- -
- 100%
- +
Глава 1
Десять тридцать вечера в субботу на ток-шоу «Ночной Разговор» – и уже в третий раз за смену незнакомая мне женщина рыдает в моих объятиях.
– Моя жизнь кончена, – всхлипывает она мне в плечо.
Тушь капает с подбородка и стекает по блузке тёмными ручейками. На ковролине под ней образовалась своя маленькая лужица – будто Алиса из Зазеркалья наплакала целое озеро слёз. Наверное, в подвале уже прорвало трубу от такого потока.
– Я больше никогда не смогу никому посмотреть в глаза, – продолжает она.
Я глажу её по спине успокаивающими движениями и украдкой бросаю взгляд на часы. Меня послали сюда, чтобы вежливо выпроводить её из гримёрки – комнату нужно срочно убрать и подготовить для следующего гостя. Но после всего, через что она прошла сегодня в прямом эфире, вышвыривать плачущую женщину на улицу – это уже слишком даже для наших стандартов. Сначала нужно её хоть немного успокоить, привести в чувство.
– Ну-ну, – говорю я бесполезно, понимая, что слова сейчас мало помогут. – Всё будет хорошо, э-э…
Я поворачиваюсь и щурюсь на помятый лист с расписанием, приклеенный к двери скотчем.
– Мария? Обещаю, ты справишься. Через пару недель все забудут, что это вообще было.
Это наглая ложь, и мы обе это знаем. Один из стажёров уже загрузил её живое интервью на RUTube-канал «Ночного Разговора». Теперь это навсегда останется в интернете. Единственный выход – сменить имя, порезать кредитки, уехать куда-нибудь в Тверскую область. Построить там избушку на отшибе, завести чёрного кота и стать настоящей лесной ведьмой. Собирать грибы, варить травяные отвары и пугать местных детишек.
Я тактично молчу об этом варианте.
Я видела интервью Марии со стороны монитора в техническом блоке. Примерно пятнадцать минут назад её завели в студию – невинную и доверчивую, как ягнёнка на бойню. Она выглядела красиво, собранно, ухоженно – будто вовремя платит все налоги и каждое утро пьёт полезные смузи с овощами. Туфли на каблуке точно такого же нежно-розового оттенка, как помада. Маникюр свежий, укладка аккуратная. Она мило улыбнулась в камеру, уверенно села в кожаное кресло, представилась приятным голосом и начала спокойно рассказывать, как ей сложно добиться государственной квоты на уменьшение груди.
Ведущий Павел Новиков отреагировал на её историю «чутко и по-человечески»: назвал её нытиком и жирной нахлебницей, сказал, что простые налогоплательщики не обязаны оплачивать ей всякие дорогие операции, и, если ей так не нравится собственная грудь – зачем вообще носит такие обтягивающие кофты. Потом с выражением зачитал самые мерзкие комментарии зрителей из чата, пока она не превратилась в мокрую, едва живую тряпку и не сползла с дивана. Её буквально соскребли оттуда двое здоровенных рабочих сцены и притащили сюда, в гримёрку.
Может, жизнь Марии действительно кончена – но для Павла Новикова, самого большого гада России, это просто обычный рабочий день. Очередная смена. Это не моё личное оскорбление в его адрес – это вообще-то официальное звание. В прошлом году какая-то крупная газета провела огромный опрос среди миллионов россиян, выясняя, кто самый хамский телеведущий страны, и Павел победил с огромным отрывом от конкурентов. Красивую табличку с этой надписью он гордо держит в своём кабинете на самом видном месте. Мы все здесь очень гордимся этим достижением.
