- -
- 100%
- +
Пролог
В комнате темно, все завешано какими-то странными, удушающе пахнущими ковриками, коврами, полотенцами и половичками.
Немного напоминает местный краеведческий музей, с экспозицией быта наших предков. Наших общих предков. Да, и моих тоже.
Я уже несколько раз прошла-прощупала все углы и закоулки, простучала пол в каждой половице, надеясь найти… Хоть что-то… Тайный ход? Подпол? Сама не знаю, что искала, но чем угодно занять руки и голову – и то выход. Не сидеть же и плакать?
Хотя, этим я тоже немного позанималась. И поплакала, и побила кулаками о дубовую дверь, и покричала в маленькое, больше похожее на бойницу, окно.
Но уже тогда я понимала, что все это бессмысленно. Слезы мои никто не увидит. А тот, кто увидит… Не пожалеет. ОН – точно нет.
Дверь явно выдержит нападение сарацинов, а не только мои мелкие кулачки.
А окно выходит на красивый водопад. Дом, в котором меня заперли, стоит как раз рядом. И одна стена – обрыв… Именно туда и смотрит окно моей тюрьмы.
Устав бегать по комнате, я бессильно валюсь на пушистый ковер, покрывающий пол рядом с низкой кроватью, застеленной пестрым красивым покрывалом, и замираю, пытаясь придумать, что делать дальше.
Голова пустая совершенно, глупая-глупая. Не понимаю, что делать, не понимаю, как вообще умудрилась оказаться в такой ужасной ситуации.
Может… Может, все же попробовать поговорить? Ведь он же… Умеет разговаривать, да?
На сватовстве молчал. И сверлил меня этим ужасным зверским взглядом, от которого душа в пятки уходила.
Но до этого же… Был вполне себе говорящий. Хотя, и при первой нашей встрече больше походил на зверя своим рычанием.
Мне такое не привычно, дико. Папа никогда так себя не вел, и парни в группе. Они-то, понятно, европейцы все же, там другой менталитет, но и доме никто себе не позволял рычания.
Поэтому и в шоке я до сих пор. Рычать не позволяли себе, зато другое… Позволили.
И, вот честно, лучше бы рычали. Так я, по крайней мере, была бы готова хоть немного к тому, что предстоит выдержать.
Ох… При одной мысли об этом, в голове все мутится от ужаса.
Силовй воли прекращаю панические настроения, пытаюсь встряхнуться и продумать наш разговор. Будущий разговор с НИМ.
Проблема в том, что его реакцию предугадать не могу, как уже говорилось, не сталкивала меня жизнь раньше с подобными людьми.
Но ведь я учусь на психологическом, пусть и на первом курсе, но все же… Новейшие практики, умение обуздывать диких животных…
Пригодится, все пригодится!
Выдыхаю, делаю несколько упражнений для успокоения дыхания…
И пропускаю момент, когда дверь открывается, почему-то совершенно бесшумно, и на пороге возникает ОН.
Я захлебываюсь очередным дыхательным упражнением и мучительно долго хватаю ставший густым, словно сметана, воздух, не умея отвести взгляда от мощной, огромной просто фигуры. Кажется, что и комната становится маленькой, крошечной совсем. Или просто ОН – слишком давлеет. Взгляд темный, жадный. Усмехается. И… Словно принюхивается! Как животное!
Господи, он и в самом деле словно зверь дикий! Все мои инстинкты воют, насколько опасно находиться рядом! Что надо бежать! Бежать! Бежать!
Я подхватываюсь и, не тратя времени на слова, пытаюсь обмануть, нырнув сначала в одну сторону, а затем в другую.
Все благие намерения, все мысли о том, что с ним можно договориться, пропадают.
Невозможно договариваться с тигром. С горным львом, в раздражении бьющим хвостом по бокам.
Надо только бежать.
Но, к сожалению, он разгадывает мое намерение сразу же и легко перехватывает поперек тела, швыряя в мягкий пух кровати.
Я визжу, барахтаюсь, пытаясь выбраться, но подушек много, они меня на дно тянут!
Воздуха не хватает, в глазах темнеет… И тут меня спасают.
Жестко прихватывают за руку, дергают вверх. Это так быстро происходит, так неожиданно, что я не могу затормозить и впечатываюсь в мощную, словно каменную, грудь. Успеваю лишь вторую руку вытянуть перед собой, чтоб лицом не удариться.
