Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 2)

Глава 1

Элара Валериус

К апрелю благоухающие бутоны осыпались, и сад окутала густая, тяжёлая зелень. Приближался храмовый праздник Омовения Богини Эларии. Я разложила на столе плотные листы бумаги и принялась растирать чернила, собираясь переписать священные псалмы, чтобы испросить благословения для своей семьи.

По какой-то причине погода казалась мне невыносимо душной, а на душе с самого утра скребли кошки. В груди разливался странный, необъяснимый жар, словно предвестник неминуемой бури.

Едва я коснулась пером бумаги, как в комнату стремительно ворвалась Валерия. В её руке был обнажённый клинок, а глаза горели яростью и торжеством.

— Этот мерзавец, Варкас Торн, мёртв! — выпалила она.

Судя по её словам, его конец был ужасающим и жалким. Мои ресницы лишь слегка дрогнули. Я заставила свой голос звучать абсолютно ровно: — Что с ним случилось?

— Сама не знаю, — Валерия сделала глоток из моей чашки с чаем. — Его труп нашли в овраге за Храмом Благовонных Теней только сегодня утром. Может, он покончил с собой, испугавшись расплаты? Но если это самоубийство, то почему все его кости и сухожилия раздроблены в крошево, а лицо изуродовано до неузнаваемости?

Моя рука замерла. Пурпурные чернила сорвались с кончика резного пера и расплылись по белоснежной бумаге уродливым, тёмным пятном, похожим на сгусток крови.

Не выдавая своего волнения, я спокойно заменила испорченный лист.

— Если бы он не совершил столько злодеяний с нечистой совестью, он не встретил бы столь жуткий финал. Это его карма.

— И то правда. Смерть для него — слишком милосердный исход, — Валерия с грохотом опустила меч на стол. — Попадись он в мои руки, он бы у меня молил о смерти каждый миг.

В этот момент в открытое окно ворвался резкий порыв ветра, с шумом перелистывая страницы на столе. Валерия посмотрела на моё лёгкое платье, и её тон смягчился: — На улице пасмурно и ветрено. Почему ты так легко одета, Элли?

Она тут же приказала Марте принести плотную верхнюю одежду, опасаясь, что я простужусь.

— Сестра, неужели тебе не кажется, что в эти дни стоит невыносимая жара? — я с недоумением посмотрела на Валерию, которая преспокойно носила три слоя плотных одежд.

— С чего бы? — она удивлённо взглянула на небо за окном. Валерия явно не разделяла моего зноя.

Когда сестра насильно закутала меня в тяжёлое платье с широкими рукавами, мои щёки опалило румянцем от духоты. Не выдержав, я решила перенести письменные принадлежности в павильон у воды, где всегда гулял свежий озёрный ветер. Переписывание псалмов требовало идеальной тишины, поэтому я отослала всех служанок, позволив им отдохнуть.

Я успела вывести лишь две страницы, как за моей спиной раздались размеренные, почти бесшумные шаги. Тёмная длинная тень легла на стол, закрывая свет.

Решив, что кто-то из служанок вернулся вопреки приказу, я отложила перо.

— Мне никто не нужен. Можешь идти.

Человек позади меня не шелохнулся. Спустя мгновение над самым ухом раздался знакомый, леденящий душу голос, в котором сквозило ленивое изящество: — У госпожи потрясающий почерк. Перо скользит безупречно.

Я обернулась. Позади стоял Каллум. Он, очевидно, только что искупался: его иссиня-чёрные волосы не были собраны, а тяжёлой волной ниспадали на плечи. В этом небрежном облике сквозило такое величие и благородство, что у меня перехватило дыхание — именно таким я помнила его в своей прошлой жизни, когда он уже стал Безумным Регентом.

Я смотрела на него несколько секунд, прежде чем заставить себя отвернуться к подставке, где покоилось моё изящное перо, выточенное из чернильно-синего лазурита с наконечником из тончайшей шерсти редкого фиолетового горностая.

— Это подарок от молодого господина Адриана Августа, — произнесла я, стараясь говорить как можно равнодушнее. — Если тебе нравится, я могу позже подарить тебе такое же.

