- -
- 100%
- +
Глава 1
– Котен, потерпи, сейчас…
Шепот, прерывистый, такой влажный, такой сладкий, прямо в шею. Поцелуй, грубоватый, с прикусом, нетерпеливый.
«Потерпи, – он говорит, – потерпи…»
Не могу!
Откидываюсь назад, попадая в теплые, горячие даже руки, с готовностью меня подхватывающие, не дающие никуда деться, никуда скрыться…
Мне жарко. Мне немного больно и невозможно хорошо. Никогда такого не испытывала. Все в новинку.
Рывок. Вперед, прямо в грудь голую впечатываюсь, тут же с готовностью вцепляюсь зубами в гладкое плечо. Меня трясет всю, тело продирают такие судороги, словно высоковольтку подключили.
Да что такое? Почему так медленно? Надо быстрее! Надо сильнее! Я хочу сказать это, скомандовать, но слова не идут, забываю их просто!
Хорошо, что меня понимают без слов.
– Сейчас, малыш, сейчас…
Руки на моих бедрах, раздвигают, жестко.
Тоже терпения нет? Тоже?
Мягко, в противовес грубым ладоням на бедрах – руки на груди. Мнут, прихватывают, щиплют, не сильно, но так чувствительно!
Я открываю рот, но не дышу, кажется. В глазах темнеет.
Цепляюсь из последних сил, повисаю на крепкой шее.
Ладони подбрасывают вверх под попку, мгновенное замешательство… И да!!! Я выгибаюсь в талии так, что, кажется, сломаюсь сейчас, откидываюсь назад, меня тут же подхватывают, дают поддержку. Шепот в ухо, тяжелый и возбужденный:
– Кайф, какой кайф… Котен, а меня пустишь? А? Сразу? Дай, котен? Сдохну ведь…
Я не могу ничего ответить, повинуюсь жестоким движениями в себе, практически плачу от тесноты и наполненности. И не представляю, как может быть еще горячее. Но от этого шепота, клянусь, так происходит!
Я плавлюсь, растворяюсь в ритме жестких движений, в запахах, в развратно-молящем шепоте, упрашивающем меня еще, еще дать то, чего я никогда и не помышляла разрешать никому… Не помышляла, а теперь… Не могу отказать… Только не сейчас, когда так хорошо. Когда так жарко, когда так безумно.
Я обезумела. Точно. Я просто сошла с ума.
Это сон – то, что происходит со мной. Просто сладкий развратный сон. А, если сон, то возможно все.
И это тоже возможно.
Поэтому я не возмущаюсь, когда неожиданно обретаю опору под собой. Понимаю, что лежу сверху на горячем твердом теле, и даже двигаться самой не надо, он все делает сам. И в этом положении все очень глубоко, так, как ни с кем раньше.
А потом чувствую скользкое проникновение, наверно, палец, в попу, инстинктивно пытаюсь сжаться, но, похоже, это еще больше нравится тому, кто подо мной, потому что он останавливается, коротко выдыхает и шепчет:
– Не делай так больше, малыш, я же кончу. Как пацан.
И целует меня, проникает языком в рот, вылизывает жестко и напористо, даже не двигаясь, и мне этой перемены хватает, чтоб кончить. Дрожа и невольно подаваясь назад, потому что для окончательного кайфа не хватает только пары движений.
Но все равно удовольствие велико.
И, когда меня берут за ягодицы, раскрывая шире, я только с готовностью выгибаюсь.
И смотрю в глаза того, на ком лежу.
И вижу, насколько жаден становится его взгляд, как внимательно он отслеживает каждое изменение на моем лице. И, наверно, реально есть, на что посмотреть, потому что он не сдерживается, не дает мне выдохнуть, привыкнуть к невероятному ощущению распирания внизу, двигается. Одновременно с тем, кто сейчас наверху. И во мне. Тоже.
Я пытаюсь осознать происходящее, но мозг не слушается. И не помогает ни единой мыслью, ни самой крохотной картинкой. Я не соображаю и не вижу. Чувствую.
Легкая боль. Она неожиданно сладкая. Неожиданно приятная. Это вводит в дополнительный ступор. Разве может нравиться боль? Такая – может.
Жар. Я обжигаюсь о грудь одного и руки другого. Они, кажется, клеймо на мне выжигают. И это опять – нравится.
Тяжесть. Снаружи, внутри. Это нужная тяжесть, правильная. Животная, радостная. Необходимая сейчас.