Структура «Ночного Разговора» работает примерно так: Павел Новиков заманивает очередного наивного гостя якобы поговорить по душам о пластической хирургии, веганстве, феминизме или другой острой социальной теме. Обещает умную культурную дискуссию, уважительный диалог. Камеры включаются, начинается прямой эфир – и следующие десять минут он просто методично издевается над человеком, перекрикивает его, не даёт вставить ни слова в свою защиту. Дома за экранами тысячи самых злобных зрителей довольно кивают в свои пенные кружки с пивом, а нормальные адекватные люди пишут возмущённые гневные посты в социальных сетях. Телеканал собирает заветные просмотры и рейтинги, Павел гребёт деньги лопатой, а я за кулисами становлюсь бесплатным психотерапевтом для искалеченных душ.
– Я же думала, что мне дадут спокойно высказаться! – плачет она горько. – Он просто орал всё время поверх меня! Не давал рта открыть!
– Он так делает абсолютно со всеми, – мягко успокаиваю я, аккуратно отдирая приклеившиеся накладные ресницы с её мокрых щёк. – Это совсем не твоя вина. Ты тут вообще ни при чём.
Протягиваю ей целую пачку бумажных салфеток. У нас тут всегда полный стратегический запас: салфетки трёхслойные, успокоительное, водка «Пшеничная» и номер круглосуточной кризисной службы на всякий случай.
Она судорожно вытаскивает салфетку и прячет в неё заплаканное лицо.
– Все же смотрели… Родители дома у телевизора. Парень с друзьями. Все коллеги на работе наверняка видели. Зачем я вообще согласилась на это? – голос срывается. – Какая же я дура!
Она сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют.
– Боже, как я себя ненавижу, – шепчет она почти беззвучно.
– Нет! – обнимаю её ещё крепче.
От неё пахнет каким-то сладким конфетным спреем для тела – и от этого запаха сердце щемит и сжимается. Такая молодая девчонка, зачем только пришла сюда.
– Не ненавидь себя, пожалуйста. Он – законченная сволочь, а не ты. Ты нормальный хороший человек.
Осторожно разжимаю ей напряжённые пальцы, чтобы острые розовые ногти случайно не впились в ладони до крови.
– Не надо так, милая, ты же себе только навредишь. Послушай меня внимательно: ты вообще ничего плохого не сделала. Совсем ничего. Ты просто пришла поговорить о том, что для тебя действительно важно. Ты была смелой и открытой. Не дай этому уроду залезть тебе в голову. Не дай ему победить и сломать тебя.
Резкий стук в дверь прерывает мою вдохновенную речь.
Продюсер Людмила Петровна просовывает в дверь свою крашеную голову.
– Катя, ты срочно нужна. – Она недовольно хмурится, оглядывая сцену. – Что ты тут вообще делаешь?
– Гостья сильно расстроена. Я её успокаиваю.
Она морщится, словно от зубной боли.
– Ну и пусть себе поплачет. Выпьешь дома вина и переживёшь как-нибудь, – бросает она Марии с фирменной «нежностью» и материнской заботой. – Катя, немедленно выходи. У нас тут настоящее чрезвычайное происшествие. Все на ноги подняты.
Я виновато смотрю на Марию – она вцепилась в мой рукав, как напуганный мокрый котёнок.
– Но… она же всё ещё плачет. Мне её оставить?
Людмила Петровна устало поворачивается к ней.
– Выпей вина и соберись уже. Сейчас же, Катя. Живо!
Я напоследок крепко обнимаю Марию и выскакиваю за Людмилой Петровной в коридор. Рот открывается сам собой от удивления.
Полный бардак и хаос.
Я никогда в жизни не видела телевизионную студию в таком паническом состоянии. Люди буквально носятся туда-сюда, истошно орут в гарнитуры и мобильные телефоны. Макияжёр Михаил мечется по узкому коридору, распахивает все гримёрки подряд и тревожно заглядывает внутрь каждой. Людмила Петровна стоит посреди этого безумного хаоса, мрачная и сосредоточенная, как опытный полководец на поле кровавой битвы.
– Что вообще происходит? – в искреннем ужасе спрашиваю я.
