- -
- 100%
- +
Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле…
Что-то я сделал не так?
Извините:
жил я впервые
на этой Земле.
Я её только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь.
И по-другому прожить обещаю,
если вернусь…
Но ведь я
не вернусь.
Роберт Рождественский
Мне всегда было интересно, отчего же море такое солёное и такое невыносимо горькое. На первый взгляд, химический состав давно уже дал ответ на этот, казалось бы, детский вопрос. Однако сегодня рано-рано утром, ещё до того, как заря выдохнула свежую порцию света, Каспий открыл свою тайну, собственную версию о себе оном. Нескончаемые потоки людей приходят к нему тысячелетиями, склоняют головы, созерцая глубины скалистого дна, пытаясь спрятать там свои беды, неслышимо исповедуя боль бесконечному объёму воды. Море впитывает рассказанные ему истории вместе с солью слёз и горечью досад, темнея от их нерадужных оттенков, посылая в ответ светлые пузырящиеся волны, что шепотом заговаривающих старушек успокаивают пришедших.
Беспокойно оглядывая скалистую линию берега, о которую вдребезги разбивались волны, я спросил с удивлением: «Но Каспий, необъятный Каспий, не тяжко ли тебе содержать всё это?» На что море выдохнуло шквалистым порывом ветра: «Карма лекаря – не чуждаться боли пришедшего, а разделить её с ним».
И, вероятно, подобно тому, как солёный раствор вытягивает гной из ран телесных, так и морская вода извлекает «экссудат» из ран душевных. Очевидно, это целебное свойство собирает вдоль побережья совершенно незнакомых друг другу людей единой непрерывной полосой. Это наглядная картина ноогидробиоценоза, в который человек вовлечён не пищевыми цепями, а зовом Духа.
Море… оно вдруг предстало предо мной сокровищницей, наполненной сюжетами человеческих жизней.
Рассказав о сём, Каспий удивил меня ещё более, прошептав многоголосьем своих бесчисленных волн, что сегодня ранним утром, как только проблеск света скользнёт по его волнистой глади, он на короткое время извергнет из себя все «чернила», сцеженные из историй, поведанных ему за столь долгое время. В результате на берегу оживут сюжеты человеческих судеб. «Когда это произойдёт, пойди и прогуляйся среди одной из них», – послышался шёпот в раковине моего уха.
Каспий сказал – Каспий сделал: через полчаса он стал таким безмятежным, таким лазурным, игривым, чуть темнее неба, но всё же светлее себя обыденного. Ещё некоторое время море продолжало освобождаться от пигментов человеческих историй, облегчаясь и осветляясь. Выброшенные краски преобразились на берегу в виде ярких образов: на песке, словно тушь на бархатной бумаге, появились иероглифы. Берег стал развернутой книгой, захотелось пройтись и почитать. Но, к сожалению, я не мог понять эти символы. Что за алфавит? На каком языке это написано? Вдруг с моря налетел туман… и сквозь его влажную ткань, как через театральную вуаль, начали прорисовываться люди. Откуда они вдруг появились здесь, на побережье, в понедельник в столь раннее утро? Стало очевидным: выброшенные на берег чернила обратились в человеческие фигуры более доступные для моего понимания. Пройдусь, посмотрю на них.
***
Спустился к берегу, в самое начало моего пути. Здесь песок оголил небольшой участок скалистой поверхности, такой гладкой, без единой морщинки, словно детская кожа. Прямо на нём стояла коляска с младенцем в розовых облачениях. Чуть поодаль в песке играла девочка лет семи… В один момент острые, как спицы, солнечные лучи разорвали ткань тумана на многочисленные скученные фрагменты… Стало светло. Я последовал за подымающимся солнцем от восхода до заката. По пути увидел молодую девушку лет семнадцати в обществе ласкового сверстника… Мои ноги брели дальше и дальше… Когда Солнце установилось в зенит, на берегу показалась женщина лет пятидесяти, созерцавшая морские дали… Двинул дальше… И на закате встретил пожилую даму, кормившую птиц, парящих вокруг… Она стояла на скалистом берегу, сморщиненном, словно лист бумаги, скомканный в гармошку. Когда накатывала очередная волна, она пропитывала пористую структуру шельфа характерным пузырящимся звуком.
