели, ломая лбом стены. Потому что он такой! Не знакомый со словом компромисс. Упрямый твердолобый самодур!

И я боюсь того, что даже сейчас он решит сломить меня этим напором…

Нет…

Нет. Второй раз в жизни я бы не смогла пережить все то, что пережила вчера.

Нет…

– Алена, – тихо стучит в дверь дед. – Кхм… это к тебе. Хочешь, взашей его вытолкаю?

Всерьез раздумываю над его словами, но понимаю, что в случае с Барковым это не поможет. Он все равно вернется!

Кусая губы, утираю рукавом нос.

– Я… сама… – встав с кровати открываю дверь

Прижавшись щекой к дедову плечу, на меня встревоженно смотрит мама.

Боже…

Что за драма!

– Прекратите… – шепчу, выскакивая из комнаты и дергая с крючка свою куртку.

Сунув ноги в валенки, выхожу в коридор, пытаясь унять колотящееся сердце.

Бесшумно подойдя к двери, протягиваю руку и проверяю замок.

Закрыв глаза и выдохнув в потолок, спрашиваю:

– Чего тебе?

– Оленёнок… – раздаётся прямо за дверью.

Сжав кулаки и зажмурив глаза, громче повторяю:

– Чего тебе?

– Открой мне.

– Нет, – отвечаю, прижимаясь лбом к двери.

– Малыш…

Горло сдавливает, как и сердце. От этой нежности в его голосе, которая разрывает на части!

– Ты предатель… – шепчу сквозь слезы.

– Аленушка… давай поговорим…

– Ты только о себе думаешь, да? – ударяю кулаком по двери.

– Нет, и ты знаешь, что это не так, – твёрдо произносит он.

– Тогда почему ты меня бросил?! – кричу я, вспоминая весь тот кошмар, который пережила там… у того кинотеатра.

Одна.

По щеке стекает слеза, которую я утираю кулаком.

– Это сложно объяснить. Я… не должен был. Я… блин… прости. Я поступил как мудак. Прости меня.

– Ты меня бросил, Барков… одну. Там… я испугалась и…

Он молчит так долго, что я начинаю чувствовать, как горящие щеки холодит воздух.

Он молчит целую вечность, и я кладу на холодную дверь руку, почти всерьёз слыша его дыхание там… на той стороне. Слышу, как работают колесики в его странной голове. И ненавижу себя за то, что затаившись, всем нутром жду его ответа.

Его голос, твердый и близкий, сочится через дверь:

– Я больше никогда не оставлю тебя одну. Я клянусь. Слышишь меня? Я тебе клянусь, малыш. Больше никогда. Я обещаю.

Моя губа дрожит. От железобетонной твердости этих слов. От того, что они проникают в мои кости и клетки, и я верю каждому, если бы не тот яд, которого полна моя кровь!

– Открой мне… иди ко мне… я дебил. Я… твою мать! – ударяет о дверь кулаком, от чего я вздрагиваю. – Я тебя люблю. Просто открой мне…

Закрыв лицо руками, тихо скулю.

– Алена… – рычит он. – Открой дверь! Я ее щас к хренам снесу!

– Ты с ней спал? – выкрикиваю слова, которые выкручивают меня изнутри.

Гробовая тишина за дверью заставляет остановиться сердце.

О… нет…

Не дыша, жду и с мольбой смотрю на дверь.

– С кем?

Даже через неё я слышу, каким хриплым стал его голос. Все нутро опускается. Я слишком хорошо его знаю, чтобы понимать – этот ответ красноречивее любых других.

Половица скрипит под ногами, когда пячусь назад.

– Алена! Открой дверь!

Пячусь и пячусь, больше не сдерживая слез.

– Алена! Стой! – в его голосе паника, а мой голос не работает.

Закрываю уши, когда старый дверной звонок начинает дребезжать на весь коридор.

– Алена! Открой!

Подлетев к двери в дом, дергаю ее на себя и, пронесясь мимо родных, опять укрываюсь в своей спальне, на этот раз решая укрыться там насколько это будет возможно.

Глава 24

Никита

Врезавшись боксерской перчаткой в грушу, с хрипом выдыхаю воздух. Тупая боль простреливает бок и ребро, из глаз сыплются звездочки…

– Ммм…

Выпрямившись, с бешенством бью опять и опять, до тех пор, пока тело само не складывается пополам. Упираюсь перчатками в колени, пытаясь вдохнуть через сковывающую тело боль.

Эта парализация выбивает из головы все мысли.

Все до единой. И на эти тридцать секунд голова перестает пухнуть и взрываться, а ядовитое вязкое дерьмо, засевшее в груди, перестает давить.

Не знаю что должен сделать со своей башкой, чтобы она заработала и помогла мне решить гребаное уравнение, в котором слишком много неизвестных!

– Пф-ф-ф… – закрываю глаза, снова и снова прокручивая в голове события вчерашнего дня, но в определенный момент я как в бетонную стену влетаю.

