Собственность мажора
- -
- 100%
- +
– Что ты тут делаешь? – спрашиваю тихо, любуясь этими ладонями.
– Отец предложил поехать с ним… и я согласился. Праздник вроде. Мне уйти?
Кусая губы, смотрю в стену.
Исходя из постановки вопроса, я буду настоящей ведьмой, если в Рождество вышвырну на улицу бедного побитого потеряшку, в то время как мы все будем наслаждаться индейкой и всем остальным в тесном семейном кругу…
– Ты гад, Барков, – срывается с моих губ сокрушенно.
– Я люблю тебя, – хрипло говорит он. – Хочешь ходить по свиданиям, ходи, только знай, что я тебя люблю и хочу, чтобы ты ходила по ним со мной. Я больше никогда не наделаю дерьма. Я тебе обещаю. Я… облажался. Но я точно знаю, что с ней не спал. Ты можешь либо поверить, либо нет. Если хочешь, чтобы я ушел, я уйду.
Стена расплывается перед глазами. Непрошеные слезы катятся из глаз.
Я могу ему поверить.
Я уже это сделала.
Но от этого мне не особо легче.
– Я… – шепчу сдавленно. – Думала, что ты с ней… что вы… ты хоть представляешь? Ты…
Прижавшись к моей щеке носом, хрипит:
– Прости меня…
Поворачиваю голову и его губы собирают слезы с моей щеки.
Он колючий, но от этого мне только приятнее. И даже когда его губы мимолетно касаются моих, я не врезаю ему пощечину.
– Вернись ко мне… Я хрен знаю, как она в мою квартиру попала, но я узнаю…
– Я не хочу ничего знать… – мотаю головой.
Я правда не хочу ничего знать.
Стерев слезы, сипло говорю:
– Я… я подумаю. Отойди.
– Алена… – выдыхает мне в волосы.
– Отойди… – повторяю сдавленно.
Сделав шумный вдох, убирает руки, а когда разворачиваюсь, вижу его смиренное лицо, но цепкий блеск его глаз говорит мне о том, что смирения в нем ноль на палочке.
Ссутулив плечи, осматривает наш дом. Ужасно растрепанный и понурый. И эффект от его присутствия только чуть-чуть не дотягивает до эффекта, который производит его отец.
Скрип двери большой кладовки заставляет нас обоих повернуть головы.
Потягиваясь и зевая, оттуда появляется виновник нашей сегодняшней беды. Тряхнув черноухой головой, трусит к своим мискам и принимается жадно лакать воду, и я ни минуты не сомневаюсь в том, что только он один знает, где находится мамина зарядка.
Сердце подпрыгивает к горлу, когда в столовой начинает звонить телефон.
Сорвавшись с места, несусь туда.
– Да? – встает Барков-старший со стула, а мама, кусая губы, замирает с чайными блюдцами в руках.
Наблюдаю за лицом этого большого мужчины, пытаюсь прочесть на нем хоть что-то. Положив на пояс руку, просит:
– Ручку и бумагу, быстрее…
Метнувшись в свою комнату, вываливаю на кровать все, что есть в моей сумке. Схватив первую попавшуюся лекционную тетрадь, возвращаюсь назад и открываю на первой чистой странице.
Склонившись над столом, Барков просит в трубку:
– Диктуй.
Нечитаемым почерком он выводит на листе какой-то адрес, а когда кладет трубку, объявляет:
– Машину забрали на штрафстоянку. Эвакуатор. Запрещенная парковка.
– В городе? – изумляется мама.
– Да… – задумчиво чешет подбородок Игорь Барков. – Где-то возле Площади…
– Что он делал в городе? – сокрушается мама. – И где он сейчас? Почему не позвонил?
– Телефон был в машине, – предполагает стоящий у стены Ник.
– Машину забрали в районе четырех дня, – смотрит на часы Барков. – Во сколько идет последняя электричка?