Я не помню, сколько времени прошло, но закат настал так быстро, словно времени и не было, как будто бы я шёл не вдоль него, а сквозь… И тут я подумал, а что если все эти персонажи с мала до велика, которых я встречал с самого рассвета до заката – вовсе не разные люди, а стадии единой жизни? Хочется пойти дальше за Солнцем, но здесь, на этом берегу, земная история заканчивается… Закат…
Я стою на финише какой-то неведомой мне человеческой судьбы. И что-то недочувствую. Неудовлетворенность. Как хочется сорваться с места и побежать вдоль берега в обратном направлении. Вернуть все стадии, почувствовать их заново. Мне ничего не мешает это сделать, меня никто не держит. Я сорвусь и побегу прямо сейчас. И тут же меня озадачил вопрос: сколько бы я ни бежал вспять, разве Солнце взойдёт на Западе и сядет на Востоке? У меня есть отличная возможность проверить это…
***
Пожилая женщина на фоне алого заката кормила морских птиц. Белокрылые чайки густо роились вокруг неё, заключая в плотную сферу из собственных тел. Мне казалось, что старушка недосягаема за облаком белоснежных перьев. Вдруг меня необъяснимо потянуло туда. Я приблизился вплотную и через мгновенье слился с ними: словно сфера из птиц сама меня поглотила. Оказавшись там, я отчётливо увидел ту самую женщину, щедро кормившую с рук пернатых обитателей моря. Я подошёл ближе и попросил кусочек хлеба, чтобы и мне покормить. И тут показались сизые голуби, толпившиеся на берегу, а с противоположной стороны, на морской глади, вверх и вниз качались лебеди… Чайки подлетали ко мне на расстояние нескольких сантиметров… Это было так близко, что перехватывало дыхание от того, что я мог коснуться их. Каждая из них смотрела прямо в глаза, словно разглядывала подобного себе собрата, томящегося в четырёх камерах моего сердца. В этот момент крылатое существо, заточённое скелетом грудной клетки, рвало и метало во мне, пыталось вырваться и улететь к своим. Возможно, это было биение сердца от сильного волнения… возможно, нечто иное.
Старушка гладила голубя, держа в своих заботливых руках. Он был ранен и перевязан. Казалось, птица потеряла способность летать. Перед тем, как обратиться ко мне, моя будущая собеседница осторожно опустила голубя на берег. Он побрёл, хромая, к своей многочисленной стае.
– Ну, кого бы ты выбрал себе в пару, если бы ты был голубем? – спросила она меня.
– Самого красивого! – уверенно ответил я.
– А… самого красивого?! – Игриво повторив мой ответ, женщина вдруг широко развела руки и хлопнула громко в ладоши. «Пах»… Все голуби разлетелись вдребезги кроме одного – того, что хромал.
«Вот видишь, кто остаётся в итоге?! – резюмировала старушка. – Также и красота при малейшем шорохе времени… ну, или иных обстоятельств…»
Перевязанный голубь возвращался обратно к ней, словно подтверждая её слова: «Только тот, в кого вложишь себя, пребудет с тобой навсегда».
Услышав эту премудрость, мне захотелось уйти: что-то внутри меня запротестовало. Я уже повернулся, но женщина схватила меня за руку, явно сама не ведая зачем. Однако её подсознание действовало уверенно. Умоляющая хватка за моё предплечье требовала вопроса с её стороны, чтобы задержать меня. Она тревожно посмотрела в сторону, словно выискивала вопрос где-то извне. В итоге спросила то, что просто пришло в голову: «А какое сегодня число?» Ответил. «Как тебя зовут?» «Сколько тебе лет?» «Есть ли у тебя дети?» «Какая у тебя профессия?» На всё это я покорно отвечал, всё яснее убеждаясь, что она нуждается в моей помощи. Через секунд пять старушка вновь задала все эти вопросы по второму кругу в той же последовательности. Потом по третьему, четвёртому, пятому раунду…
Единственное объяснение, которое тогда пришло на ум, – болезнь Альцгеймера. Женщина забывала вопросы, которые задавала всего несколько секунд назад… Хотя, быть может, и вовсе не болезнь. А что если мир повторялся снова и снова специально для меня, чтобы я исправил какую-то ошибку? Именно в том месте моей судьбы. Жизнь словно воспроизводила какой-то свой фрагмент вновь и вновь: мол, ну же исправь ошибку, я даю тебе шанс. Вот бы понять, где оплошность.
«Однажды, когда мне было лет пятьдесят, я встретила на берегу в полдень одного загадочного юношу, очень похожего на тебя. Он сказал мне, что каждый человек несёт в себе лекарство, которое должно излечить, спасти другого, – задумчиво протянула собеседница. – Вот и я ищу его, который бы излечил меня. Знаю, что-то со мной не то. Я не пойму, почему люди так странно смотрят на меня, когда я о чём-то их спрашиваю? Коварство моей болезни в том, что я пытаюсь обнаружить её, точно так же, как и собака свой обрубленный хвост.
Когда женщина вновь начала задавать мне прежнюю череду вопросов по седьмому кругу, она нарвалась на неожиданное заявление от меня:
– Я умею читать мысли. Я знаю, о чём вы спросите меня после вопроса о моём имени! Прямо сейчас вы собираетесь узнать, сколько мне лет. – Аналогичным образом я «предугадал» её третий и четвёртый вопрос.