Каллум ничего не ответил. Лишь его улыбка стала шире, а взгляд сделался ещё более холодным и пронзительным. Он наклонился ко мне так близко, что его рука, затянутая в кожаный наруч, едва не задела моё ухо. Он потянулся к столу и принялся медленно, сантиметр за сантиметром, разглаживать края бумаги тяжёлым пресс-папье.

Когда он склонился надо мной, прядь его волос соскользнула с плеча. Шёлковая, прохладная, она нежно скользнула по моей обнажённой шее.

У Каллума были невероятно красивые волосы. В отличие от его бледного лица и жёсткого, как сталь, характера, его пряди были мягкими, темнее самой безлунной ночи — непривычная, завораживающая деталь для мужчины.

— Как я смею покушаться на то, что принадлежит госпоже, — тихо прошептал он.

Ветер над водой усилился. И вдруг, намеренно или случайно, то самое драгоценное резное перо скатилось со стола, с сухим стуком ударилось о каменный пол беседки и разлетелось на две части.

В глазах Каллума промелькнул опасный огонёк. Он мазнул взглядом по обломкам и мягко произнёс: — Какая оплошность с моей стороны. Я обязательно возмещу госпоже эту потерю и найду новое перо.

Его уста говорили об ошибке, но уголки губ были хищно приподняты вверх. В его позе не было ни капли раскаяния.

Я не стала оплакивать дорогую вещь. Вместо этого я не мигая смотрела на локон, свисавший у самого моего лица. То место на шее, которого коснулись его волосы, сперва обдало холодом, а теперь оно горело так, словно к нему прижали раскалённое клеймо. Каллум презирал любые благовония, но сейчас я уловила от него тонкий, дурманящий аромат... Это были не духи. Что-то неуловимое, напоминающее запах первого снега и надвигающейся бури.

На мгновение я застыла, а священные строки, которые я повторяла про себя, мгновенно выветрились из головы. Словно околдованная этим моментом, я сделала то, о чём в прошлой жизни не смела даже помыслить.

Я протянула руку, перехватила эту шелковистую чёрную прядь и медленно накрутила её на свои тонкие, слегка порозовевшие от волнения пальцы. Виток, ещё один. А затем я подняла на него глаза и открыто улыбнулась: — А у тебя очень красивые волосы, Вейн.

Большая, сильная ладонь, державшая пресс-папье, на мгновение застыла.

В моих глазах, должно быть, отражалось всё смятение этой безумной весны, а ресницы, точно очерченные тёмной тушью, подрагивали от подступившего волнения. Когда я накручивала шёлковистую чёрную прядь Каллума на свои пальцы, мной владело истинное наваждение.

Но стоило мне встретиться с его глубокими, застывшими глазами, напоминающими ледяную бездну, как сердце оглушительно застучало, возвращая меня к реальности. Опомнившись, я медленно опустила руку. Чужая прядь скользнула по моим пальцам — прохладная, невесомая, оставив после себя мимолётное, почти болезненное покалывание.

Каллум не изменил позы. Всё так же удерживая пресс-папье, он словно взвешивал каждое слово, а затем неторопливо спросил: — Только что... госпожа со мной заигрывала?

Озёрный ветер всколыхнул тонкую завесу павильона, и я почувствовала, как удушливый жар с новой силой прилил к моим щекам, окрашивая даже кончики ушей в нежно-розовый цвет. Невероятно: этот жестокий, ледяной человек вообще знал значение слова «заигрывать»!

— Любовь к прекрасному свойственна каждому, я лишь не удержалась от похвалы, — пробормотала я какую-то нелепицу.

Неловко опустив взгляд, я поспешно собрала свои письменные принадлежности и поднялась: — Я пойду... возьму другое перо.

Не смея взглянуть на выражение его лица, я прижала к груди листы пергамента и торопливо сбежала, чувствуя спиной его долгий, недовольный взгляд. Наверняка он счёл эту спонтанную выходку глупой игрой.

Оказавшись в уединённом уголке сада, за кирпичной стеной, я остановилась, тяжело прислонившись к каменной кладке. Одной рукой я всё ещё обнимала смятые листы, на которых сырые чернила уже расплылись, пачкая моё платье на груди, а другую руку прижала к горящим щекам, пытаясь охладить их.