Что мне сделать, мать вашу?!

Что я должен сделать, чтобы объяснить девушке, что без нее просто подохну?!

У меня нет ответа на ее вопрос.

Нет.

Как она вообще узнала? Откуда она узнала?

Что я должен был сказать?! Что ни черта не помню?

Сглотнув, чувствую позорный холодящий страх от того, что она может меня не простить.

Я знаю, она может.

От этого в моих трусах все сжимается до нулевого размера.

Предатель.

Да. Я гребаный предатель!

Эгоистичный говнюк.

Я вообще ее не достоин, но мне все равно. Она нужна мне. Еще месяц назад я мог без нее обходиться, а теперь не могу.

Я должен найти решение. Для нас с ней… Должен…

Выпрямившись, принимаюсь дубасить грушу без перерыва, пока ноги не подкашиваются, и я не падаю на задницу.

Лицо заливает пот, обжигая разбитую губу и бровь. Расстегнув зубами перчатку, бросаю ее на пол и тянусь за полотенцем. Согнув колени, опускаю между ними голову.

Я могу только приползти к ней и просить прощения. Но перед этим я должен выяснить каждую гребаную неизвестную в нашем уравнении.

Хочу забить на звонок в дверь, но мой телефон раздирает параллельный звонок, и я не сомневаюсь в том, что за дверью отец.

Я не брал от него трубку весь день и понимаю, что это скотство. Не помню когда такое вообще у нас было, но именно сегодня мне даже на хоккей насрать. Если Аленушка попросит, я вообще больше на коньки не встану.

Опираясь о стену рукой и прихрамывая, двигаюсь по коридору своей квартиры, а когда открываю дверь, жалею о том, что не надел футболку.

– Не понял, – изумленно выгибает брови отец, с просто карикатурным ступором рассматривая мое мятое и синее лицо.

На нем зимняя куртка и джинсы. Волосы мокрые после тренировки и душа.

– Как откатали? – привалившись спиной к стене, пропускаю его в квартиру.

Войдя, ударяет кулаком по выключателю.

Щурюсь от яркого света, придерживая рукой ребра.

Отбросив мою руку, рассматривает багровый синяк на моих ребрах и чертыхается, с рычанием веля:

– Одевайся! Живо!

– Нормально все… – хриплю. – Кофе хочешь?

Врубая свет кругом, ломится по квартире, как лось, оставляя на полу комья снега от своих ботинок.

– Блин… – через открытую дверь спальни, слышу как гремят ящики моего шкафа.

– Сам справишься? – выносится из комнаты, вручая мне толстовку, спортивные штаны и носки.

Присев на корточки, берет с обувной полки мои кроссы.

– Я мокрый весь, – пытаюсь обратить внимание на то, что с меня, блин, ручьями течет пот.

– Одевайся, – цедит с таким наездом, что решаю не спорить.

Морщась и кряхтя, снимаю шорты и натягиваю штаны. Сев на банкетку, бросаю ему толстовку и прошу:

– Дай другую. На молнии.

Десять минут спустя, меня десантируют в машину, куда забираюсь не без помощи. Тело адски болит, с утра стало только хуже. Мое свидание с боксерской грушей тоже дало о себе знать, и я не могу не признать, что это было самым тупым моим поступком в этом году.

Сглотнув и закрыв глаза, мычу от боли, пропуская ее сквозь зубы.

– Потерпи… – хрипит отец, разгоняя сигналкой машины на шоссе и светофорах.

Зубы начинают отбивать чечетку, к горлу подкатывает тошнота.

Я вдруг понимаю, что мне очень хреново. Настолько, что по вискам, спине и груди стекает пот, и кости выкручивает так, что вою в голосину, сжимая кулаки.

Машину бросает из стороны в сторону, и в башке смешивается вчера, сегодня, завтра и послезавтра.

– На меня обопрись… обопрись! – слышу голос отца, и чувствую, как он кренится под моим весом, когда вываливаюсь из машины прямо на него.

– Не отключайся… – кричит он где-то на задворках моего стремительно мутнеющего сознания. – Потерпи!

Терплю, еле переставляя ноги.

Даже когда вваливаемся в приемный покой частной городской клиники, стараюсь двигаться сам, но как только падаю на каталку, бошка становится неподъемной.

И все, о чем я могу думать, так это о том, чтобы обезболивающее, которое всадили мне в задницу первым делом, подействовало, и чтобы градусник, который засунули мне подмышку, не лопнул, потому что мне вдруг кажется, будто все мои внутренности кто-то облил керосином и поджег.

***

– Вот, – указывает на меня медсестра. – Полюбуйтесь.

Мой хирург, седой мужик в очках, любуется. Поправив их, подходит к кровати и спрашивает:

– Как самочувствие, молодой человек?

– Отличное, – вяло вру в ответ. – Можно мне уже домой поехать?

Голос ломкий, как солома, и башка только пять минут назад перестала раскалываться.

Хочу, чтобы все от меня отстали.