Ее тут же перехватывают тоже, и вот я уже беспомощно барахтаюсь в жестких объятиях:
– Пустите, пустите меня! Я же говорю, это все – ошибка! Я не согласна, слышите? Не согласна! Я говорила тете, говорила!
Я еще что-то бормочу, отчаянно дергаясь в грубых руках, но неожиданно мой захватчик обрывает поток нелепых возмущений хриплым рыком:
– Замолчи!
Его голос настолько низкий и подавляющий, что я тут же слушаюсь и замолкаю.
Поднимаю взгляд по широченной груди, обрисованной традиционной рубахой, он в ней как раз на сватовстве был, все по традициям же, да… Скольжу выше – к мощной шее, которую не всякий взрослый мужчина обхватит, еще выше – к лицу с грубыми чертами, заросшему жесткой щетиной – уже практически бородой. Глаза, темные и жестокие. Смотрят на меня яростно и мрачно, брови черные нахмурены. Ему не нравится то, что происходит. Мне тоже не нравится, представьте себе!
Ноздри крупного носа подрагивают по-звериному… Он меня опять нюхает? Как… животное?
Ужас снова застилает разум, и я начинаю бессмысленно дергаться в железных лапах.
– Успокойся, девочка, – рычит он, поудобней перехватывая мои запястья одной своей ладонью и придерживая за подбородок пальцами другой, чтоб не смела отвести взгляд, – тебе тут ничего не угрожает.
– Вы мне угрожаете, – шепчу я, завороженно глядя в его глаза. Хищник. Змей проклятый. Заворожил меня совсем…
– Я не могу угрожать своей невесте, – отвечает он, наклоняясь ниже и шумно втягивая воздух возле моего виска.
Мурашки неконтролируемо бегут по телу, я дрожу, как лань, попавшая в лапы ирбиса…
– Я не ваша… Невеста… – все же сопротивляюсь, противоречу, уже понимая бессмысленность этого всего… Он не слышит меня. Он не отпустит.
– Моя. Невеста.
Голос его режет по живому, сердце стучит настолько больно, что, кажется, задевает легкие, потому что воздуха мне категорически не хватает.
Пытаюсь успокоиться, раздышаться, отвожу взгляд, облизываю губы… И тут же в мощной груди зарождается глухое рычание, так отчетливо напоминающее звериное…
Страшно, так страшно! Мамочка, за что ты так со мной…
– Моя. – Опять повторяет он и прижимается губами к бешено бьющейся жилке у виска, – вкусная такая. Моя.
– Послушайте, послушайте… – опять пытаюсь воззвать хотя бы к зачаткам разума, с ужасом ощущая, как губы скользят ниже, по щеке, к уху, прихватывают мочку. Меня трясет, колотит уже, понимаю, что дергаться бесполезно, замираю, обвиснув в жестоких руках безвольной тряпочкой, только губами еле шевелю, все еще надеясь пробиться, быть услышанной, – но ведь это же бред, понимаете? Я – гражданка другой страны, я – свободный человек, совершеннолетняя… Вы не можете меня удерживать… Вы же разумный человек, взрослый…
– Ты – Перозова, – отрезает он, – ты – мне с пеленок обещана. Ты – моя.
– Нет! Ну это же… Варварство какое-то! Бред!
– Обычаи предков для тебя – бред? – он отрывается от шеи, на которой наверняка, после его грубых прикосновений останутся следы, хищно улыбается, разглядывая мое испуганное лицо, – да ты – непослушная женщина. Долг каждого мужчины – учить свою непослушную женщину…
– Я – не ваша!
Зачем я это повторяю? Даже если сто раз скажу, ничего не изменится… Это уже понятно, но все же внутри что-то еще надеется на благополучный исход ужасной ситуации.
– Моя. Непослушная. Дикая. Интересно тебя будет… Учить…
Он проводит большим пальцем по моим губам, глаза горят бешено и жадно. Я сглатываю, и он внимательно отслеживает движения моего горла. Замираю, потому что чувствую, что по грани уже, что еще немного – и он мне в горло вцепится зубами…
– До свадьбы нельзя… – вспоминаю в последний момент нелепый аргумент.
Что нельзя? Кто ему запретит? Кто проверит?
Меня кинули ему в лапы, словно добычу хищнику, жертву зверю… Кто вступится за меня?
Никто.