Что со мной произошло? Я искренне не понимала, какой бес попутал меня сказать Каллуму столь легкомысленные слова. Неужели это отголоски привычек из прошлой жизни, когда мне приходилось использовать всю свою мягкость и покорность, чтобы выжить в его дворце? Облака затмили солнце, и прохладный весенний ветер ласкал лицо, но так и не смог рассеять этот странный, лихорадочный жар внутри меня.

***

На восьмой день четвёртого месяца, в Праздник Омовения Богини Эларии, ворота всех городских храмов распахнулись настежь. Столицу заполнили звуки священных псалмов, повсюду раздавали милостыню. В нашей Империи Остерии, где свято чтили Богиню, в этот день знатные дома традиционно варили густой мясной бульон с пряностями и раздавали солёные бобы прохожим, чтобы привлечь благословение небес.

Небо затянуло тучами, но погода стояла необъяснимо душная. Я вяло обмахивалась веером, полулежав на кушетке, когда в комнату вошла Марта с изящной карточкой в руках.

— Госпожа, вам приглашение от семейства Августов! Наверняка молодой господин зовёт вас вместе раздавать милостыню, — радостно защебетала служанка, протягивая мне послание.

В её глазах совместное участие в празднике было важным знаком: шаг со стороны Августов означал публичное признание нашей помолвки. Раз их дом проявляет такое почтение, значит, брак моей госпожи будет благословенным. Разве это не прекрасная сказка о идеальной паре?

Я взяла карточку и открыла её. Почерк принадлежал Адриану Августу, и скреплено послание было его личной, а не семейной печатью.

— Эту карточку доставил главный управляющий дома Августов? — спросила я.

— Нет, стражники сказали, что её принёс личный слуга молодого господина Адриана, — Марта налила мне чаю, явно растерявшись. — А разве есть разница, госпожа?

Мне хватило мгновения, чтобы выстроить логическую цепочку. Это приглашение не было одобрено родителями Адриана; это был его личный, тайный порыв. В доме канцлера царили строгие правила и суровый этикет. Очевидно, недавние грязные слухи о моём «бесчестии», запущенные во дворец, не только расстроили планы кронпринца Даэна, но и заставили самого канцлера заколебаться. Именно поэтому официальное заключение брака затягивалось.

Скорее всего, Адриан испугался, что я начну сомневаться в нём, и решился на этот шаг, желая доказать: он не откажется от меня. Его намерения были чисты, но, увы, несвоевременны.

Я велела Марте принести бумагу и чернила и написала вежливый, но твёрдый отказ. Появляться на публике с мужчиной без официального объявления помолвки противоречило правилам приличия. Я не хотела усложнять жизнь ни себе, ни Адриану.

Едва я запечатала ответ, как слуга от моего брата Юлиана постучал в двери: — Госпожа, пора начинать раздачу бульона.

В этом году обустройством благотворительного шатра у ворот нашего поместья занимался Юлиан. Сейчас брат вяло и безжизненно помешивал огромный чан с бульоном, полностью растеряв свою былую жизнерадостность. Я знала причину его тоски: семья уже отправила три письма и шесть свадебных даров, сватая за него старшую дочь почтенного семейства Смалиусов. Юлиан обожал волевых, боевых женщин, а одна мысль об изнеженной, капризной аристократке вызывала у него головную боль. С приближением свадьбы он становился всё мрачнее.

Я подошла ближе, скрывая лицо под капором с густой, плотной вуалью, и неожиданно обнаружила, что под навесом, среди слуг, находится и Каллум.

— Госпожа, — негромко позвал он, подняв на меня глаза.

Каллум в тёмных воинских одеждах стоял прямо и гордо. Его иссиня-чёрные волосы снова были полураспущены. Когда он наклонился, чтобы поднять упавшую утварь, красивая тёмная прядь скользнула по его плечу, мгновенно напомнив мне то шёлковое, прохладное ощущение на моих пальцах… Кажется, с тех пор, как я похвалила его волосы пару дней назад, он почти перестал собирать их полностью, позволяя им свободно падать на плечи, что придавало его облику опасное, хищное изящество.

Я невольно засмотрелась на него. Каллум подошёл ближе, протягивая мне промасленную бумагу, и, намеренно понизив голос, спросил: — Неужели я настолько хорош собой, госпожа?

Заметив насмешливую, знающую искру в его глазах, я снова почувствовала, как к ушам прилил жар. К счастью, плотная вуаль надёжно скрывала моё лицо. Я выхватила бумагу из его рук, сворачивая её в воронку, и строго спросила: — Почему ты здесь?