– Звёздный гость бесследно пропал. Приехал больше часа назад, прошёл на студию, а теперь взял и исчез, как в воду канул. Пришлось срочно перекраивать всю эфирную сетку на ходу. Если не найдём его за ближайшие полчаса – мы все в ж.… в полной заднице. Понимаешь?
– Ого. – Кроме традиционных унижений простых людей, иногда на шоу приглашают настоящих звёзд – чтобы те продвигали свой новый альбом, книгу или фильм. С ними Павел всегда удивительно мил и вежлив – он очень любит большие деньги и полезные связи.
Я с интересом наблюдаю, как Михаил с силой рвёт дверь тёмной кладовки и подозрительно осматривает высокий потолок – вдруг гость оказался ниндзя и прячется там.
– Наверное, он просто где-то в студии прячется, – осторожно предполагаю я. – Тут же настоящий сумасшедший дом творится.
Она недовольно хмурится.
– Он не невидимка какой-нибудь. Мы бы точно заметили целого взрослого мужика, спокойно бродящего по студии. Значит, сбежал через какой-то выход. – Она подозрительно косится на решётку вентиляции и тянется к столу с закусками – потом издаёт протяжный стон отчаяния: всё безжалостно разграблено.
Красивые фарфоровые тарелки с бутербродами и печеньем, которые я старательно расставляла два часа назад, превратились в жалкие крошки и пустые чашки с остывшим чаем. Людмила Петровна – настоящий чемпион России по заеданию стресса. Однажды я собственными глазами видела, как она за одну минуту целиком сожрала пачку «Юбилейного». Как удав проглатывает добычу – даже толком не жевала.
– Он же должен был идти в студию в паре с какой-то девушкой? Как её там зовут… Жанна? Может, она хотя бы одна интервью даст?
Людмила Петровна наконец выкапывает из общей кучи один сломанный бисквит и смотрит на него печально, как на мёртвого ребёнка. Потом решительно откусывает половину.
– Я её минут десять назад отправила домой на такси, – бормочет она с набитым ртом. – Без него она – просто красивая бесполезная декорация. Мы вообще её взяли только ради романтической линии с ним.
– Ну всё равно лучше, чем совсем ничего?
Она с трудом допивает остатки холодного чая из чужой кружки и брезгливо кривится.
– Хуже, чем вообще ничего. Она абсолютно неинтересна как личность. – Протягивает мне пустую липкую кружку. – Катя, убери весь этот бардак и свари всем нормального кофе. И печенье свежее принеси, пожалуйста. Без сахара у меня мозг совсем выключается.
Я послушно киваю – искренне рада хоть какому-то простому понятному делу.
– Да, конечно, кофе. Сейчас сделаю. – Начинаю методично собирать грязные кружки и тарелки на большой поднос.
Не хочу хвастаться, но кофе – это действительно моя главная специализация на работе. Я простая бегающая ассистентка, самая нижняя ступенька карьерной лестницы. Моя работа – выполнять абсолютно любые поручения с улыбкой на лице. Сегодня я уже сварила около двухсот чашек кофе разной крепости, объехала на такси четыре ресторана за заказами ужина и даже феном сушила потные пятна на рубашке самого Павла перед эфиром.
Прямо захватывающе интересно. Обожаю свою работу.
В конце длинного коридора с громким грохотом распахивается тяжёлая дверь студии. Входит сам Павел. Все моментально отводят глаза в сторону. Отчасти из уважения к начальству, отчасти потому что Павел Новиков – не совсем то зрелище, на которое приятно долго смотреть. Очень розовый и очень потный. Как большой кусок варёной буженины в сером мятом костюме. Он тяжело топает прямо к нам.
– Павел Сергеевич! Вы же должны быть сейчас в кадре? – испуганно пищит Людмила Петровна.
– Реклама идёт, – бросает он коротко.