Удовольствие. Это просто какофония, которая неожиданно сливается в понятную только нам мелодию, ритм, такой сладкий, такой мучительно-томный. Такой жгучий и жаждущий.
Освобождения.
Я хочу его, освобождения. Потому что слишком это все для меня. Разорвет от кайфа, расплавит!
Я хочу, чтоб было быстрее! Грубее! Жестче!
И я сама начинаю двигаться, кажется, удивляя этим. А потом возбуждая. И заставляя делать то, что нравится мне. Так, как нравится мне.
Шепот становится все бессвязней, мои стоны – все громче, дыхание – тяжелее. Уже скоро, уже сейчас, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!!
Это происходит ожидаемо и неожиданно. Я разлетаюсь на куски, опадаю разбитой елочной игрушкой к ногам. Меня не собрать теперь. Не сделать прежней. Уже нет.
– Элли… Элли, котен… – сквозь шум в голове слышу немного испуганный голос. Потом неприятное чувство пустоты вместо наполненности, тело иррационально стонет и требует продолжения банкета. Никогда не думала, что так может быть. Никогда не думала, что могу такой быть.
Бред какой-то. Просто бред.
Меня укладывают на спину, гладят… И да, у меня явное преимущество перед многими другими женщинами. Потому что четыре утешающие руки гораздо лучше двух.
Я опять мягко, по-кошачьи выгибаюсь. Подставляясь под ласку.
Слышу частые вздохи. Они так легко возбуждаются. Опять. Горячие. Очень горячие. Темпераментные.
И мой сон обретает реальные черты. И мне уже не хочется прятаться за мнимой полуявью. Нет. Все происходит на самом деле. Все происходит по моей воле и по моему желанию. И еще произойдет. Потому что я так хочу.
– Элли, котен… Ты просто отпад…
Я улыбаюсь, сонно и довольно… Кошка гулящая…
Пусть еще погладят…
– Эля! Ты говорила, тебе выходить скоро!
Резкий голос прерывает мой полусон, и я резко вскидываюсь на жестком сиденье. Даже не сразу соображаю, где я. Оглядываюсь, провожу руками по лицу, чтоб прийти в себя.
Ох, ничего себе! Уснула! Вырубилась просто! И сны видела! Мамочка, опять эти сны!
Тело все еще дрожит, словно только что из постели встала, где провела горячую ночь. С горячими парнями. Двумя.
Ну а что. Было. И это в моей, такой короткой, жизни было.
Облизываю пересохшие губы. Черт. Вода кончилась. Ну ничего, сейчас уже приеду.
Соседка смотрит подозрительно. Я, кажется, стонала во сне… Ну еще бы. От такого не только застонешь. Как не кончила от фантомного секса, непонятно. Запросто могла бы. Вот был бы номер.
Забиться в оргазме на сиденье междугороднего автобуса, рядом с толстой подозрительной теткой! Прекрасно, Элли, прекрасно!
– Спасибо… Да, мне уже скоро.
Очень сильно тянет встать, потянуться. Все же двое суток ехала, скрючившись на не самом удобном сиденье.
Конечно, поезд был бы лучше. А еще лучше – самолет. Но не так безопасно.
Нет уж, мы по-старинке. Ножками, попутками, автостопчиком, а потом вот. На автобусе. Зато хоть какая-то вероятность, что не отследят.
Я маленькая, незаметная, когда не пытаюсь кончить во сне на глазах у пассажиров автобуса.
Вполне могу и затеряться в толпе.
Автобус тормозит, я выбегаю чуть ли не самая первая.
С наслаждением потягиваюсь.
Боже!
Как надоела эта чертова коробка! Как устала я! Невозможно просто. А еще хочется пить. И есть. И в туалет. И, пожалуй, последнего мне хочется сильнее всего.
Иду в здание автовокзала, нахожу туалет.
Делаю все дела, умываюсь, полощу рот, смотрю на себя в зеркало.
Ну что, девочка Элли, куда привела тебя дорога из желтого кирпича? И будет ли счастливый финал у твоей сказки? Пока что только мерзость вокруг.
Нежный горячий секс с офигенными парнями – это такой островок радости. Как там в сказке? Поле сонных цветов? Или это тоже опасность?
Опасность, конечно. Потому что можно не проснуться.
Я выхожу из туалета, тут же на вокзале покупаю симку и самый простенький кнопочный телефон.
Номер я записала заранее. Как знала.
Звоню.
– Привет, Лен. Это Эля, из Анапы, помнишь меня?