Мой дом. Мой любимый институт. Мои друзья в далекой цивилизованной стране…
Это все словно в другой реальности. Словно в чарующем легком сне.
А сейчас здесь, со мной происходит нечто ужасное. Неправильное. Чудовищное. То, чего не должно быть ни при каких условиях!
Но это есть.
Комната, украшенная в старинном стиле наших предков, горный водопад, без устали шумящий за узким окном-бойницей.
Жестокий зверь, считающий, что я принадлежу ему.
– Нельзя, – неожиданно соглашается он, и я в первые мгновения даже не верю своим ушам. Может… Не все так безнадежно? Он меня услышал сейчас!
Радуясь, неловко веду плечами, пытаясь высвободить руки, но зверь только усмехается, не позволяя этого, и, кажется, даже не замечая моих смешных попыток. Наоборот, прижимает ближе и начинает целовать с другой стороны, облизывать, прикусывать, утробно и мягко урча и жадно тиская здоровенной лапищей спину, ягодицы, задирая традиционное длинное платье, в которое меня нарядили перед сватовством.
– Вы что? Вы же сказали… Ах… – я не верю в вероломство происходящего! Он же сам сказал! Он же обнадежил! Он же…
– Брать нельзя, – смеется он и разжимает руки. От неожиданности я, до этого стоявшая на кровати и все равно не достающая ему до подбородка, в писком неловко валюсь опять на смятое покрывало. Зверь наклоняется и опирается здоровенными ручищами по обе стороны от моего лица, поставив одно колено между моих ног с задравшимся платьем, смотрит жадно в испуганные глаза и скалит белые хищные клыки, – брать нельзя, – повторяет, а затем добавляет весело, – играть можно.
И, не позволяя мне больше раскрыть рот в протесте, прижимается к губам жестким властным поцелуем.
Мир кружится в бешеном пестром водовороте, из которого мне не суждено выбраться…
Я полностью в его власти. Во власти зверя.
Глава 1
Неделей раньше…– Нэй, я не понимаю, почему ты отказываешься?
Лаура с удовольствием лижет мороженное, щурится на яркое солнце, красиво отражающееся в острых шпилях католического Собора Всех Святых, который находится как раз рядом с нашим университетом.
Напротив, прямо возле крыльца, стоят ребята с соседнего факультета, посматривают весело на нас, переговариваются, кивая друг другу по очереди и явно подначивая подойти.
Я хмурюсь, прекрасно понимая, что Лаура это тоже все видит, но не делает попыток как-то предотвратить знакомство. Наоборот, разворачивается так, чтоб парням было лучше видно, и начинает демонстративно медленно сосать мороженое.
Это выглядит настолько пошло, вульгарно, что, увидь подобное мой папа, тут же надавал бы мне по щекам просто за то, что я рядом стояла с такой распутницей.
Торопливо отворачиваюсь, начинаю бормотать что-то про занятость, прикидывая, как бы побыстрее уйти отсюда, но Лаура перехватывает меня за локоть, смеется:
– Господи, девственница-одуванчик! Ну чего ты напугалась?
– Зачем ты так? Они же подумают, что ты… Предлагаешь?
– Ну и что? – удивляется она, как всегда, поражаясь моей закомплексованности, – почему нет? Вон тот – очень даже ничего… Спорим, у него большой…
– Хватит, – торопливо обрываю я ее, по опыту зная, что, если не прекратить вовремя, то меня ждет очередная бесстыдная история ее похождений.
Нет, Лаура – хорошая девушка, она весёлая, общительная и добрая. Но, как и многие местные девчонки, слишком… Легкая на общение с парнями.
Или это я – слишком сложная.
Но мне по-другому никак, воспитание такое.
Папа и так с трудом поддался на мои и мамины уговоры, и отпустил меня учиться в университет, находящийся на другом конце Стокгольма. Он бы с большим удовольствием вообще не разрешал мне получать высшее образования, искренне считая, что женщине оно ни к чему. Школу закончила – и молодец. Читать, писать, считать, шить, знать основы домоводства, немного владеть компьютером, исключительно, чтоб разбираться в новомодных программах для настройки бытовой техники и заказа продуктов… И хватит. Большего девочке и не требуется.
Иногда я поражалась тому, как, при настолько закостенелых взглядах, его так хорошо принимают в компании, где он работает начальником склада, да еще и считают отличным специалистом.