Он с такой силой швыряет свою кружку на мой заполненный поднос, что всё звенит и подпрыгивает. Я всей душой ненавижу его кружку. Белая, неприятно тяжёлая, с глупой надписью красными буквами «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, Я ГОРЯЧИЙ». Каждый раз, когда подаёшь ему эту кружку, он многозначительно тычет толстым пальцем в надпись, медленно поднимает бровь – и приходится притворно смеяться, иначе точно уволит за неуважение.
– Ну? Нашли уже этого артиста?
Людмила Петровна жалко съёживается.
– Ещё нет, Павел Сергеевич. Но обязательно найдём!
Лицо Павла Новикова моментально становится кирпично-красным. На широком лбу угрожающе пульсирует мультяшная вена. Он шипит и клокочет внутри, как настоящий вулкан перед извержением.
– Я НЕНАВИЖУ ЭТИХ ЧЁРТОВЫХ АРТИСТОВ! – внезапно оглушительно орёт он, и всё моё тело болезненно дёргается, будто от сильного удара электрическим током.
Я очень пугливая по жизни. Меня невероятно легко напугать – это многих вокруг искренне смешит. У моей соседки снизу живёт маленький йорк в яркой светоотражающей курточке с честной надписью: «Я нервный, дайте мне пространство». На прошлый Новый год моя соседка по квартире Лена подарила мне точно такую же куртку – только человеческого размера. Я иногда её даже ношу.
Когда Павел Новиков внезапно орёт – я каждый раз подпрыгиваю, как от болезненного электрошока. Руки сами собой резко взлетают к испуганному лицу, поднос опасно переворачивается. Двадцать полных до краёв кружек с грохотом обрушиваются мне прямо на грудь и разлетаются по ковру во все стороны. Тёплый сладкий чай широкими потоками льётся по рубашке, по волосам, неприятно затекает в туфли.
И одна крошечная капля предательски попадает на руку Павлу.
Мгновение мёртвой тишины. Все столпившиеся в коридоре разом поворачиваются посмотреть. Пустая кружка со звоном докатывается до противоположной двери.
Потом Павел драматично хватает себя за запястье и оглушительно ревёт от якобы нестерпимой боли.
– АЙ! ТЫ МЕНЯ ОБОЖГЛА! – истошно визжит он. – Я ЧТО, ПЛАЧУ ТЕБЕ ЗАРПЛАТУ, ЧТОБЫ ТЫ МНЕ РУКУ КИПЯТКОМ СОЖГЛА?
– Простите, пожалуйста, – задыхаюсь я. – Боже мой. Очень простите. Вы в порядке?
Он грозно нагибается ко мне вплотную. Я инстинктивно съёживаюсь.
– КОНЕЧНО, НЕТ! КАК Я ТЕПЕРЬ БУДУ СНИМАТЬ ШОУ С ТАКИМ СЕРЬЁЗНЫМ ОЖОГОМ?
– Но… это же холодный чай, – глупо выпаливаю я.
Ноздри угрожающе раздуваются, как у разъярённого дракона.
– Что ты сказала?
– Холодный чай, Павел Сергеевич. Вот смотрите, я же вся мокрая с головы до ног – и ничего страшного.
Лицо становится пугающе багровым. Я впиваюсь ногтями в собственные ладони и внутренне готовлюсь к тому, что меня сейчас ударят прямо здесь, на рабочем месте, при всех.
– Простите… очень-очень сильно. Хотите, я сделаю вам свежий горячий чай? Или может полотенце принесу?
Один из молодых звукорежиссёров героически решает спасти мне жизнь.
– Павел Сергеевич, вас уже ждут в студии. Через три минуты – снова в прямой эфир.
Он гневно рычит, недовольно бурчит себе под нос и резко разворачивается.
– Кто-нибудь – срочно новую рубашку! Эта безнадёжно испорчена!
Людмила Петровна бросает на меня убийственный многообещающий взгляд и торопливо убегает за ним следом.