– Откуда ты знаешь?! – с детской растерянной улыбкой на лице спросила старушка.
– Я умею читать мысли, видеть будущее.
– Скажи, а я буду счастлива?
– Будете! Вы непременно будете счастливы!
– Ты видишь будущее, ты – ангел. Пришёл меня излечить. Излечи. Выполни свой долг!
Я написал на листке бумаги всю необходимую для будущего лечащего врача информацию: имя, фамилию женщины, её проблемы, предполагаемый диагноз. Посоветовал моей собеседнице обратиться к врачу с этим листком, который бы помог быстро разобраться, в чём дело. Я попросил врача быть снисходительным к ней.
После этого жизнь перестала повторяться. Я выполнил её требование – и она пошла дальше своим чередом.
Старушка, прочитав листок бумаги, сказала: «До чего интересная болезнь: забываешь про неё сразу, как узнаёшь, что она есть!»
Я покинул бабулю. Удалившись от неё метров на пятьдесят, обернулся и увидел, как чайки ещё более плотно окружили её, одетую уже в белое одеяние. Старушка выглядела счастливой. В один момент за скоплением птиц она перестала быть видимой. Вдруг они разлетелись в разные стороны – моей былой собеседницы уже не оказалось на прежнем месте. Словно каждая из этих птиц унесла с собой её частицу в Небо. На том берегу, где доселе стояла женщина, оставалось небольшое чернильное пятно, что стекало в море – Каспий стал немного темнее.
***
Тёплый ветер длинными жилами своих течений связывал морской берег с одной стороны и западную кайму горизонта с противоположной. Между ними распростёрлась безграничная водная гладь, рябью волн искривляя краски вечернего неба, отраженного в ней, добавляя смелые мазки к картине мирозданья. Вместе с тем, как я продвигался на восток, солнце потихонечку выкатывалось из вечерней половины свода в противоположную сторону. Оно поднималось всё выше и выше над местом совсем ещё недавнего своего заката, опережая мой ход, стремясь к востоку ещё более охотно, чем я. И вот, когда Солнце вновь оказалось в зените, я увидел женщину лет пятидесяти. Перед тем, как подойти к ней я осмотрел себя, потому что почувствовал какой-то дискомфорт: былая одежда немного обвисла на мне. Я стал заметно уже в плечах, кроссовки немного хлюпали, пробуксовывая в песке. Не имея понятий, что со мной происходит, я переключил внимание на эту женщину; пригляделся в её лицо и узнал в ней ту самую старушку, с которой совсем недавно беседовал… но нынешняя версия была моложе лет на 20-30. Приблизился… спросил, как её звать, чтобы завязать диалог. Сначала женщина смутилась от моей наглости. Ведь не смотря на то, что я её уже знал… знал из будущего, она видела меня впервые. Тем не менее, подумав немного, женщина пошла на контакт, начала философствовать:
– Моё имя… Почему людям важно знать, как их звать? Моё имя – в нём нет ничего уникального… таких имён миллионы… лишь наштампованные наименованья, которыми наделяют нас… словесные клоны… Разве они отражают уникальный код, который может быть в человеке? Разве это имена? Это же просто клички…
– Ну, говорят, что значение имени заметно влияет на жизнь человека, – попытался возразить я.
– Это от того, что человеку навязали значение его имени, указав без его участия и осознания в младенчестве, каким он должен быть, когда станет взрослым…
Пока собеседница размышляла, я наблюдал, как Солнце потихонечку смещалось в утреннюю половину неба… Эта картина сработала словно часовой механизм: пришло необъяснимое чувство, побуждавшее меня торопиться. Я должен был успеть до наступления рассвета прийти к коляске с младенцем, к самому началу пути… Я заёрзал, что-то изнутри порывало меня спешить… Вдруг я посмотрел на женщину… как на кость маслины, из которой нужно было выцедить то самое оливковое масло, ту самую эссенцию. Решил не медлить и прямо спросил:
– Случалась ли с вами какая-нибудь чудесная история… самая интересная и самая невероятная, из которой вы извлекли урок на всю жизнь?
– Конечно, я всегда помню эту историю…
– Ну так расскажите!
– Простите… незнакомцу?