Похоже, все свои средневековые замашки он оставляет для семьи. Мама, вышедшая за него замуж по обычаям нашего народа еще в шестнадцать лет, настолько привыкла полностью подчиняться его словам и действиям, что даже переезд с Родины в другую страну не изменил ее нисколько.
А вот я, с пяти лет ходившая сначала в начальную школу в Стокгольме, потом в среднюю и, наконец, в старшую, уже мыслила по-другому.
Конечно, отец старался воспитывать меня в духе обычаев Родины, и я соблюдала их дома.
Но за порогом меня встречал другой мир.
И я не могла не замечать, насколько он отличается от того, что происходит под крышей родного дома.
К тому же, отец все-таки понимал, что нельзя перегибать, если хочет оставаться на хорошем счету в европейской компании. Необходимо быть толерантным. По крайней мере, создавать видимость этого.
Потому я одевалась по-европейски, просто более закрыто, не допуская обтягивающей одежды, джинсов, коротких юбок, косметики и распущенных волос.
В целом, совершенно не отличалась от множества других своих сверстниц.
И никому особенно не распространялась об обычаях, царивших у нас в доме.
Потому Лаура, уже изучив за первый год обучения мои привычки и характер, все еще простодушно удивлялась стойкому нежеланию разговаривать и знакомиться с парнями. Для нее, легкой и веселой, это было странным и противоестественным.
Она меняла привязанности практически каждую неделю, с каждым новым приятелем проходила все от поцелуев и до… Всего того, что бывает между мужчиной и женщиной. И нисколько не считала, что делает что-то не так.
Периодически она пыталась меня знакомить с кем-то, тащить в новую компанию, но я была непреклонна.
Домой я возвращалась всегда в одно и то же время, если задерживалась в библиотеке или на консультации, обязательно предупреждала отца.
В семье я была единственным ребенком, и меня оберегали, как зеницу ока.
– Слушай, ну отпросись у своих, поехали со мной на Ибицу! – опять начинает канючить Лаура, не забывая строить глазки оживленно болтающим парням, – хорошо завершили год, ты, вон, вообще все экзамены сдала на высший балл! Должны же тебя поощрить родители?
– Они и поощрят, – коротко отвечаю я, выуживая из сумки нервно звенящий телефон, – обещали автомобиль.
– Да зачем тебе эта консервная банка? – злится Лаура, отбирая у меня телефон и выключая его.
– Эй! – я тянусь за гаджетом, испуганная, что сейчас отец позвонит снова, а я не отвечу! Дома влетит!
– И в конце концов, ты уже совершеннолетняя! – Лаура прыгает, укорачиваясь от меня и высоко задирая руку с моим телефоном.
Я никак не могу достать. У нас слишком разные весовые категории!
Лаура – шведка, она высокая, длинноногая блондинка, а я – маленькая, худенькая брюнетка ростом ей по плечо.
Попробуй допрыгни!
– Я тебе одолжу денег, Нэй! Поехали! Хватит уже киснуть здесь целое лето! Повеселимся, оторвемся, в море искупаешься! Там такие отвязные вечеринки! Это же Ибица! Давай!
– Отдай телефон! Отдай! – прыгаю я за ее рукой, с ужасом замечая, что телефон опять звонит! Это точно отец! Ой, что будет!
– Это что тут еще? – знакомый мужской голос прерывает веселье Лауры и мое бессильное прыгание вокруг нее.
Я разворачиваюсь к единственному парню, с которым нормально могу общаться в группе, и умоляюще складываю руки на груди:
– Скотт, помоги мне! Отец звонит, а она телефон забрала!
– Потому что эта тихоня отказывается ехать со мной на Ибицу, – отвечает Лаура, надувая губы.
Скотт легко отбирает у нее телефон, благо, ростом он повыше Лауры будет, такой же, как и она, светловолосый и крепкий, отдает мне.
Я торопливо хватаю гаджет, смотрю на экран, облегченно выдыхаю. Мама. Конечно, она тоже будет ругать, но тут есть шанс договориться.
– Алло, мама! – отвечаю ей, предусмотрительно отходя в сторону.
– Ты почему так долго не отвечала? – предсказуемо ругает она меня, – я уже хотела отцу звонить!