Толпа любопытных постепенно расходится, оживлённо шушукается и откровенно глазеет. Я остаюсь совершенно одна – тихо стою и капаю остатками чая в большую лужу. Медленно наклоняюсь за разбросанными кружками. Руки предательски слегка дрожат. Лампа дневного света над головой тревожно мигает.
Молодой стажёр Артём услужливо подскакивает с жёлтой шваброй.
– Я сам уберу, Катя, – весело говорит он.
Мы оба прекрасно знаем: к концу сегодняшнего вечера это уже будет именно его постоянная работа.
Я устало киваю, натянуто улыбаюсь и механически собираю остальное, потом медленно плетусь на маленькую кухню выгрузить тяжёлый поднос. Ставлю аккуратную подпись в журнале – официально ухожу на законные десять минут перерыва. В такие напряжённые моменты определённо лучше исчезнуть с глаз, пока кто-нибудь не решил, что ты слишком долго на виду попадаешься.
И вообще – я сейчас просто упаду в обморок. Ладони неприятно потные, яркий свет режет усталые глаза. Адреналин бурлит в крови. Перебор, конечно, но моё нервное тело обожает драматизировать любую ситуацию.
Открываю запасной чёрный ход и буквально вываливаюсь на прохладную тёмную улицу за студией – автоматически подпираю тяжёлую дверь ногой. Свежий ночной ветер приятно остужает мокрую кожу, треплет влажные волосы. Глубоко выдыхаю – давление постепенно возвращается в норму. Я в порядке. Всё в порядке.
И вдруг откуда-то из густой темноты громко гремит возмущённый мужской голос:
– Да пошли вы все на…! Можно меня наконец оставить в покое?
Я так сильно вздрагиваю от неожиданности, что случайно отпускаю дверь. Она с глухим стуком захлопывается – и всё вокруг мгновенно погружается в непроглядный чёрный мрак.
Глава 2
Это как будто меня внезапно ослепили повязкой, и я оказалась в абсолютной темноте.
Я никогда не замечала, насколько темно становится здесь по ночам. Это чёрный ход за студией – узкий проулок, отрезанный от улицы высокими корпусами Останкино. Ни одного фонаря, ни света из окон. Ничего. С закрытой дверью кухни я вижу только смутные очертания и угрожающие силуэты. Где-то вдалеке гудит ночной город, слышен шум машин с проспекта, но здесь – мёртвая тишина. Я отступаю на шаг, шаря рукой в поисках ручки двери. Не нахожу. Слишком поздно. Меня сейчас точно зарежут.
– Кто вы? – шепчу я в небо, будто голос прогремел откуда-то с небес.
Мужчина вздыхает так, словно сегодня худший день в его жизни.
– Как вы вообще меня здесь нашли? Ладно, давайте. – Я вздрагиваю, когда его голос приближается сбоку. – Дайте что-нибудь, на чём писать.
Что? Я продолжаю лихорадочно гладить дверь ладонями. Неужели у неё вообще нет ручки?
– У меня ничего нет для письма? Слушайте, что вы вообще здесь делаете? В таком месте, в такое время?
– Тогда давайте вашу руку.
Не успеваю ответить – большая тёплая ладонь ложится мне на плечо. Я застываю и дрожу, как испуганный оленёнок перед фарами. Тёплые пальцы медленно скользят по моей руке, легко касаясь кожи, и останавливаются на сгибе локтя. Слышу характерный щелчок пластика, воздух наполняется резким больничным запахом спирта, а потом что-то мягкое касается моего запястья. Оно кружит по коже гипнотически, словно рисует невидимые узоры. К тому моменту, как я понимаю, что происходит, я уже слишком шокирована, чтобы отстраниться. Слышу, как он закрывает колпачок ручки и суёт её в карман.
– Вот. А теперь оставьте меня в покое, пожалуйста.
Ужас приходит медленно, накатывая волной.
– Вы только что написали на мне? – шепчу я с недоверием.
– Не за что.
