- -
- 100%
- +
Я вылетаю из конференц-зала, мчусь к ближайшему выходу – и оказываюсь на задней парковке клиники. Останавливаюсь как вкопанный перед сапфирово-синей «Тойотой» с пустым серым детским креслом на заднем сиденье.
– Чёрт побери, – мягкий женский голос привлекает моё внимание, и, проследив источник звука, вижу привлекательную брюнетку в облегающих чёрных легинсах до икр, белой майке с глубоким вырезом, обнажающим щедрую грудь, и выцветшей джинсовой куртке с подвёрнутыми рукавами. В спешке она собирает рассыпавшееся содержимое сумки с тротуара – блеск для губ, автомобильные ключи, антисептик для рук, бумажные салфетки, влажные салфетки, пакетик яблочного пюре «Фрутоняня».
Присев на корточки, её шелковистые шоколадные волны спадают на плечи, скрывая лицо, а солнцезащитные очки, сидевшие на макушке, слетают и скользят по бетонному покрытию.
Я подхватываю тюбик помады с газонной травы – и её поцарапанные очки.
И терпеливо жду.
Когда она заканчивает собирать вещи, начинает шарить рукой по голове, морщится, поняв, что очков на месте нет.
– Ищете вот эти? – машу я, держа её вещи в руке.
Потрясённо вздохнув, женщина смотрит вверх глазами синими, как нигде больше в мире, – такими ледяными и яркими, что я напрочь теряю нить мысли. Обрамлённые густыми тёмными ресницами, она смотрит на меня и быстро отводит взгляд – как делает большинство людей, узнав меня.
– Спасибо большое, – куснув полную розовую нижнюю губу, она встаёт и берёт помаду с очками из моей руки. – Там неровная трещина в тротуаре, будьте осторожны…
– Учту.
Откинув прядь волос за ухо, она бросает ещё один взгляд на меня, прежде чем достать ключи из сумочки и направиться к сапфирово-синей «Тойоте» с детским креслом на заднем сиденье.
– Вы Максим Новак, да? – спрашивает она, прежде чем сесть в машину.
Большинство людей не спрашивают – они просто знают. Тем не менее киваю и мысленно молюсь, чтобы она не поинтересовалась, что я забыл в московской клинике репродуктологии. Именно так рождаются слухи и статьи в жёлтой прессе. Последнее, что мне нужно, – любопытный сыщик в интернете, роющийся в моих делах из-за сплетен в социальных сетях.
Не говоря ни слова – и прежде чем, она попросит селфи со мной – сую руки в карманы и шагаю по тротуару, аккуратно обходя то место, где она споткнулась.
– Подождите, – зовёт она меня.
Я оборачиваюсь и вижу её, опирающуюся на машину, руки скрещены на груди, внимательно осматривает меня с головы до ног.
– Не делаю фотографии. Извините, – поворачиваюсь уходить, но она зовёт снова.
– Мне не нужно ваше фото, – она решительно шагает ко мне, её белые кроссовки «Адидас» шаркают по асфальту. – Просто… звучит довольно странно, но хотела поблагодарить вас.
Я поворачиваюсь к ней лицом, недоверчиво прищуриваясь.
– За что именно?
Нас разделяют всего несколько шагов, и я невольно отвлекаюсь на её прекрасный подбородок, изящный носик, розовый ротик и эти пронзительные, гипнотические синие глаза. Она совсем не похожа на женщин в Сочи. Клянусь, там целый легион клонов: переполненные ботоксом губы, волнистые блондинистые наращивания, пушистые ресницы и безэмоциональные, застывшие лица.
Майка слегка сдвинулась в одном месте, открывая соблазнительный намёк на кружевной белый лифчик, еле сдерживающий переливающуюся на солнце грудь, но я стараюсь держать взгляд строго на её глазах.
– Я не хотела с вами встречаться, – говорит она. – Но столкнуться вот так сейчас – было бы странно не сказать вам спасибо, правда ведь?
– О чём вы говорите?
– Маргарита сказала, что вы хотели со мной встретиться. Я отказалась, но…
Сердце стучит в ушах, пока всё постепенно встаёт на свои места.
– Так вы и есть та самая получательница.