– В шесть… – хватаюсь за голову. – Наверное… он на нее не успел!
– У него есть где переночевать?
– Ключи от квартиры здесь, в кармане, – со стоном говорю я.
– Еще где-нибудь?
– У Наташи… но он наверное не знает ее нового адреса. Господи, – снова хлюпает носом мама. – Горе луковое…
Сняв со стула куртку, Барков набрасывает ее на плечи, говоря:
– Поеду на вокзал.
Пересекая широкими шагами комнату, выходит из комнаты, и мы как привязанные следуем за ним.
– Позвони… ладно? – кричит ему вслед мама. – Сразу позвони…
Подойдя к окну, вижу как он сбегает по ступенькам крыльца и выходит за калитку.
От незнания того, чем кончится этот вояж не находим себе места, передвигаясь из угла в угол. Взяв стул, Ник разворачивает его обратной стороной и седлает. Морщась, складывает на спинке руки, наблюдая за нашим безостановочным движением, а когда его телефон начинает звонить, мы нависаем над ним, как пираньи.
– Да? – берет он трубку, ловя мой взгляд своим.
Облегченно выдохнув, говорит:
– Нашел.
– Ох, – шепчет мама. – Я его убью…
В каком-то безумии начинаем накрывать стол, создав вокруг себя столько хаоса, сколько создает орава детей человек в десять. Войдя в свою комнату, сбрасываю свитер и ищу в шкафу что-нибудь полегче.
– Ты за мной по пятам ходить будешь? – натягиваю футболку.
– Пойдешь со мной на свидание?
– Отвернись, – прошу деловым тоном, собираясь снять джинсы.
– Я уже видел твою задницу. Голую и белую.
– Что? – ахаю, развернувшись.
– И сиськи тоже, – сообщает этот остолоп, опершись плечом на дверь и кое-как сложив на груди руки.
Пытаюсь выискать в его лице признаки вранья, но их там нет.
– Мне все понравилось, – усмехается, осматривая мою комнату и задерживая взгляд на кровати.
– Очень за тебя рада.
– Так что? Пойдешь?
Молчу, глядя в его лицо. Опустив подбородок, смотрит на меня исподлобья.
– Она открыла мне дверь, – говорю тихо. – А ты… был в одних трусах и еле на ногах стоял.
Его лицо каменеет. Вижу, как дергается кадык, когда сглатывает.
– Я привезла твою куртку. Потому что я такая дура. Потому что… люблю тебя…
– Куртку привезла? – спрашивает хрипло.
Отвернувшись, снимаю джинсы и ищу свои колготки, говоря:
– Ту, с которой ты бросил меня в кино.
– Мне пойти отрубить себе палец? Тогда закроем эту тему?
– Дурак… – оборачиваюсь.
– Так отрубить?
Схватив с полки юбку, запускаю в него. Не шелохнувшись, ждет пока она отскочит от его груди и упадет на пол.
– Она сама приехала. Не знаю на фига. Телефон был в куртке. Я ее не звал. Даже если бы он был у меня, я бы все равно не стал ей звонить. Даже под героином, – вколачивает в мою голову слова. Одно за одним. – У меня есть девушка. Я ее люблю, и другие мне нахрен не упали. Я, как выяснилось, моногамный, прямо как старый пердун. Когда ты это поймешь, знаешь, где меня найти.
Оттолкнувшись от двери, тянется к ручке, пока я, комкаю в руках носок, чувствуя его слова каждой клеткой своего мозга.
Он такой.
И он мой.
Если бы это было не так, его бы здесь не было, и он бы не говорил мне все эти вещи.
– Стой… – прошу, роняя носок.
Замерев, поворачивает ко мне светловолосую голову.
– Иди ко мне, – обиженно поджимаю губы.
Скрипя половицами, медленно двигается и останавливается в миллиметре, так, что ткань его спортивных штанов касается моих ног, а в живот упирается в, что у него ниже пояса. От этого касания меня простреливает с головы до ног.