– Я… Зачем мне это? Это ваш номер телефона? Вы же меня даже не видите! Я могу быть страшной как смерть!
Мужчины иногда поражают до глубины души своей самоуверенностью.
– Я точно не исключаю этого, – отвечает он сухо. Акцент у него – чистый, как у диктора «Первого канала», выговаривает каждую букву. – С какой стати я бы дал вам свой номер?
– А зачем тогда писать на мне? – Я поворачиваю руку, пытаясь разглядеть надпись. Глаза постепенно привыкают к темноте, и жуткая чернота превращается в серые тона. Становятся видны мусорные баки у противоположной стены и мусор на асфальте. Страх постепенно сменяется раздражением.
Я подношу запястье ближе к лицу и едва разбираю крупные петли почерка.
– Что там написано? Это перманентный маркер? Господи, я не могу так закончить смену!
Волосы на затылке встают дыбом, когда мужчина резко поворачивается ко мне.
– Смену?
– Смену, да, – я лижу большой палец и яростно тру по надписи. Насколько я вижу в темноте, она не стирается ни капли. – У меня ещё часы впереди, снимаем до полуночи. Наверное, дольше. Какой-то придурок отказывается давать интервью, всех держит.
Несколько долгих секунд тишины.
– О, – говорю я. – О. А. Э-э… Это ведь не вы, случайно?
– Похоже на то, что я бы именно так и сделал, – отвечает он задумчиво, даже философски.
Я щурюсь туда, откуда идёт голос. В темноте постепенно вырисовывается огромный, мерцающий силуэт. Массивные руки, широкие плечи, как у пожарного или грузчика с Ярославского вокзала.
– Вы в порядке? – осторожно спрашиваю я. Он вздрагивает. – Почему вы прячетесь здесь в темноте? Все бегают по студии, ищут вас как партизана.
Он фыркает раздражённо.
– Я не прячусь. Говорил по телефону. Потом телефон сдох. Почему у вас тут вообще нет света?
– Потому что это место для мусорных баков, – терпеливо объясняю я. – Слушайте, если вернётесь внутрь, я заряжу ваш телефон, без проблем. У меня есть зарядка.
– Нет. – Слово звучит так холодно, что воздух вокруг словно становится холоднее на пару градусов.
Ладно, понятно.
– Есть причина, почему не идёте? Нервничаете? Можем принести вам бокал вина или что-то покрепче, это нормально!
Он фыркает с издёвкой.
– Я не нервничаю. Уже пару раз это делал.
– Отлично. – Жду в тишине. – Э-э… Может, сделаете это ещё раз? Прямо сейчас? Нам не платят за переработки, знаете ли.
Молчание длится вечность.
Я прислоняюсь к холодной двери спиной. Мне приходит в голову неожиданная мысль: если именно я найду пропавшего гостя, Павел Новиков, может быть, забудет, что случилось в коридоре. Надо его как-то затащить внутрь, уговорить.
– Что-то не так? – мягко спрашиваю я пустоту.
Не понимаю, что на меня нашло. Обычно я бы насторожилась при виде огромного незнакомого мужчины в московском тёмном проулке, в тени, словно из детективного сериала. Но он не звучит как маньяк или бандит. Несмотря на чёткий акцент, голос глубокий, мягкий, бархатный. От него у меня по коже мурашки бегут, как от камертона. Я всегда говорила подругам, что внешность для меня не главное в мужчинах, но это первый раз в жизни, когда меня тянет к бестелесному голосу. Я робко решаю про себя: он слишком сексуально звучит, чтобы быть убийцей.
Вероятно, именно такие мысли приводят к тому, что людей убивают, снимают кожу и делают из них чучела для секс-кукол. Но почему-то здесь, с этим раздражённым незнакомцем, я чувствую себя в большей безопасности, чем внутри студии, где Павел Новиков постоянно орёт на всех подряд, девушки плачут в туалете, а свет всегда режет глаза.