Её розовые губы сжимаются в тонкую линию, она быстро осматривает парковку. Я делаю то же самое. Мы совершенно одни. Слава богу. Но надолго ли.
– Я люблю свою жизнь, – правая рука инстинктивно прижимается к сердцу, и я мысленно отмечаю: никакого кольца на пальце. Не то чтобы это важно. Просто наблюдение. – Именно такую, какая она есть. Не хочу никаких изменений, поэтому и отказалась от встречи. Но раз уж вы здесь, а я стою перед вами, хотела сказать спасибо за прекрасный дар.
Прежде чем я успеваю осмыслить её слова, она быстро отпирает машину, садится за руль и заводит мотор.
Подойдя к водительской двери, я задумчиво провожу рукой по челюсти, слегка ухмыляясь. Так… значит, она не хочет встречаться, потому что думает, что я переверну её жизнь с ног на голову?
Я стучу костяшками по тонированному стеклу. Она надевает поцарапанные очки на свой идеальный носик, прежде чем опустить стекло.
– Так… если вы не хотели встречаться, зачем тогда приехали сюда? – спрашиваю я.
– Они хотели, чтобы я подписала соглашение о неразглашении, – тяжело выдыхает она. – Я встречалась с их юристами.
– И подписали?
Она красноречиво морщится.
– Разумеется, нет.
Зажав переносицу пальцами, я глубоко вздыхаю. Чувствую, что всё пойдёт именно так, как я изначально думал, но готов выслушать её до конца.
– Давайте всё-таки проясним ситуацию: они пытались купить ваше молчание, вы отказались, и сверх того отказались от встречи со мной лично?
Женщина медленно кивает.
– Их предложение было просто смехотворным. Откровенно оскорбительным, если честно.
Да уж, мне ли не знать…
– Честно говоря, не представляю, зачем вам вообще могла понадобиться встреча со мной, – она нервно проводит рукой по рулю, упорно глядя вперёд на дорогу.
– Откуда вы можете знать, что я не собирался предложить финансовую поддержку? – не стоило сеять это семя сомнения, но подозреваю, что подобная мысль уже не раз посещала её.
– А зачем вам это нужно? У вас нет абсолютно никакой юридической обязанности поддерживать ребёнка, – спокойно говорит она. – Я не хочу ваших денег. И, честно говоря, клиника может взять своё жалкое предложение и…
Она резко прикусывает губу, внезапно замолкая.
– Вы ни в чём не виноваты, – продолжает она уже мягче. – Вы не подписывались на отцовство, так что я не жду от вас, что вы вдруг станете частью жизни ребёнка.
Ребёнок.
Я даже не думал о возрасте этого ребёнка.
– Честно говоря, – продолжает она, – мне хотелось бы вообще не знать эту информацию. Гораздо легче было, когда вы были просто… безымянным, безликим парнем, о котором стараешься не думать.
– Так вы действительно ничего от меня не хотите?
– Господи, вы уже спрашивали это несколько раз, и мой ответ ни разу не изменился, – она полусмеётся, хотя я подозреваю скрытое раздражение в подтексте. – Это уже больше похоже на допрос.
Дерзкая девчонка.
Я это уважаю.
– Ладно… мне действительно пора домой, – она смотрит на часы на запястье, прежде чем включить заднюю передачу, но я ещё не готов закончить этот разговор. Я даже не знаю её имени – или пола ребёнка, которого мы теперь делим. Конечно, ребёнок полностью её, и юридически я не имею никакого права что-то знать. Но теперь, когда всё буквально под рукой, я точно знаю: буду гадать всю оставшуюся жизнь. Когда-нибудь обязательно пожалею, что не спросил, пока у меня был шанс.
– Мальчик или девочка? – спрашиваю я.
Слегка наклонив голову, она медленно облизывает красивые губы.
– А это важно?
– Конечно, нет, – честно говорю я. – Просто любопытно.
Она заметно колеблется, костяшки пальцев белеют на руле от напряжения.
– Девочка.
– Она похожа на меня?
Она глубоко выдыхает, делает паузу, продолжая смотреть вперёд.
– Вылитый папа. Брови и всё остальное.
– Она здорова?
– Абсолютно здорова, – отвечает она без колебаний.
– А какая она по характеру?