Запрокидываю лицо, глядя на него снизу вверх. Подавшись вперед, прижимаюсь носом к его шее. Его ладонь накрывает мой затылок, вторая сжимает плечи. Боясь сделать ему больно, кладу свои руки на его бедра. Они каменные, как и все его тело. Его нос блуждает по моим волосам. Бодает им мой, заставляя откинуть голову, и с шумным вдохом вжимает мои губы в свои, а когда размыкаю их, бросается вперёд, как варвар. Сминая мои губы и заставляя пустить его ещё глубже.
– М-м-м… – выдыхаю с наслаждением.
Я соскучилась! Безумно, безумно, безумно соскучилась.
Кусая мои губы, снова втягивает меня в поцелуй, только на этот раз еще глубже. Так, что я впиваюсь пальцами в его лопатки, поднимаясь на носочки, мечтая чувствовать его еще теснее. Чувствовать его силу и… надежность…
– Блин… – стонет, разрывая наш поцелуй.
Хочу отстраниться, но он возвращает меня назад, через боль прижимая к себе так тесно, как только может.
– Ник! – протестую я.
– Тсссс… – бормочет, положив щеку на мою макушку. – Не двигайся…
– Упертый… – шепчу я, поднимая лицо.
Его губы приоткрыты, а глаза почернели, и я знаю почему. Чувствую это своим животом.
Проведя пальцем по моей щеке, спрашивает:
– Переночуем сегодня у меня? Я на этой кровати спать не смогу. Тем более вдвоем.
– Ты говорил про свидание, – напоминаю я. – А не про то, что мы будем жить вместе.
– Не хочешь со мной жить?
– Никит, – вздыхаю я. – Мы две недели встречаемся.
– А сколько надо? Два года?
– Не знаю…
Его рука опускается на мою ягодицу и сжимает ее, от чего по моему телу проходит дрожь.
– Когда узнаешь, скажи.
Вздохнув, кладу голову на его грудь.
Глядя в окно, вижу, как мимо проезжает большой черный джип его отца.
Кажется, теперь у нас все в сборе.
Глава 26
Три месяца спустя.
Никита
– Вставай, – со шлепком опускаю ладонь на стройную белую задницу, оставляя на ней розовый след.
Нависнув над кроватью, кладу руки на пояс.
– Ай! – возмущенно орет Аленушка, переворачиваясь на спину и натягивая на себя одеяло. – Сдурел? – врезает мне пяткой в живот.
Ловлю ее лодыжку и тяну голое тело к себе по матрасу.
– Ник! – визжит, брыкаясь.
Перевернувшись на живот, ползет назад, демонстрируя офигительный вид сзади.
Растянувшись на матрасе, подкладывает под голову подушку и бормочет:
– Я не хочу. Можно мне не ехать?
– Не-а, – снимаю с бедер полотенце и тру им голову.
Бросаю его на стул, открывая шкаф, и достаю оттуда трусы.
– Может ты просто заберешь меня потом? Я хотела зайти к маме…
Обернувшись, говорю:
– Иди сейчас.
Улегшись на бок и подперев ладонью голову, жрет меня глазами. Закусив губу, жрет глазами мою голую задницу.
Чтобы упростить задачу, разворачиваюсь.
– Ты меня сегодня заездила, малыш, – усмехаюсь.
Прячет лицо в подушку, накрывая руками голову. Потому что это правда. Есть ощущение, что Лера эксплуатировала меня в каком-то щадящем режиме, а теперь меня запустили на полную мощность.
– Извини… – бормочет Алена из подушки.
– За что? – вздыхаю, скользя глазами по ее прелестям.
– За то, что все время тебя хочу, Барков, – бубнит.
– Аа… – тяну.
От ее прелестей я дурею.
От моих она по началу немного шарахалась, но потом разобралась, как эта система работает. У нас с ней в основном по первому требованию.
Черт.