— Клеон отлучился по поручению генерала, а людям Юлиана не хватало рук, — небрежно отозвался он.

Я тихо вздохнула и повернулась к брату, принимая из его рук черпак. Наполняя воронки горячим бульоном и насыпая бобы, я принялась раздавать их нищим и прохожим.

— Элли! — звонкий, чистый голос прорезал шум толпы.

Это была Беатрис. Расталкивая людей, она подбежала к нашему шатру, раскрасневшаяся и весёлая. — Я собираюсь на Гору Парящих Облаков, в Храм, чтобы вымолить благословение. Пойдёшь со мной?

В последние дни я чувствовала себя странно ослабевшей из-за этой духоты. Пока я колебалась, Беатрис отобрала у меня бумажный сверток и зашептала на ухо: — Пойдём, ну же! Сегодня в Храме предсказания на любовь и брак обладают невероятной силой. Неужели ты не хочешь вытянуть любовную записку для одного прекрасного господина Августа?

Позади нас раздался резкий, неприятный стук. Каллум с силой опустил фарфоровый черпак на деревянный стол. На его губах играла ледяная, пугающая улыбка: — Прошу прощения. Рука сорвалась.

По какой-то причине мне мгновенно вспомнилось то перо, разлетевшееся в щепки у павильона.

Не выдержав настойчивых уговоров подруги, я сдалась: — Хорошо, я пойду.

Беатрис радостно воскликнула и крепко взяла меня под руку, обернувшись к моему брату: — Молодой господин Валериус, я забираю Элли! Обещаю вернуть её в целости и сохранности до семи вечера!

Меня потянули за собой. Сделав пару шагов, я притормозила и слегка приподняла край вуали, открывая половину своего лица. Посмотрев прямо на застывшего Каллума, я негромко, но властно произнесла: — Вейн, ты идёшь со мной. Следуй за нами.

Каллум устремил долгий, непроницаемый взгляд на Храм на Горе Парящих Облаков. Он опустил глаза, пряча в их бездонной глубине первозданную, поглощающую тьму, и безмолвно кивнул, соглашаясь следовать за нами.

Юлиан проводил нашу удаляющуюся процессию задумчивым взглядом, а затем небрежно бросил одному из своих гвардейцев: — Следуй за ними. Береги вторую молодую госпожу.

Воин почтительно отдал честь, поправил тяжёлый эфес меча на поясе и двинулся следом за нами, растворяясь в толпе.

Рыночные кварталы Остерхольда бурлили жизнью. Торговые ряды ломились от товаров, а издалека доносилось мерное храмовое пение, смешанное с густым, умиротворяющим ароматом сандаловых благовоний. Но Беатрис была слишком непоседлива для благочестивых мыслей. По пути её привлекала абсолютно любая витрина и каждая кричащая лавка: она то хваталась за диковинные безделушки, то заворожённо разглядывала заморские ткани, ни секунды не оставаясь в покое.

Я шла чуть позади, краем глаза наблюдая за Каллумом, который неизменно держался на полшага позади меня. В его безмолвии сквозило что-то зловещее, пугающая грация затаившегося хищника, искусно скрываемая маской покорного слуги. Чтобы отвлечь его от мрачных мыслей — или же спасти саму себя от гнетущего напряжения, — я запустила руку в вышитый мешочек на поясе и достала маленькую вещицу.

— Протяни руку, — обернувшись, негромко велела я.

Каллум, погружённый в свои тёмные думы, резко замер. Поколебавшись мгновение, он послушно раскрыл ладонь. Я бросила на его бледную кожу, иссечённую шрамами Арены, маленький комочек сливочной помадки, завёрнутый в промасленную бумагу.

Развернув её, нежный молочный аромат заполнил пространство между нами. Каллум удивлённо изогнул бровь, недоверчиво принюхался и выжидающе уставился на меня своими обжигающе холодными глазами. Вокруг нас бушевала многоликая толпа, проносились роскошные экипажи и всадники, олицетворяя вечное, незыблемое процветание столицы. Изнывая от душного, предгрозового зноя, я слегка обмахнулась веером, сделала шаг вперёд, и сама бережно вложила сладость ему в губы.