Глава 2
У Лены дома очень мило. Сразу видно, что любовь тут. Даже не по обстановке, довольно простой, кстати. Нет, по самой атмосфере. Небольшие, много о чем говорящие детали.
Детские рисунки в рамках на стенах.
Фотографии.
Она, ее муж, бешеный Данил, который в том году всю Анапу на уши поставил, добиваясь внимания своей Лены.
Они втроем с темноволосым мальчиком, наверно, сыном Лены от первого брака.
Детские игрушки, какие-то поделки, на столе вперемешку с сувенирами из Анапы и байкерскими приблудами.
Глобус и карта мира на стене.
Вроде всего много, вроде небольшой беспорядок, но так тепло.
И сама Лена, теплая.
Хлопочет на кухне, возится, что-то достает из холодильника. Явно хочет меня накормить, хоть я и просила не волноваться.
Но ее не остановить. Заваривает чай, поглядывает на меня внимательно. А я на нее смотрю. И радуюсь, так радуюсь за нее.
Живот уже большой, но движется Лена легко и изящно.
– Кто будет, знаете?
– Нет! Прячется, – смеется Лена, машинально поглаживая себя по животу.
А я смотрю, и мысль внезапно обжигает, что зря приехала.
Дура, какая дура! Подставила ее!
– Лен, мне пора вообще-то…
Поднимаюсь.
Уйти отсюда. Быстрее.
Из этого уголка чистого тихого счастья.
Чтоб не принести беду. Чтоб не разрушить.
– Сиди. Пьем чай. Болтаем. А потом придет Даня с работы, и ты все расскажешь.
Лена неожиданно включает учительский тон, и это очень прикольно. И даже хочется подчиниться. Но я не могу. И так ошибку совершила. Приперлась.
– Сиди, я сказала.
Невольно сажусь обратно. Ничего себе. Это она если в школе так командует, то дисциплина у нее идеальная должна быть на уроках!
Лена проходит из кухни, очень удобно совмещенной с гостиной, ко мне, садится в кресло. И смотрит на меня. Настойчиво так.
– Или сейчас все расскажешь. Чтоб Даню не ждать.
– Лен… – все еще пытаюсь сопротивляться я, – да я на самом деле ничего такого…
– Ты приезжаешь внезапно, без звонка. Когда мы с тобой месяц назад списывались в директе, у тебя даже мыслей не было приехать. Потом ты пропала. На звонки и сообщения не отвечала. И вот теперь ты здесь. Усталая. Худая. В глаза не смотришь. И постоянно на нервах. Эля, я не дура. Рассказывай.
– Лен… Я не хочу вмешивать… Я вообще зря приехала…
– Не зря. Ты мне помогла когда-то. И очень сильно.
– Да чем я тебе помогла…
– Вовремя сказанными словами.
Я молчу. Вспоминаю ту нашу ночевку на даче бабы Шуры, наше ночное купание, ее слезы и мои, немного пьяные, но очень убедительные слова. Что-то о том, как важно не оглядываться на окружающих и думать о себе. И идти вперед.
Тогда я верила в то, что говорила.
Да и сейчас, в принципе, верю. Но с оговорками. Потому что ты можешь не оглядываться на окружающих…
Но здесь нет гарантии, что окружающие не будут оглядываться на тебя.
Я не отследила этот момент, и попала по полной программе. И еще принесла беду своей подруге. Беременной счастливой подруге. Черт.
Видно на моем лице отражается вся напряженная работа мысли, потому что Лена неожиданно улыбается, мягко гладит меня по руке.
– Не напрягайся. Знаешь, давай-ка отдохни лучше с дороги. Тебе надо в душ, поесть, прийти в себя. А потом расскажешь, что случилось. И мы решим, говорить ли что-то Дане, или своими силами обойдемся.
Я неожиданно чувствую такую усталость, понимаю, что этот дурацкий месяц в дороге я толком и не спала, и не ела, и все время на нервах, все время оглядываясь… И я так измучилась!
И теперь слова Лены, такие простые, такие добрые, обезоруживают.
Я просто повинуюсь.
Иду в душ, долго и с наслаждением моюсь, ощущая, как с меня, наверно, тысяча тонн грязи сошла, хотя я за этот месяц мылась, конечно, и в хостелах останавливалась, и вообще не так уж плохо путешествовать автостопом одинокой девушке…
Господи, кого я обманываю? Плохо, очень плохо! Страшно! Тяжело! Ужасно!