Такое ощущение, что за последние три месяца ноги у нее еще длиннее стали. А может дело в том, что я от их хозяйки как под кайфом? Особенно, когда она этими ногами мою талию обнимает или на мою шею закидывает.
– Похоже, что это не взаимно? – спрашиваю сухо.
– Нет… может… ну… – подняв голову, смотрит на меня страдальчески.
В ореоле пепельных волос ее лицо, как фарфоровое. В ней меня прет абсолютно от всего. Я… черт…
Она идеально мне подходит, а я подхожу ей. По росту, весу и по, блин, размеру. Она высокая для девушки, странно, что со спортом мой Олененок совсем не дружит. Хотя, она слишком тонкая во всех местах. В плечах, талии, бедрах. В любом командном спорте ее бы затоптали. Она хрупкая, и от этого меня душат какие-то невменяемые инстинкты. Защищать. Брать. Держать при себе… Я просто долбаный псих. Она моя.
С тех пор, как мы шумно и эпично выяснили, что в плане физики идеально друг другу подходим, у нас немного слетели тормоза. Невинность моего Олененка в некоторых вопросах доводит меня до белого каления, потому что познавать новое она всегда готова на пятерку и с большим энтузиазмом, но доверчивость, с которой она это делает, сводит с ума. Она доверяет мне. Каждому моему прикосновению, каждому слову. Это то, что сводит меня с ума.
– Может что? – спрашиваю, желая узнать, что еще у нее поселилось там в белокурой, блин, голове.
– Может это не нормально? – кусает Аленушка губы.
Че?
Запрокинов голову, хохочу.
В живот ударяет маленькая декоративная подушка, от чего по инерции складываю пополам, накрывая ладонями пах.
– Полегче, – смотрю на нее сквозь смех. – Свою любимую игрушку сломаешь.
Усевшись голая на кровати, тянется за второй подушкой.
– Не смешно! – швыряет ею в меня. – Забудь…
– Алена, – отбиваю кулаком снаряд, говоря с нежностью. – Это нормально.
– Четыре раза в день? – закрывает ладонями лицо.
– Тебе что, соседи жаловались? – чешу бровь.
– Нет… – смотрит на меня в панике. – А тебе?
– Нет, – улыбаюсь, натягивая трусы.
– Забудь… – повторяет, снова падая на кровать.
– Лады, – достаю из шкафа джинсы. – Но ты изучи вопрос, потом и меня просветишь.
– Обязательно.
– Но насколько я знаю, когда мужчина и его женщина голые спят в одной постели, ненормально как раз не тра…
– Барков! – взвизгивает.
– Не заняться любовью… – тут же исправляюсь, потому что Алена предпочитает именно такую формулировку.
Запрыгиваю в штаны и тянусь за футболкой.
Меня точит внутренний азарт, потому что сегодня я возвращаюсь на лед.
Впервые за три месяца встану на коньки и помахаю клюшкой на славу, потому что сегодня открытие первого этапа нового городского чемпионата.
Прошлый чемпионат мы продули. Чуда не свершилось. Заменивший меня центровой только в шестом периоде начал хоть как-то чувствовать команду. Я ревел кровавыми слезами, глядя на эту бойню со зрительского места. Забился с Аленой в самую середину, чтобы моя помятая рожа никому из команды не попалась на глаза.
– Поднимайся, – повторяю через плечо.
Может я капризный, но я хочу, чтобы она поехала со мной.
– Будешь моим талисманом, – скалюсь.
– Я не люблю жестокость… – наблюдает за мной, медленно моргая. – Может ты займешься керлингом?
Смешно.
– А я не люблю опаздывать, – подгоняю. – Вставай.
– Ладно! – рычит, выбирается из постели.
Зависнув на секунду, наблюдаю за тем, как вытянув вверх руки, потягиваясь на носочках.
Роняю футболку.
Жадно пялюсь на каждый белокожий изгиб, чувствуя, как тяжелеет в паху.