Губы начинают шевелиться, но она резко останавливается. Откинув очки на голову, поворачивается ко мне всем корпусом.
– Я видела ваше интервью в программе Ирины Вишневской. Ведущая спросила о семье, и вы просто ушли со съёмочной площадки. Я просто не понимаю, почему вас вдруг заинтересовал ребёнок, о существовании которого вы даже не знали… особенно если детей вы вообще не хотите.
Ах да, то самое шоу пару месяцев назад. В предварительном интервью моя команда чётко предупреждала продюсеров не упоминать помолвку, которая трещала по всем швам, но упрямая королева телевизионных сплетен не только подняла тему предстоящей свадьбы, но и пошла дальше, затронув детей – самую болезненную тему между мной и тогдашней невестой.
Сказать в прямом эфире, что детей не будет, означало начать дома Третью мировую войну.
Сказать, что мы над этим думаем, – дать ложную надежду поклонникам.
Любой ответ означал самому себя подставить.
Поэтому я просто сорвал микрофон и ушёл со съёмок. Не собирался сидеть половичком и терпеть неуважение от загорелой женщины с фальшивыми зубами, которая гналась за рейтингами за счёт моей личной жизни.
Хотя у меня действительно ноль желания заводить семью, уход со съёмок не имел никакого отношения к моим чувствам по поводу детей, а только к элементарному уважению.
Уважению к себе, к тем отношениям, и к границам, которые эта женщина переступила, даже не задумавшись.
– Я разбираюсь во всём этом по минутам – точно так же, как и вы, – искренне говорю я ей. – И половину времени сам не знаю, что думать по этому поводу.
– Я просто думаю, что не стоит больше о ней говорить, – она осторожно кусает нижнюю губу, выражение лица извиняющееся. Положив руку на сердце, тихо говорит: – Ещё раз огромное спасибо, Максим Александрович.
Машина медленно катится назад, она внимательно смотрит в зеркало заднего вида.
– Подождите, – я цепляюсь руками за раму открытого окна. – Я даже не знаю вашего имени.
Резко отвернувшись, она вдыхает так глубоко, что плечи заметно поднимаются.
– И так должно остаться.
Я неохотно отпускаю дверцу автомобиля и молча смотрю, как безымянная мать моего ребёнка медленно уезжает прочь. Номерной знак настолько пыльный, что я различаю только две буквы – ЖЛ.
ЖЛ.
Да, мне тоже.
Пустая, помятая банка из-под «Байкала» катится мимо меня по асфальту и останавливается в траве. Поднимаю её и бросаю в урну по пути обратно в клинику. Никогда в жизни не отождествлял себя с мусором, но не могу не заметить пронзительной пустоты в груди, которой не было ещё час назад.
Возвращаясь в конференц-зал, я вхожу в настоящую зону боевых действий: обе стороны яростно спорят об этике и законодательстве, сыплют взаимными угрозами и ультиматумами.
Я мысленно отключаюсь, сосредоточившись на окне с видом на парковку, бесконечно прокручивая последние минуты в голове. Гипнотический синий взгляд. Искушённо укушенные розовые губы. Мягкие женственные изгибы. И эта дерзость. Всё это вместе, и при этом она – мать моего ребёнка – часть меня когда-то росла внутри неё.
Знаю ли я её имя или нет, мы теперь навсегда связаны невидимой нитью.
Думаю о здоровой малышке, которая похожа на меня – о той, кого я никогда в жизни не встречу.
Резко встаю, прерывая горячий спор.
– Прошу прощения, джентльмены, я возвращаюсь в гостиницу. Екатерина Юрьевна, Олег Николаевич, убедитесь, что выбьете по-настоящему убойную сделку для моей получательницы. Только при таком условии я подпишу документы.
С этими словами я покидаю переговорную. И уже через несколько минут еду по Москве в полной тишине. Когда подъезжаю к «Метрополю», совершенно не помню дороги. Все мысли были только о ней.
О красивой, загадочной маме того ребёнка, которая не хочет абсолютно ничего: ни моих денег, ни времени, ни меня самого.
Глава 5
Вера
– Как прошло? – спрашивает Лариса, едва я переступаю порог.