– Не надо! – испуганно оглядываюсь на друзей и перехожу на родной язык, – я просто сначала телефон долго в сумке искала, случайно нажала на отбой, и потом не могла включить никак, экран не реагировал на отпечаток…
– Говорила я, что все эти новомодные телефоны до добра не доведут, – ворчит она, – надо было, как у меня, покупать простой, с большими кнопками… Сразу все видно и понятно, что куда нажимать…
Я не поддерживаю этот разговор, понимая, что это – бессмысленная трата времени. Мама безнадежно застряла во временах даже не своей молодости, а молодости моей бабушки. А та – своей бабушки. Поколениями женщины в нашей семье жили именно так: презирая все новое и думая только о семье. Такие понятия, как эмансипация, права женщин и прочее они воспринимали происками шайтана.
Я не осуждала. Это тоже точка зрения, и она имеет право на уважение.
Но сама я так жить категорически не хотела.
И потому изо всех сил училась, постигая науку психологии, чтоб в будущем попытаться жить самостоятельно. И свободно, не завися от мнения отца.
Это были поистине революционные настроения, и мне хватало ума хранить их в тайне.
Все нужно делать правильно, всему свое время… И сейчас не время бунтовать и принимать помощь Лауры в оплате поездки на Ибицу. Как бы мне этого ни хотелось.
Мои друзья стоят неподалеку, по привычке переругиваются, посматривают на меня.
А я выслушиваю очередную нотацию от мамы на тему распущенности современной молодежи и того, что раньше трава была зеленее.
У нас с ней большая разница в возрасте, она родила меня только в тридцать пять, когда уже совершенно отчаялась после нескольких выкидышей.
Единственный поздний ребенок, я была с детства под неусыпным контролем. И даже теперь, когда мне исполнилось уже восемнадцать, ничего не менялось.
– Мама, я скоро приеду, – обрываю я ее, устав слушать, – уже практически у автобуса была.
– Хорошо, жду тебя, – ворчливо соглашается мама, – у нас с папой для тебя сюрприз.
Я не очень люблю сюрпризы, особенно в исполнении моих родителей, но деваться некуда.
Торопливо прощаюсь и отключаю связь.
Поворачиваюсь к друзьям, улыбаюсь.
– Мне пора.
– Я так понимаю, мое предложение ты не принимаешь? – дуется Лаура, и я, отрицательно мотая головой, обнимаю ее.
– Черт, ну что ты за дурочка? – она все же размякает, отвечает на мои объятия, – такая красивая, парни с потока вечно слюнями все пороги аудитории заливают… Могла бы пользоваться! Могла бы так классно отжигать! Нэй, жизнь одна! Надо веселиться! Понимаешь? А то потом нечего будет вспомнить!
– Спасибо тебе, Лаура, – шепчу я, – но я как-нибудь без таких воспоминаний…
– Вот тут я с тобой согласен, птичка, – смеется Скотт, – нечего идти на поводу у этой распутницы!
– Сам-то ты кто? – фыркает Лаура, выпуская меня на волю из надушенных объятий, – сколько раз уже влюблялся? А?
– Ой, не завидуй, – игриво отвечает Скотт, – все равно самые лучшие парни достаются тебе! А я постоянно в пролете!
– И это к счастью!
Я прощаюсь, оставляя своих друзей весело переругиваться, и торопливо бегу на автобус. Он прямой, от университета прямо до моего дома, очень удобно.
Но долго, конечно.
Обычно, я по пути домой успеваю переделать кучу нужных дел на планшете, пишу доклады и курсовые работы, так что все во благо.
Но в этот раз я почему-то не могу сосредоточиться.
Слова мамы про сюрприз беспокоят.
В итоге, передумав по пути массу всего, я выхожу на своей остановке в плохом настроении, напряженная и готовая к любой напасти.
Пожалуй, кроме той, что ждет меня на самом деле.
Глава 2
Родня у меня многочисленная. Две бабушки на Родине, немыслимое количество теть и дядь, двоюродные и троюродные братья и сестры, которые у нас не считаются дальними родственниками, как в Европе. Традиции тоже сильны.
Например, мой папа, несмотря на то, что живем мы в самом сердце Европы, соблюдает все наши праздники и посты, и мама тоже.
В нашем доме все устроено по-восточному, очень чисто, очень красиво… Очень старомодно.
Даже в моей комнате стоит добротная мебель, много диванов и ковров. Хотя я, когда окончила школу, пыталась робко предложить рассмотреть вариант недорогой планировки из икеи… Но, конечно же, меня даже не захотели слушать.