— В ней нет жгучего перца, — с мягким, едва уловимым вздохом произнесла я, стараясь звучать непринуждённо. — Ешь спокойно и ни о чём не думай.

Когда мои пальцы случайно коснулись его губ, время словно остановилось. Каллум застыл, поражённый этой внезапной, почти запретной нежностью, да и я сама опешила от собственного жеста. Это было секундное наваждение, инстинкт, который я не успела вовремя подавить. В последние дни я слишком расслабилась рядом с этим будущим тираном, позволяя себе непозволительные глупости. К счастью, в бурлящем человеческом море никому не было дела до случайного прикосновения юноши и девушки на людной улице.

Каллум молчал, медленно перекатывая конфету языком. Его ледяные глаза опасно сузились. Решив, что сладость хоть немного растопила его вечную настороженность, я тихо спросила: — Ну как, сладко?

Он не спеша прикусил помадку, но его взгляд оставался намертво прикованным к моему лицу под полупрозрачной вуалью. Спустя вечность, которая показалась мне остриём клинка, он произнёс с пугающе глубоким, двусмысленным вздохом: — Очень сладко, госпожа.

Я облегчённо улыбнулась. Моя вуаль не могла скрыть этой сияющей, искренней улыбки, на миг разогнавшей сгущающиеся тучи.

— Элли, ну чего ты там застряла? — Беатрис, заметив, что я сильно отстала, вернулась, бесцеремонно схватила меня за запястье и потянула за собой. — Живее, живее, не заставляй кое-кого сгорать от нетерпения и тоски!

Только переступив порог величественного Храма на Горе Парящих Облаков, я до конца поняла, кого именно имела в виду Беатрис под этим «кое-кто».

У монументальной, покрытой сусальным золотом статуи Богини Милосердия Эларии стоял Адриан Август. Услышав наш девичий смех, он медленно обернулся. На его благородном, чистом лице расцвела сдержанная, утончённая улыбка человека, не знавшего приграничной грязи и войн. Он выглядел как истинное дитя света — абсолютная противоположность тому мрачному силуэту, что безмолвной тенью замер у входа в храм.

— Леди Элара, — Адриан тепло поприветствовал меня, а затем учтиво поклонился моей спутнице: — Благодарю вас, юная графиня Танмарк.

— Ну всё, я своё дело сделала, привела её в целости. Болтайте, сколько душе угодно! — Беатрис весело замахала руками и легковесно упорхнула из зала, оставив нас наедине.

Я беспомощно вздохнула и повернулась к сыну канцлера, стараясь унять странную тревогу в груди: — Что привело тебя сюда, брат Адриан? Зачем этот тайный визит?

— Не вини Беатрис, это я умолял её устроить нашу встречу вопреки запретам, — Адриан опустил руку в складки своих роскошных шёлковых одежд и бережно извлёк изысканный серебряный кулон со вставкой из чистейшего морозного топаза на тонкой, искусно сработанной цепочке. Он протянул его мне обеими руками, словно величайшую святыню. — Этот топаз благословлён верховным жрецом нашего Храма. Он обладает великой силой: способен отгонять любые тёмные несчастья, защищать от сглаза и даровать благословение неба. Я искренне собирался преподнести его тебе сегодня в главном зале нашего поместья, в присутствии наших семей и почтенных старейшин, но...

Он запнулся, его уши очаровательно порозовели от смущения, и он продолжил едва слышно, глядя мне прямо в глаза: — Но отдать его тебе здесь, наедине, перед лицом самой Богини... это значит для меня даже больше. Прошу, прими его.

Глава 2

Каллум Рейн

Перед главным молитвенным залом Храма на Горе Парящих Облаков раскинуло свои пышные ветви двухсотлетнее священное древо Богини Эларии. Каждый год толпы набожных мужчин и женщин стекались сюда, чтобы вверить небу свои самые сокровенные желания и чувства. Они выводили свои земные страсти на алых бумажных лентах и привязывали их к ветвям шёлковыми шнурами.

Я обмакнул перо в чернила и быстрыми, резкими, наполненными скрытой силой взмахами написал несколько слов. Дождавшись, пока надпись чуть подсохнет, я свернул ещё влажную ленту и передал её подошедшему юному послушнику. Мальчишка не стал вешать моё послание на обозрение толпы. Вместо этого он ловко спрятал его в широкий рукав своего одеяния и, пользуясь суматохой среди молящихся, стремительно направился вглубь монастыря, к уединённым кельям заднего двора.