Сбрасываю сумку и ключи на кухонную стойку, быстро мою руки и прохожу в гостиную, где моя дочурка увлечённо кидает кубики в пластиковое ведёрко. Её глаза загораются, стоит ей меня увидеть, и, устроившись рядом на ковре, она протягивает мне синий деревянный цилиндрик.
– Выглядишь как-то… взъерошенной, – Лариса устраивается напротив и листает мягкую книжку про балерин. – Что предложили?
Выдыхаю, откидывая волосы с лица.
– Сто пятьдесят тысяч рублей. Можешь поверить?
– И всё?
Киваю, закатив глаза.
– Их юристы заявили, что юридически они мне ничего не должны – утечка касалась только его имени, не моего. Но они, видите ли, сожалеют и хотели бы предложить компенсацию.
– Если ничего не должны, зачем тогда соглашение о неразглашении?
Пожимаю плечами.
– Кто их знает. Возможно, на всякий случай.
– Звучит подозрительно. Подписала?
– Нет. – Протягиваю руку за фиолетовым треугольником и передаю его Надюше.
– И что теперь делать будешь?
– Найду своего юриста, пусть проверит договор, убедится, что всё чисто, – отвечаю я. – А потом сделаю вид, будто ничего не случилось.
– Это вообще реально?
– Скорее всего, нет – но попробую. – Надюша ползёт к дальнему углу покрывала за плюшевым слоником. Добравшись до цели, тут же сует хобот в ротик. Завидую её блаженному неведению и намерена сохранить его как можно дольше. У неё такая лёгкая, беззаботная жизнь. И это именно то, чего она заслуживает.
Но если что-то в моей профессии и разрушало семьи, так это тайны и ложь. Моей крошке ещё нет годика, а я уже обременена необходимостью скрывать личность её отца, пока она не подрастёт настолько, чтобы всё понять.
– Кстати… я с ним встретилась, – выпаливаю я. Всю дорогу домой размышляла, стоит ли рассказывать Ларисе. Всё произошло так стремительно – наш короткий разговор на парковке. И добрую половину пути я гадала, не почудилось ли мне.
– Стой, что? С кем встретилась? – Она подается ближе. – С Максимом?
Киваю.
– Случайно. Мы одновременно вышли на улицу. Я споткнулась, рассыпала всё из сумки. Он подал мне помаду и очки, и, боже мой, Лариса… Наши взгляды встретились, и словно током ударило. Всё тело онемело. Мысли разбежались. Во рту пересохло. Я твердила себе: иди дальше, садись в машину и уезжай – но другая половина души хотела поблагодарить его, ведь больше я его не увижу, а я действительно так благодарна за подарок, который он мне дал.
– Вера… – Голос у неё низкий, ладонь зажимает приоткрытый рот.
– Он хотел знать, почему я избегала встречи. Сказал что-то вроде: «Откуда ты знаешь, что я не собирался предложить материальную поддержку?» – рассказываю я, – а потом вдруг спрашивает: мальчик или девочка, здорова ли, на кого похожа…
– Серьёзно?
– Ясно же, что он хочет стать частью её жизни – именно этого я и боялась.
– Он так прямо и сказал? Заявил об этом?
Качаю головой.
– Не пришлось. Зачем ещё предлагать мне деньги и расспрашивать о ней?
Лариса хмурит брови, снимает резинку с тёмных волос и закручивает их в небрежный пучок.
– Он хотел узнать моё имя, – добавляю я. – Но я уехала.
Она морщится.
– Понимаешь, это сложно, потому что… у тебя есть его имя. Разве несправедливо, чтобы у него было твоё? И прежде чем возражать, выслушай меня. А что, если лет через десять он узнает о наследственном заболевании сердца и захочет предупредить – ради Надюшки?
– На донорском этапе его тщательно проверяли на наследственность – он абсолютно здоров.
– А если… спустя годы… у него не будет других детей, и он захочет оставить состояние своему единственному биологическому потомку? Что, если Надюша могла бы унаследовать сотни миллионов?
Смеюсь.
– Никому не нужны сотни миллионов. Я хочу, чтобы Надюша трудилась ради того, что имеет, а не получала всё желаемое просто потому, что выиграла в генетическую лотерею.
Лариса опирается локтями на колени, теребит нитки ковра.