Я неожиданно начинаю трястись, упираюсь в стенку руками и плачу. Тихо и беззвучно. Чтоб Лена не услышала. Потом успокаиваюсь, ожидаю, когда перестанут дрожать руки, торопливо умываюсь, окатываю себя холодной водой и выхожу.
Лена уже подсуетилась, на столе в гостиной чай и бутерброды. Я ем, пью, наслаждаясь горячим мятным вкусом.
Лена не выспрашивает. Она вообще потеряла недавний напор почему-то. Только смотрит внимательно, подталкивает мне то вазочку с конфетами, то домашние печенья.
Я наедаюсь и жду разговора.
Надо все рассказать. А потом найти в себе силы, собраться и уйти. И не думаю, что она будет меня задерживать, после того, как узнает, что я притащила за собой в их с Даней дом.
Пока я собираюсь с духом, Лена мягко гладит по плечу, обнимает. Просто так, без слов. И это дружеское объятие так нужно мне, так правильно, что я только выдыхаю с облегчением и прижимаюсь к ней.
– Ложись, отдохни. Я тебя укрою и пойду работать, – тихо говорит Лена, кивая на широкий диван. – А потом, когда в себя придешь, сама решишь, рассказывать, или нет. Ты прости. Я была бестактна.
В этом вся Лена. Неизменно приятная, деликатная, спокойная. И такая душевная, такая родная.
Я не сопротивляюсь, иду к дивану, низкому и широкому. На нем свободно может уместиться четыре таких, как я. Лена укрывает пледом, мягким и пушистым.
Я хочу сказать спасибо, но не успеваю. Вырубает просто моментально.
И во сне в этот раз я не вижу никаких отвязных близнецов, с которыми так славно повеселилась прошлым горячим летом, ни долгой и муторной дороги до этого большого города в средней полосе страны. Ни той твари, из-за которой я, собственно, здесь оказалась.
Нет, во сне я вижу маму. Она обнимает меня, гладит по голове и шепчет что-то о том, что Элли обязательно доберется по дороге из желтого кирпича до цели.
И потом попадет домой. Я верю маме. Она никогда не обманывала.
Я очень хочу домой.
Очень.
Глава 3
Вообще, странно, что я именно маму во сне увидела, а не бабу Шуру, например. Потому что ее-то я помню куда как лучше.
А мама…
Мама – это практически мираж. Что-то далекое, что-то, словно не со мной происходящее.
Как, наверно, и вся та глупая ситуация, в которой я оказалась.
Я, пока добиралась до места на перекладных, успела переосмыслить свое положение, обдумать его. Понять, где я прокололась, как умудрилась так подставиться. Короче говоря, было у меня время. А вот ответа на вопросы не было. По всему выходило, что так попасть могла любая.
Но попала я.
Непонятно, почему.
Никому зла не делала, жила себе и жила, старалась выбраться в нормальную жизнь после детдома.
Очень плохо в тринадцать лет потерять семью. Обычному ребенку. Но не тому, кто потерял эту семью задолго до самой физической смерти родителей. Мамы.
Моя мама была наркоманкой. Я помнила ее нормальной первые семь лет своей жизни. А потом… Уже нет. Или под кайфом, или в ломке, или в депрессухе.
Мама, конечно, не всегда такой была, родилась я в нормальной семье, но потом отец погиб, а она… Она просто не вынесла. Сломалась. Потерялась в своем горе, забыв о том, что у нее есть ребенок и ему нужна мать. А еще ему нужно есть, спать, одеваться во что-то, ходить в школу.
Я очень быстро повзрослела и поняла, что моя дорога из желтого кирпича, про которую когда-то читала мама, свернула не в ту сторону.
В доме стали появляться случайные люди, маму бросало от полного равнодушия в виноватые слезы и поцелуи…
И неизвестно, что было хуже для меня.
До десяти лет спасала баба Шура.
Формально она мне была никто. Так, соседка по дачному дому. Но реально… Она мне маму заменила. Я и прожила у нее все эти годы. И в школу ходила тоже там, в Витязево.
Опеке было глубоко наплевать тогда на меня, хотя мама на учете стояла, само собой.
И, в принципе, не могу сказать, что у меня не было детства. Было. И даже в какой-то степени счастливое. С морем, солнцем, бесконечными проделками, игрой с такими же мелкими, как и я, пацанами.
Почему-то только с мальчишками водилась, подружек не было.