Наши бока вдруг соприкасаются – он прислоняется к стене рядом со мной. Я немного отшатываюсь.
– Я должен быть здесь, чтобы продвигать свой новый фильм, – говорит он с тоской. – Мою бывшую пригласили вести интервью со мной.
Я морщусь от сочувствия.
– Боже. Зачем так?
Он звучит невероятно раздражённо и устало одновременно.
– Ради просмотров и хайпа. Мы ещё не объявили публично о расставании, но продюсеры в курсе. Я звонил им целый час, чтобы её убрали из интервью. Я не собираюсь притворяться, что мы счастливая пара, когда это давно не так. А именно это нам обоим придётся делать перед вашей съёмочной группой и камерами, если я сейчас зайду.
Я вспоминаю разговор, который краем уха слышала.
– Погодите, вашу бывшую зовут Жанна? Или как-то так? – Он напрягается всем телом. – Я слышала, её отправили домой, так что можете не переживать. – Я пытаюсь утешающе похлопать его по руке и попадаю по твёрдому животу, как по бонго. – Ой, извините!
Он резко вздрагивает, и что-то падает на землю с металлическим звоном.
– Не трогайте меня, – бормочет он, неловко наклоняясь за упавшим. Когда выпрямляется слишком резко, острая боль пронзает мне макушку.
Я пищу и вслепую хватаю его за руку, притягивая вниз.
– Ай, простите, но, кажется, мои волосы намертво зацепились за вашу пуговицу. – Я тяну его ниже к себе. – Извините. Очень больно.
Он неохотно пригибается ко мне.
– Вы что, домовой какой-то? Я себе спину сломаю к чёртовой матери.
– Может, вы просто огромный, как шкаф, – угрюмо бурчу я, пальцами ощупывая его широкую грудь в поисках зацепа. На нём тонкая, накрахмаленная рубашка, от каждого движения пахнет дорогим одеколоном. Запах согревает воздух между нами. Под ладонью чувствую твёрдые мышцы и ровное биение сердца. Я сглатываю комок в горле. Надо как-то разрядить неловкость.
– Так как вас зовут?
– Вы не знаете? – Его рот оказывается у самого моего уха. По спине пробегает ощущение, будто шёлк скользит по обнажённой коже.
– Я не ящерица, у меня нет теплового зрения в темноте. – Он молчит. – Я Катя, – подсказываю я ободряюще.
Он тихо хмыкает и начинает осторожно помогать распутывать волосы. Пальцы случайно касаются моей влажной рубашки, и он резко замирает.
– Почему, – произносит он ужасающе медленно, – вы мокрая?
– Это чай. Облилась.
– Я-то думал, почему от вас так странно пахнет. – Он осторожно проводит рукой по моим спутанным кудрям, потом негромко ругается и пытается выдернуть своё запястье. – Что с вашими волосами? Они что, живые? Кажется, они мою руку жрут по локоть.
Я стискиваю зубы и решаю не отвечать на оскорбление. Замечание вполне справедливое. Мои волосы светлые, до пояса, и путаются при малейшем движении или лёгком ветерке. Если ложусь спать без резинки – просыпаюсь как результат запрещённого научного эксперимента по скрещиванию человека и швабры.
Я дёргаю их раздражённо. Чем сильнее тяну, тем крепче затягиваются узлы. Совсем как китайская ловушка для пальцев.
– Может, зайдём внутрь? Мне правда нужен свет.
– Нет. – Слово падает, как удар тяжёлой железной двери.
– Почему нет? Вашу бывшую же уже давно увели.
– Я слишком уродливый.
– О. – Я пытаюсь лихорадочно придумать, что сказать. – Зато, наверное, богатое воображение или что-то в этом роде.
Он коротко фыркает.
– Не особо, если честно.
Где-то в городе начинает бить колокол. К нему постепенно присоединяются другие, гулко разносясь над вечерней Москвой. Одиннадцать ударов. Мои десять минут давно истекли.