От этих запахов и постоянного вторжения в мое личное пространство посторонних людей просто корежит. Ночью спасло то, что я был в несознанке, а теперь… все неимоверно бесит. Контроль моих действий, вопросы типа “как самочувствие”, перевязка вокруг ребер, долбаные капельницы, долбаная слабость в руках и ногах и эта палата с долбаным белым потолком и постельным бельем в мелкий цветочек.

Я же не подыхаю. На фиг мне тут оставаться?

– Хе-хе, – посмеивается врач, посмотрев на меня, как на слабоумного. – К сожалению нет, Никита Игоревич. Мы же не хотим, чтобы трещина в ребре стала полноценным переломом, да?

– Я должен отвечать? – спрашиваю, глядя на него с каменной рожей.

Он вздыхает и прожевывает, как маленькому:

– Переломы ребер чреваты повреждением внутренних органов, нужен максимальный покой, пока мы не удостоверимся в том, что вашим внутренним органам ничего не угрожает.

– Я это понял. Могу дома соблюдать полный покой, не проблема, – смотрю на него не моргая, но он, сука, непробиваемый!

– Домой всегда успеете. А вот поесть надо, – кивает на раскладной больничный столик, перед моим носом.

Я не знаю почему, но у меня нет аппетита. И то, что передо мной стоит тарелка овсянки и, мать его, стакан килеся не при чем. Я не хочу есть в принципе, а не потому что не хочу есть это бесцветное дерьмо.

– Уберите, – смотрю в потолок.

– У вас пониженный сахар. И капельницу все же придется поставить.

– Нет, – отрезаю. – Обойдусь.

– Вы что же, уколов боитесь? – поддевает он.

– Не боюсь, – буркаю. – Но я как-нибудь выкарабкаюсь без вашей глюкозы.

– Тут у нас более сложный комплекс препаратов. Поможем вашему организму мобилизоваться и активно регенерировать.

– Обойдусь, – повторяю, закрывая глаза.

На фиг мне эта капельница. Мне двадцать два. Я не сомневаюсь в том, что мой организм и сам справится, без двухчасового лежания под сраной капельницей.

– Уберите, – повторяю, прося убрать от меня подальше еду.

Можно попытаться заснуть, но это трудно сделать, когда тебе с самого утра выносят мозг.

– Что же с вами делать, молодой человек? – печально спрашивает доктор.

– Домой отпустите, – предлагаю свой вариант.

– Упрямый какой, – цокает он языком. – Валентина, забери еду.

Алиллуйя.

Даже не видя, знаю, что медсестра пыхтит. Она меня ненавидит. С семи утра пытается мне капельницу поставить, а уже почти одиннадцать. Что мне здесь делать целые сутки?

Отец с утра заезжал, ноутбук привез.

Я бы удушился, если бы ко мне поток визитеров выстроился. Мое нахождение здесь я попросил не афишировать, хотя отец меня пытался прогнуть и узнать, кому я этим обязан. Нет. С тем, кому обязан, я разберусь сам. Решу как, когда мозги перестанут быть, как этот кисель в стакане.

Открыв глаза, угрюмо смотрю в окно.

Я здесь пятнадцать часов, и предпочел бы дома лечиться.

Медсестра тащит поднос с едой к двери, а когда открывает, слышу тихое;

– Ой… извините…

Тело встряхивает.

Если для его мобилизации нужна капельница, то вот сейчас оно моментально мобилизовалось само.

Дернувшись, хочу сесть, но все что выходит – жалкая попытка принять вертикальное положение.

– Ммм, задница… – хриплю от боли, падая назад на подушку.

Врач удивленно смотрит на дверь, чтобы понять, от чего меня так подкинуло.

Щеки горят, как у девки. От стыда за то, что так позорно спалился, но там в дверях, теребя в руках бумажный пакет и осматриваясь огромными голубыми глазищами, стоит Алёна.

Воздух галлонами вырывается из моего носа, пока осматриваю ее всю. Белый свитер, красные джинсы, взволнованное бледное лицо.

Я никогда не чувствовал себя побитой собакой. И физика здесь не при чем. Я чувствую себя загнанным под скамейку псом, так боюсь, что она меня… не простит.

Смотрю на неё, не моргая, и в своей ватной башке прошу только об одном – чтобы не уходила.

Ее распахнутые глаза мечутся по палате и оседают на мне. Осматривают мой перевязанный торс, мое истоптанное лицо. Сброшенное на пол одеяло, мои ноги в спортивных штанах.

«Только не уходи», – обращаюсь к ней в своей голове, но даже мысленно мой голос звучит жалко. – «Не уходи от меня».

Я все исправлю… Сделаю все, что угодно.

Переведя глаза на врача, она еле слышно лепечет:

– Здрасте…

– Добрый день, – отвечает тот. – Родственница?

– Я… – теряется она, посмотрев на меня. – Нет… нельзя?

– Ну почему же, – миролюбиво тянет тот. – Проходите.

Она топчется в пороге, а у меня гребаный ком в горле.