Короче говоря, счастливая я была. Худая. Черная от загара, в поношенных шортах и драных футболках, с вечно сбитыми коленями и ссадинами по всему телу. Веселая и заводная.
А потом умерла баба Шура.
Неожиданно и быстро.
И про меня вспомнила опека.
Мать, которую я тогда не видела уже год, окончательно потеряла человеческий облик, и ее лишили родительских прав. По-моему, она этого так и не поняла, потому что к тому времени уже плотно сидела на крокодиле, а это – путь в никуда, все знают.
Я до сих пор жалею, что увидела ее такой. Хотя… Я умею защищаться. И тогда, глядя на опустившуюся наркоманку с колодцами на руках, я не видела свою маму.
Нет, моя мама – она другая. Она заботилась обо мне, пела песни про Элли и Тотошку…
Моя мама умерла. Тогда. Вместе о отцом. Разбилась на горном серпантине.
А это… Это не она.
Я помню, как я развернулась и вышла из квартиры. Вернулась на старую дачу бабы Шуры, да так там и просидела, пока тетки из опеки не нашли.
В детдом я попала в десять лет.
И сразу прочувствовала на своей, вполне себе дубленой, шкуре, что такое – казенный дом. Что такое – детская жестокость, прописка, проверка и прочие радости, о которых все знают, но как-то не принято говорить. И думать.
Детдом был вполне современным, считался неплохим, ненормальных и слишком агрессивных там не было. Спонсорская помощь поступала регулярно, и нам даже кое-что перепадало.
Понятное дело, что десятилетних детей никто не усыновляет, потому я просто затаилась, как звереныш, и ждала, когда смогу выйти оттуда.
Несмотря на внешнее благополучие и довольно лайтовую обстановку, насмотрелась я всякого. И на уровне интуиции почувствовала, что здесь нельзя давать слабину.
Ну, в принципе, я никогда не была слюнтяйкой и боякой, потому и здесь отпор давала без всяких сомнений.
На территории детдома была своя ремонтная мастерская, и прикольный чувак дядя Серега пытался привить мальчишкам любовь к технике.
Я попала туда случайно… И пропала.
Настолько я была очарована сложностью механизмов, устройством машины, тем, как из откровенно ржавой херни получается что-то, умеющее ездить, двигаться, что первое время просто приходила и сидела в стороне, открыв рот и наблюдая за ремонтными работами.
А потом стала помогать.
Дядя Серега, хоть и относился ко мне скептически, потому что девка, а значит – дура, потом поменял свое мнение. Особенно, когда у меня стало получаться.
А когда я собрала сама, своими руками, мотор на старой копейке, причем так, что он реально заработал… Ну, короче говоря, дядя Серега одобрительно хмыкнул. Что в переводе на нормальный язык обозначало восхищение.
А я поняла, что знаю, чем буду заниматься всю свою жизнь.
С тринадцати лет я стала зарабатывать. Опять же, не без помощи дяди Сереги.
Он поговорил насчет меня со своим знакомым, у которого была автомастерская, и тот, без особого желания, само собой, но все же взял меня к себе. Понятное дело, никакого официального проведения и за гроши, но мне тогда и того было достаточно. Я кайфовала, занимаясь любимым делом, да еще и бабки за это получая!
Так и прошло все время, что я провела в детдоме. Я училась, по вечерам работала в автомастерской, и жизнь, вроде как, налаживалась.
У хозяина, Кости, были постоянные клиенты из числа местных байкеров, в мастерской постоянно кто-то из парней крутился, и я очень неплохо с ними общалась.
Меня, худую, страшненькую, вечно чумазую, в безразмерном комбезе, все воспринимали или пацаном или этакой дочерью полка, руки не распускали и похабщины не позволяли себе. А парочке утырков, не местных и потому смелых, очень быстро разъяснили ситуацию. В принципе, помощь мне не требовалась, я и сама могла нехило гаечным ключом отоварить, но хотят парни почувствовать себя защитниками, да флаг им в руки!
В шестнадцать я из остова старого мотоцикла, притащенного со свалки, собрала первый байк.
Конечно, он был страшненький, но внешний вид очень неплохо компенсировался шустростью.
Тогда же приняла участие в гонках.
У нас, на юге, всегда тепло, неплохие дороги, да и бездорожье тоже не подкачало.
Было, где развернуться.
Мне, все время крутившейся в развеселой байкерской тусовке, дорога туда просто прямая намечалась.
А я и не сопротивлялась.
Кайфовала.