Твою мать…
Вредно или нет, но сегодня у нас все по графику будет. Мы еще ни разу ни один фильм с первой попытки не досмотрели.
– Подбери слюни… – покачивая задницей, направляется в ванную, прихватив с собой мое мокрое полотенце.
Проведя по подбородку рукой, проверяю чтобы их там и правда не было.
Алена смеется, радуясь моей пантомиме.
Улыбаюсь, надевая толстовку поверх футболки.
Натянув носки, выхожу в гостиную и заряжаю кофемашину.
По телеку крутят повтор баскетбольного матча, который пытался посмотреть еще вчера, но мы с Олененком весь вечер мотались по городу, закупаясь к ее дню рождения мешками продуктов. Он у нее завтра, и завтра меня припахали на лепку всяких канапе, потому что вечеринка пройдет здесь, у меня.
Открыв самый верхний кухонный ящик, до которого она в жизни не дотянется без стремянки, проверяю неприкосновенность своего подарка. Маленькая бархатная коробочка, в котором, как бы слюняво это не звучало, мое, блин, сердце на цепочке. Долго думал, что ей подарить, и в процессе пришел к выводу, что у нее почти нет украшений. Волнуюсь.
Даже если не понравится, она ведь не признается.
– Где моя косметичка?
Оборачиваюсь, отпив из кофейной чашки.
– В ванной, – говорю с совершенным покер-фейс.
Бродя в полотенце по комнате, замирает.
– Где в ванной?
– В “твоем” ящике, – поясняю я.
Сам ее туда положил.
– А-а-а, – тянет, сжимая на груди полотенце. – Она же в пакете была.
– Убежала, – пожимаю плечом.
– Ясно… – развернувшись, топает в ванную.
Не знаю, когда ей надоест таскать туда-сюда свои вещи.
Часть она уже давно хранит у меня, потому что ночует здесь четыре дня в неделю. Три оставшихся дня мы ночуем в ее квартире, и это продолжается третий месяц, с попеременным изменением графиков. Третий месяц мы спим вместе, независимо от того, где это происходит. И из этого правила не было ни одного исключения.
В ее понимании мы живем раздельно.
В моем понимании мы занимаемся какой-то дикой фигней.
С тех пор, как родители перебрались в квартиру на два этажа выше, мы стали сами по себе, а они – сами по себе, потому что ни Алёне, ни мне, не пришло бы в голову жить с ними в той квартире, хоть она и в 120 квадратов.
Видимо, покупая ее, мой отец на это и рассчитывал.
Сейчас его семейная жизнь выглядит так, будто началась сначала. И началась сначала она именно там, это понятно даже дураку, а в нашей семье таких нет.
– Ален, – стучу в дверь ванной, приоткрывая ее, но не заглядывая.
– М-м-м? – мурлычет сквозь шум воды.
– Буду наверху, малыш.
– Угу…
Прикрыв дверь, достаю из шкафа куртку и обуваю кроссовки. Забросив на плечо сумку с хоккейной экипировкой, выхожу из квартиры, закрыв дверь на ключ.
По ступенькам поднимаюсь на два этажа выше и скребусь в дверь, игнорируя звонок.
– Никит… – выдыхает растрепанная Ольга, распахнув мне дверь. – Пожалуйста, возьми мусор, когда будете уходить. Ему это бесполезно говорить…
На ней заляпанная непонятно чем футболка, что я стоически игнорирую.
– Без проблем, – киваю, сваливая на пол сумку.
В квартире стоит оглушительный ор.
Никогда не думал, что дети умеют создавать такой ультразвук.
Закрыв за мной дверь, Ольга прикладывает пальцы к вискам, и пищит:
– Я… на минуту отойду.
Пронесясь по коридору, закрывается в комнате и я, кажется слышу, как щелкнул замок.
Весело.