– Хорошо, а что, если через восемнадцать лет, когда ты расскажешь Надюше, кто её отец, она узнает, что он хотел участвовать в её жизни, а ты ему запретила?
Ненавижу то, что она права.
Прячу лицо в ладонях, дышу сквозь сомкнутые пальцы.
– Просто я боюсь, Лариса.
– Чего именно? Перестать быть матерью-одиночкой? Позволить дочери узнать свои корни? – Она усмехается. – Понимаешь, как нелепо это звучит от тебя? Ты же королева родословных.
– Моя главная фобия – а вдруг он потребует совместную опеку? Представляешь, как я отправляю малышку на частном самолёте раз в неделю проводить время с отцом?
– Ты забываешь, что он отказался от всех юридических прав на ребёнка в день сдачи биоматериала в криобанк…
– А ты забываешь, что у него безумные деньги и доступ к лучшим адвокатам страны, – возражаю я. – Прецедентов подобного нет. Поверь, я пару часов сегодня утром провела в интернете. Во всех судебных делах об опеке, которые нашла, суд практически всегда присуждал какие-то родительские права истцу. Суды склонны к воссоединению семей.
– Ты себя накручиваешь, – говорит Лариса. – Давай подумаем, как извлечь из ситуации максимум пользы? Возможно, он хочет участвовать в её жизни, но не юридически. У них могли бы сложиться какие угодно отношения. И может, ничего кардинально не изменится, кроме пары телефонных звонков в неделю. Может, он будет присылать новогодние подарки или приезжать на дни рождения. Ты бы с этим смирилась, правда? – Её губы приподнимаются в улыбке. – А что, если вы станете проводить время вместе и как-то… возможно… случайно… влюбитесь?
Хихикнув, я хватаю диванную подушку и делаю вид, что сейчас запущу ею в сестру.
– Ты почти меня убедила – до момента про любовь.
Она расправляет плечи.
– Просто говорю: развиваться всё может миллионом разных способов. Сейчас ты – корабль, дрейфующий в открытом море, ожидающий попутной волны. Но если возьмёшься за штурвал и направишь курс сама – окажешься там, где хочешь быть.
– Спасибо за морскую метафору, капитан.
– Вот что бы я сделала, – продолжает она. – Позвонила бы в клинику, попросила связать с ним, и, если он ещё в Москве – пригласила сегодня же познакомиться с Надюшей. Дала бы ясно понять, что это разовая встреча. Может, сделала бы фотографии для Надюши, чтобы потом она не возненавидела тебя за то, что держала отца подальше. А затем поговорили бы по душам. В конце концов, вы – семья. Возможно, не традиционная. Но вы в этом вместе и можете всё уладить сообща. Так поступают семьи.
Я подхватываю малышку на руки, провожу большим пальцем по её безупречным тёмным бровкам и отбрасываю прядку тонких волосиков со лба.
– Ты мыслишь сердцем, сестрёнка, – говорит она. – Знаю, мысль о переменах пугает. Но здесь нужно думать головой. Отстранись и прими рациональное решение с учётом интересов Надюши. Знаю – ты способна на это.
Моя сестра говорит много безумного. Ездит на ярко-жёлтой «Ладе-Калине», временами красит волосы в неестественные оттенки и грезит об открытии теплицы на солнечных батареях под названием «Растительное родительство». Всегда шла своим путём, и я её за это обожаю. Жемчужины мудрости она раздаёт нечасто, но сейчас попала в точку.
– Если подумать, плюсов действительно куда больше, чем минусов, – добавляет она.
Глубоко вдохнув, достаю мобильный из джинсовой куртки, закрываю глаза и собираюсь с духом.
С влажными ладонями и дрожащими пальцами набираю номер клиники и прошу соединить меня с Маргаритой Быковой.
Глава 6
Максим
Я откинулся в кожаном кресле, подбрасывая теннисный мяч к стене гостиничного номера, когда зазвонил телефон.
– Маргарита, здравствуйте, – отвечаю, проверив номер звонящего.
– Максим Александрович, – произносит она. – Рада, что ответили. Звоню с хорошими новостями.
– Если это касается компенсации, советую звонить Власову и Петровой. Они всё мне передадут.
– Нет-нет. – В её голосе слышится волнение. – Только что говорила с вашей получательницей – она передумала и готова к встрече.