Провернув всё это в абсолютном молчании, я не спеша вернулся к боковому приделу храма. Стоило мне переступить порог, как взгляд наткнулся на омерзительную сцену: этот холёный сынок канцлера, Адриан Август, с самым благочестивым видом протягивал Эларе Валериус серебряный кулон со вставкой из чистейшего морозного топаза на изящной цепочке. Этот его нерешительный, робкий вид, за которым скрывалось банальное желание обладать, вызывал у меня лишь тошноту. Внутри зашевелилась привычная, тёмная злость.

Хруст!

Я с силой, без единой эмоции на лице, раздавил зубами ту самую сливочную помадку, которую Элара вложила мне в рот. Пережёвывал так, словно это были кости моего злейшего врага.

— Редкостная гадость. Кислая, — процедил я сквозь зубы и брезгливо сплюнул остатки сладости.

Я резко обернулся к позолоченному жертвенному блюду у алтаря Богини, в начищенной до блеска поверхности которого смутно отражался мой силуэт. В этом тусклом зеркале металла я увидел собственные глаза — в них больше не осталось ничего человеческого. Зрачки затопила голодная, первородная мгла, готовая сожрать любого, кто посмеет коснуться того, что я уже безмолвно нарёк своим.

***

Элара Валериус

Я смотрела на сверкающий морозный топаз в руках Адриана, чувствуя, как внутри разгорается странный, неестественный зной.

— Брат Адриан, ты и так даришь мне слишком много, — выдохнула я, и этот выдох показался мне обжигающе горячим. — А мне совершенно нечем тебе отплатить.

— Всё, что я отдаю тебе, никогда не будет слишком большим… — губы Адриана продолжали двигаться, он говорил что-то ещё, его лицо светилось благородством, но я уже ничего не слышала.

Звуки внешнего мира внезапно отдалились. Странно: я видела, как шевелятся его губы, но вместо слов до моего слуха доносился лишь монотонный, оглушительный гул, от которого болезненно запульсировало в висках. Я широко распахнула глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но всё вокруг плыло, искажалось и рассыпалось на размытые цветные пятна. Зрительные образы безнадёжно, мучительно опаздывали.

Дон-н-н——

Храмовый колокол содрогнулся от глубокого, глухого удара. Тяжёлый звук эхом отозвался в моём теле. Я почувствовала, как волна обжигающей крови резко хлынула к голове, опаляя щёки лихорадочным румянцем, а затем ядовитым пожаром растеклась по конечностям и болезненным узлом скрутилась внизу живота.

Это было слишком странно. Неправильно. Ошибочно.

Этот удушающий, лишающий воли жар… он был в точности таким же, как в тот проклятый день, когда меня заперли в тесной кладовой и опоили дурманом. Нет, сейчас всё было в сотни раз хуже, яростнее, невыносимее. Дурман выжигал меня изнутри.

Заметив, как мертвенно побледнело и тут же покрылось неестественным румянцем моё лицо, Адриан испуганно переменился в лице. С искренней тревогой он сделал быстрый шаг навстречу и потянулся ко мне: — Элли, что с тобой? Тебе плохо?

— Не подходи ближе! — в панике выкрикнула я, инстинктивно отпрянув от его протянутой руки.

Но ноги не слушались. Шаг вышел неровным, смазанным, и я спиной с размаху налетела на ритуальный стол, с грохотом опрокинув чаши с подношениями и священным пеплом. Череда звонких, дребезжащих звуков заставила послушников за дверями удивлённо обернуться.

Мне было наплевать на замешательство Адриана. Цепляясь за последние, ускользающие крохи сознания, я трясущимися руками натянула на лицо капор и бросилась к выходу из зала. Животный инстинкт кричал: мне нельзя, смертельно нельзя оставаться в толпе! Случится что-то непоправимое, постыдное, что погубит меня навсегда.

На площади перед храмом сегодня было не протолкнуться, паломники стояли плечом к плечу. Моё зрение окончательно превратилось в зыбкое, размытое марево. Я бежала вслепую, без всякого направления, совершенно не сознавая, что ухожу всё дальше и дальше в противоположную сторону от того места у стены, где меня дожидались Марта и гвардейцы брата.