– Позвони мне утром… – гаркает отец в трубку, качая на своем плече источник этого невменяемого ора. – Утром позвони! – повторяет, отключаясь и швыряя на диван телефон.
Со скрупулезной точностью размещает младенца в розовый ползунках на сгибе своего локтя и начинает качать его, приговаривая:
– Тшшшш… тихо, волчонок… тшшшш…
– Салют… – засунув в карманы куртки руки, подхожу к нему и вытягиваю шею.
Не знаю, все ли дети такие страшные, или я нифига не понимаю.
Вопросов на кого Соня Баркова похожа, у меня не возникает. Она похожа на сморщенный кулак с очень большим ртом.
Отшатываюсь, когда заходит на новый виток ора.
– Она что, голодная? – спрашиваю, почесывая затылок.
– Нет, – сухо отвечает отец. – У нее колики.
– Ааа… – тяну, плюхаясь на диван.
После всего, что увидел здесь в последние три недели (с тех пор, как в квартире появился третий жилец), не очень уверен в том, что хочу когда-нибудь детей.
Тупость этой мысли веселит даже меня.
Если мой отец в сорок лет справляется, то и я справлюсь.
Вообще-то он справляется на удивление нормально.
Расхаживая по комнате, гонит шепотом какую-то чушь, явно не особо морочась над ее смыслом.
Кажется, он стал немного другим.
Спокойным, несмотря на бедлам. И то, что он, как правило, дома после шести часов вечера, говорит о том, что этот хаос его вполне устраивает. Понятия не имею, каким он был, когда мне было три недели. Я даже в пять лет себя с трудом помню. Помню военный городок, в котором была очень маленькая квартира. Помню, что из плоской люстры, похожей на божью коровку, лилась вода, когда хреначили дожди. Помню мать. Но очень смутно. Помню, как они ругались, и как билась посуда.
– Давай возьму… – возникает перед отцом Ольга.
Переодетая в чистую футболку и растрепанная чуть меньше.
Отец передает ей ребенка, и смотрит на них, поправляя розовую шапку на крошечной макушке.
– Иди, – раскачивает руки Ольга. – Я сама справлюсь.
– Точно, – гладит ее плечо.
– Да… папа сейчас придет.
Аленкин дед живет на шестом. После того случая, когда он потерялся среди бела дня, было решено, что жить он будет в шаговой доступности.
Со скандалом, но выгорело.
С чем тут спорить?
Ему, кажется, под восемьдесят.
Пыхтя, он привык так быстро, что в своей деревне не был месяц точно. И после того дня все у отца с Ольгой как-то стремительно поменялось. С тех пор они как-то везде вместе, даже на хоккей она ходит без шлепка по заднице, в отличии от некоторых.
В процесс взращивания розовой Софии вовлечены все свободные руки.
Надеюсь, они не решат завести еще одну.
Может я и должен чувствовать ревность, но не чувствую. Может, потому что никогда не чувствовал себя обделенным его вниманием. А может потому, что нашу компанию разбавляет звонкий писк:
– Ого! Это революция?!
– Колики… – скулит Ольга.
– Помочь?
– Нет… дед сейчас придет. Вы езжайте, – поднимает глаза на отца, улыбаясь. – Только без мордобоя, ладно?
Обняв ладонью ее лицо, целует.
Отличная демонстрация того, что после сорока есть жизнь.
Я-то в принципе и не сомневался.
Обернувшись, смотрю на своего Олененка. Стреляет в меня глазами, выглядывая из-за угла.
“Ну пожалуйста”, – просит одними губами, и я сдаюсь.
Когда-то Лера сказала мне, что вытерпеть меня сможет только идиотка. Моя жизнь доказывает обратное. Каким бы упырем я не был, моя девушка каждую ночь заворачивается в меня, как в спальный мешок, и даже если я свалюсь с кровати, она найдет меня и там.
Мы забыли ту ситуацию так, как могли.