Неважно, что мы уже виделись…
Интересно, что изменилось?
Выпрямившись, отпускаю жёлтый мяч, который укатывается из виду. Подхожу к широким окнам, выходящим на серое московское небо. Только подумал, что поездка – пустая трата времени, а теперь, похоже, могу ошибаться.
– Она просила вас позвонить ей, – говорит Маргарита. – Скажите, когда будете готовы записать.
Шагнув к письменному столу в углу, беру блокнот с гостиничной бумагой и фирменную шариковую ручку.
– Готов.
– Хорошо, её зовут Вера Сергеевна Спасская, номер 983-654-88-99.
– Понял. – Завершаю звонок и набираю её номер. Мало что в мире заставляет меня нервничать, но, шагая у окна в ожидании ответа, лёгкая тошнота заполняет живот.
– Алло? – Отвечает мягкий, сладкий голос.
– Вера, – произношу я, её имя чужое на языке. – Это Максим.
– Быстро… Только положила трубку после разговора с Маргаритой пять минут назад. – Она хихикает в телефон.
– Я в городе только до вечера, – говорю, едва скрывая нетерпение. Обычно не бросаюсь перезванивать, но эта – не просто кто-то. – Маргарита сказала, вы готовы к встрече?
– Да. Ещё раз всё обдумала, – отвечает она. – Но перед согласием хочу уточнить ожидания.
– Естественно. Продолжайте.
– Хочу убедиться, что мы понимаем друг друга насчёт юридических обязательств и прав. – Она подбирает слова осторожно, говорит медленнее обычного. – Я не против, чтобы вы встретили свою биологическую дочь, и если решите быть частью её жизни в каком-то виде, обсудим. Но я не хочу от вас ни копейки. И хочу ваше слово, что вы не подадите в суд на опеку или что-то безумное.
Сдерживаю смех при мысли о себе, таскающем младенца по миру. Никогда не подверг бы ребёнка своему образу жизни и не стал бы менять жизнь ради ребёнка.
– Будьте уверены, Вера, опека – последнее, что мне нужно.
– Хорошо. Похоже, мы понимаем друг друга…
– На сто процентов.
Некоторые представляют будущее и сразу знают, что хотят быть родителями. Видят детей. Составляют списки имён. Воображают себя на футбольных матчах или балетных концертах. Не сомневаются. В тридцать семь я жду этого отцовского порыва. Поглядываю на чужих младенцев, гадая, когда же зацепит. Но желания нет. Ни зуда, ни намёка на тоску.
– Не хочу быть обузой, – говорю. – Не планирую нарушать вашу жизнь. Честно, никогда не хотел детей и первым признаю, что был бы ужасным отцом. Но зная, что у меня есть ребёнок… Упустить шанс встретиться хотя бы раз, раз уж я здесь, было бы ошибкой.
Иначе это может преследовать меня всю жизнь. Всё, что останется, – пятиминутный разговор на парковке с её прекрасной матерью. Память, всплывающая случайно, засевшая в глубине сознания. Как фильм, который не досмотрел и никогда не досмотрю. Неразрешённая незавершённость.
– Я ценю это больше, чем вы можете знать, – говорит она.
Провожу руками по волосам, зачёсывая их назад, игнорируя голос в голове, гадающий, не шантаж ли это. В ранние, наивные дни я встретил милую, скромную девушку. Сексуально застенчивую. Она оказалась на моём пути, когда я был в стельку пьян в баре отеля после изнурительного турнира в Лондоне. Мы занимались любовью часами, как одержимые звери, и я ушёл до рассвета, чтобы успеть на рейс в Домодедово. Месяц спустя она связалась с моим пиарщиком, утверждая, что у неё есть интимное видео и компрометирующие фото, которые она сольёт в прессу, если не дам полтора миллиона наличными.
Я не поддался, и юристы разобрались с её шантажом, но я рано научился держать даже самых милых на расстоянии. Деньги притягивают безумцев, как мёд – мух.
– Думаю, можно встретиться у меня дома, – говорит Вера. – Это конфиденциально, что, уверена, важно для вас – и для меня тоже.
Как будто говорим на одном языке.
Почти готов назвать это слишком хорошим, чтобы быть правдой.
– Только мы трое, – добавляет она.