Правда, проигрывала, конечно. Собранный вручную байк – это тебе не дукати панигале, резвости до такой степени не хватит.
Но вот на бездорожье… Это было неплохо.
Я обожала гонять, объездила все окрестности и Анапы и Сочи, знала все серпантины и козьи тропы.
С гонками связаны все мои сколько-нибудь значимые ощущения и переживания.
Первый парень. Крепкий и веселый Валька, углядевший под мешковатой футболкой непонятно когда успевшую вырасти грудь.
Первый секс, прямо после гонок, на адреналине, горячий и быстрый. Неплохо я тогда свое восемнадцатилетие отметила!
Первые деньги, очень серьезные, которых мне хватило на взнос по кредиту за байк. Красный, очень крутой дукати мультистрада. Ох, я на нем погоняла!!!
Первый горячий эксперимент… Приезжие парни, нереально красивые, плечистые, улыбчивые… Их взгляды, их усмешки… Неосторожное обещание, я же так уверена в себе! Я же крута! Проигрыш… До сих пор думаю, а не специально ли я проиграла тогда? И почему мне это все постоянно вспоминается? Надо выбросить из головы. Глупости. Все глупости. Я не жалею, конечно… Но повторять не буду.
И со своей главной, охренительной проблемой, из-за которой я и лежу сейчас на чужом диване за две тысячи километров от родного края, тоже встретилась на гонках.
Я просыпаюсь среди ночи и слепо таращусь в темноту, на полном серьезе размышляя, а не свалить ли мне сейчас по-тихому?
Я, похоже, проспала появление Дани, и меня не стали будить. Очень клево в гости приехала, молодец.
И, если я так же и уйду…
Нет, не по-человечески это все.
Надо дождаться утра. Поблагодарить за все и убегать. А пока спать.
И лучше пусть мне мои сладкие кошмары снятся, чем мама, которую я и не помню толком.
Только то, что мама меня не обманывала.
Пока была собой.
Но не надо об этом.
Не надо.
Я закрываю глаза и… Вот оно. Опять. Ну привет, мальчики… Я соскучилась…
Глава 4
Я смотрю в глаза Данила и понимаю, что он едва сдерживается, чтоб не выкинуть меня из своего дома. И прямо жду, что так и сделает. И, в общем-то, прав будет. Таких, как я, заразных, приносящих несчастье, надо побыстрее убирать из своей жизни. Я собираюсь встать и выйти, пока пинком не отправили, но Данил подталкивает мне кружку с чаем, переглядывается с Леной, стоящей у плиты и помешивающей супчик.
– Так. Давай-ка я повторю, а ты посмотришь, правильно ли я понял ситуацию, – говорит он, и я киваю.
Ну а что я еще могу сделать?
Сейчас покиваю и свалю побыстрее.
– Ты бросила все, работу, жилье, учебу, сорвалась автостопом, добиралась без документов, и, как я понял, через жопу мира, петляла, чтоб не отследили. Так?
Киваю.
– Ты реально думаешь, что тебя прям так будут искать? Может ты… Эээ… Преувеличиваешь?
Я молчу.
Даня, я преуменьшаю. Понимаешь? Преуменьшаю.
И, чем больше я про это думаю, тем больше осознаю, в какую жопу влетела.
– Ну… Я могу понять, что у кого-то может прям дикая любовь к тебе возникнуть… Но…
Вздыхаю.
Не понимаешь ты, Даня. Потому что ты – нормальный человек. Хотя, конечно, в том году в Анапе по тебе и не сказать сразу было, такую дичь творил, девки наши слюнями от зависти к Лене давились. Типа, ах, как ухаживает.
Но твои подвиги – это просто смешно, по сравнению с тем, что со мной случилось.
Потому что не каждую в двадцать первом веке насильно замуж волокут.
Это я такая везучая.
Нет, на юге, в принципе, такие случаи есть, но, опять же, не с русскими. У меня была знакомая татарка, которую так вот насильно родители выдали, да и там, где я жила, случалось такое. Не то, чтоб силком волокли, но договорные браки, когда жених невесту видит дай бог чтоб на помолвке – это норма.
Вот только не думала, что меня эта хрень коснется хоть каким-то боком.
Просто не повезло, ага.
Рустик с первого взгляда показался безобидным. Появился в нашей тусовке полгода назад. Шиканул на самом дорогом, но совершенно не пригодном для гонок харлее, который, как потом выяснилось, его папаша пригнал из Штатов.