Я обещал, что такого больше не повторится, и свое слово я собираюсь сдержать. Единственное, о чем я Алене не рассказывал, так это о своем разговоре с Лерой. Алена страницу перевернула, а я, наверное, дебил, потому что не смог. Лера явилась по первому моему звонку. Вернее, спустилась из своей квартиры на улицу. Вытрясти из нее что-то большее, чем оскорбления и витиеватое вранье я так и не смог. Единственное, что она усвоила в том разговоре четко – это то, что на пороге моего дома ее больше никогда не должно быть, потому что сам туда я ее вряд ли когда-нибудь позову. В тот день она пришла ко мне сама, непонятно на что рассчитывая, но ситуация, в которой она меня застала сыграла ей на руку. В ходе этого разговора я наконец понял, в чем была наша проблема. В том, что моя фамилия всегда интересовала ее больше меня самого. И ее саму и ее родителей больше всего интересовала моя фамилия и то, что она может Лере дать. То, что ее отношения со мной они все считали великой жертвой, задело сильнее, чем я бы мог предполагать.
Почему я не замечал этого раньше?
Наверное, потому что никто и никогда не цеплялся за меня ночью в постели так, будто я единственная и необходимая составляющая жизни.
Встав с дивана, подхожу к Алене и тихо говорю:
– Заеду за тобой в семь.
Прижавшись к стене спиной, так же тихо говорит:
– Удачи.
– Ага, – подцепив пальцами ее подбородок, склоняю голову и чмокаю мягкие губы, бормоча. – Не скучай…
– Не дождешься…
Улыбаюсь, всасывая в себя пухлую нижнюю губу.
Рука Алены хватается за мою талию, сгребая пальцами футболку.
Обнимаю ладонью ее лицо и тяну на себя.
Обнимает меня за шею, вставая на носочки.
Сгребаю ладонями упругие ягодицы, соединяя наши бедра, на что Алена реагирует тихим стоном, который прокатывается по моим венам, как ураган.
– Тихо ты… – шепчу в ее губ, чувствуя, как дрожит ее тело. – Притормози…
– Это не нормально, Барков… – бормочет, утыкаясь лицом в мою шею.
– Ага… – говорю хрипловато. – Зато приятно.
Через десять минут мы с отцом в машине, а через полчаса пакуемся в хоккейную защиту. И, несмотря на то что я ждал этого дня, как собака кости, самое главное событие этих трех месяцев ожидает меня позже, когда жду Алену, припарковавшись напротив двери “нашего” подъезда.
Зная, как важно для нас это время, она выходит ровно через минуту после моего дозвона. Одетая в пальто и туфли на каблуках, потому что весна в этом году началась точно по календарю и потому что сегодня вечером мы приглашены на день рождения ее двоюродной сестры.
Несмотря на дискомфорт, отказать я не могу.
Собственно, это уже не первое мероприятие подобного плана, и моя роль на них сводится к присутствию в качестве предмета интерьера. На таких мероприятиях Аленушка, как правило, трещит за нас обоих, а я просто ем оливье.
Двигаясь по длинному, как кишка проспекту, меняем район нахождения, и сворачиваем в спальник, где все забито новостроем.
– Это здесь, кажется… – ныряет Алена в свой телефон.
– Время сколько? – спрашиваю, осматриваясь.
– Вон! – взвивается она вместо этого. – Вон она!
Прижавшись к рулю, вижу капот внедорожника форда с волчьей мордой по центру, запаркованный в ряду других машин.
– Готова? – спрашиваю, глуша мотор.
– Ник… – кладет руку на мое плечо. – Только давай без… рукоприкладства.
– Ага, – толкаю свою дверь. – Как скажешь…
– Барков… – шипит мне вслед, тоже выбираясь из машины.
На улице светло, и это полнейшее палево, но мы сделаем все красиво, потому что отрабатывали ситуацию, и я чуть живот не надорвал, пока Алена отрабатывала на мне свои кислые приемы самообороны.