Коллеги папы у нас дома не бывают, только многочисленные родственники и земляки, которым наш уклад жизни и без того почему-то кажется излишне европейским.
Наверно, сюрприз родителей как раз в очередном госте с далекой родины?
Я выхожу из автобуса, на минутку представив себе дичайшую картину, как я рассказываю маме и папе про предложение Лауры насчет Ибицы.
Клянусь, что после этого мне бы настрого запретили даже разговаривать с ней! Даже просто смотреть на нее!
Это они еще про Скотта не знают, я скрываю, как могу информацию о своей дружбе с парнем! И здесь совсем не будет аргументом в его пользу его личные предпочтения в выборе… партнера.
Наоборот, после такого меня точно запрут дома, в ужасе замаливать несуществующие грехи.
Проверяю, застегнута ли куртка на все пуговицы, поправляю подол длинного платья и захожу в дом.
Привычно разуваюсь, иду в гостиную.
И думаю только о том, что совсем скоро я отсюда уеду. Точно уеду. Пусть и со скандалом от родителей. Но должны же они понимать, что я – уже взрослая? И я – далеко не они! Другая, совсем другая!
И жить хочу по-другому!
Вот накоплю денег на первый взнос за общежитие, найду подработку… Ну, хотя бы онлайн-консультации по психологии! Я сумею, это точно! Я – самая лучшая на курсе!
И просто поставлю родителей перед фактом.
Если будут препятствовать, ругать, уйду без согласия. Задержать не смогут, я узнавала, я уже могу распоряжаться собой так, как мне будет угодно!
Воодушевленная привычными мыслями о скором освобождении и начале новой самостоятельной жизни, я бодро топаю в гостиную, готовясь улыбаться новому гостю.
Но за низким столом, уставленным вкусностями, сидят только мама и папа.
Я пару секунд удивленно рассматриваю отца, который должен бы быть еще на работе в это время, но затем улыбаюсь. Не пропадать же заготовке?
– Мама, папа, а у нас праздник какой-то?
– Да, милая, садись…
Мама встает, сажает меня за стол, словно гостью дорогую.
Удивительные и даже пугающие церемонии…
Смотрю на отца, но он спокойно сидит, попивая чай из прозрачной высокой кружки, которые так любят на моей родине, и не вмешивается ни во что.
Я спокойно доливаю чай отцу, потом маме, себе, отпиваю и прихватываю парочку маленьких, с ноготок, пирожных, которые так замечательно умеет готовить мама.
Пока мы не выпьем чаю, разговор не начнется. А то, что он будет, сомнений не возникает.
– Наира, – начинает мама, – мы с папой очень довольны твоими успехами, ты – большая умница, наша гордость.
Ох… Это так приятно! Мама скупа на похвалы обычно, папа – тем более… И потому ласковые слова и признание моих успехов невероятно радуют.
Я улыбаюсь. Все не просто так! Я не только для себя учусь! Мама и папа мной довольны! Может, я слишком строга к ним? Может, они просто не всегда могут высказать свои чувства, но на самом деле, они – самые мои любимые и все-все понимают и замечают? Ну а строгость… Никуда от этого не денешься, их так воспитывали, и они, конечно же, стараются привить мне ценности моего народа… Это даже правильно, это так хорошо, помнить о своих корнях, живя вдалеке от родины…
Может, они все же благосклонно отнесутся к тому, что я хочу дальше работать по специальности? Ведь радуются же они моим успехам в учебе? А для чего учиться, если потом не применять это все?
Все эти мысли вихрем проносятся в моей голове, повышая настроение, принося даже облегчение! Словно гора с плеч сваливается.
Наверно, мне не нужно ничего скрывать, не стоит прятать свои намерения?
Я же их единственная дочь. Конечно, они меня поддержат! Они же любят меня!
Может, стоит даже прямо сейчас им все рассказать?
– И потому мы с папой решили сделать тебе подарок! Большой подарок!
О-о-о! Они хотят подарить мне машину! Да!
– Мы решили подарить тебе путешествие на нашу родину!
О-о-о…
– Повидаешь бабушек, родню, познакомишься уже не по видеосвязи, а вживую со многими родственниками. Пусть посмотрят, какая ты красавица выросла!
О-о-о…
– Ты рада, дочка?
Я? Рада? О-о-о…
– Э-э-э… Да, конечно… Просто это все так неожиданно…