– Да, незнакомцу, лишь временному попутчику на вашем пути… Честно говоря, я бы забыл ваше имя, если бы вы назвали его… но Ваша история… Я уйду – вы останетесь позади, но магия вашей истории навсегда останется в моей памяти… Это и есть тот самый уникальный код, таящийся под именем… мне нужно познать его, более чем ваше документальное прозвище… Не знаю почему… но я вас прошу, поведайте…
– Так уж и быть… – Собеседница, глубоко вдохнув, посмотрела вдаль – туда, где Небо касается Моря, словно разыскивала в тех лазурных просторах давно ушедшие годы; обнаружив их, она продолжила: – События эти происходили лет двадцать тому назад… У меня был молодой человек. Он служил в армии. После первого года службы он договорился о недельном увольнении и приехал ко мне… Мы с ним провели незабываемые дни… Но вот настала пора ему возвращаться обратно в армию. Последние часы текли так тревожно… Он сел на диван… достал аэрофлотовский билет, такой светло-голубой с жёлтыми квадратиками… Вдруг эта бумажка стала мне ненавистна. Я прыгнула как рысь в его сторону, чтобы разорвать в клочья этот билет… Но мой суженный успел увернуть его от меня. Я умоляла его не уезжать… Он же просил меня прекратить «бабскую истерику». Сказал, что даже не догадывался о моей легкомысленности… Мой солдат пытался донести до меня, что при несвоевременном возвращении его ожидало наказание. Но эти доводы не действовали на меня. Я ощущала, что в тот самый момент решалось нечто более важное и глобальное, чем просто армейская экзекуция. Оно витало в воздухе каким-то ужасающим запахом, источавшимся от авиабилета… Мне вдруг стало боязно за жизненную тропу моего любимого человека, страшно за то направление, куда он шествовал… Мне хотелось связать его и остановить на время. Я пала к его ногам, крепко-крепко объяв их в своих руках, и просила не уходить. Но любимый сжал этот ужасавший меня билет в своей кисти, подняв его вверх как знамя. Чуть позже меня озарит: руками он так крепко держался за смерть, а за ноги его ещё крепче ухватилась жизнь. Ухватилась моими руками, силою моих чувств… Вдруг я вскочила, побежала к двери и закрыла её на ключ. Он бросился на меня и начал отбирать этот металлический многоугольник, что так крепко вдавился в мою кисть. Но, свалившись, я успела запихнуть его в щель деревянных полов – ключ оказался под досками. Мой армеец пришёл в ярость… Кричал на меня… Говорил, что его предупреждали: влюблённые бабы – дуры… Я же ощутила, как жизнь ухватилась за его колючий нрав используя меня, словно варежку. Было больно сдерживать его, но я удержала. Он достал на кухне топор и начал рубить полы, чтобы достать ключ. Всё-таки он добрался до него. Отворив дверь и посмотрев на разломанные доски, мой парень сказал у выхода обидные слова: «Любовь твоя глупа, она всё разрушает». Он ушёл – я же была спокойной, ощутив, что свою миссию я всё-таки выполнила.
Армеец подоспел к воздушной гавани, когда регистрация уже закончилась. Он просил, чтобы его пропустили на борт самолёта, умолял работников аэропорта, объясняя, что ему надо в армию вовремя вернуться. Но никто его, естественно, не пустил, когда турбины самолёта уже завелись… Он остался в терминале обезумевший, наблюдая со стороны, как самолёт, на который у него был билет, возносится ввысь без него, тысячу раз проклиная меня за это … Но не прошло и пяти минут после взлёта, как пришла весть о том, что недавно взлетевший авиалайнер взорвался в воздухе.
Мой возлюбленный вернулся ко мне домой в тот же вечер пьяным, сказав в тех же самых дверях, что любовь спасает даже тогда, когда кажется, что она разрушает.
В армию он вернулся с опозданием. Перед назначением наказания он пытался оправдаться, говоря, что его самолёт взорвался, что ему по любому не суждено было приехать во время… На что ему ответили, мол, если бы он был в самолёте, то это была бы уважительная причина неявки… но он опоздал на самолёт. За это и понёс наказание, предварительно получив в награду жизнь…
Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему в тот день я так уверенно действовала, решительно не отпуская моего парня в армию. Не думаю, что просто интуиция. За несколько лет до этого я получила письменное предупреждение о том, что самолёт может взорваться. В тот самый день, будучи ещё совсем юными, мы с любимым сидели у моря, свесив ноги со скалы в его глубины. И вдруг какой-то юноша (примерно твоего роста), находясь от нас на приличном расстоянии, показал мне белый лист бумаги. Потом записал там нечто… Сложил его в кораблик и отправил мне по течениям моря… Я поймала это послание. Разровняла и прочитала предостережение. Откуда тот незнакомец мог знать об этом за несколько лет вперёд? Может, он ангел, посланник Свыше?
Раньше мне казалось, что в тот день, когда спасала любимого, я осталась в долгу перед смертью, выхватив из её зловещей пасти моего парня. Хотя ни хрена я ей не должна, по крайней мере, пока люблю. А ведь я до сих пор люблю…
Собеседница вдруг расплакалась… Я не стал расспрашивать о причине её слёз: главные слова я услышал… Магия была выцежена из отрезка её жизненного пути… Перед тем как отправиться дальше, я тихо сказал женщине: «Запомните: каждый человек несёт в себе лекарство, которое должно излечить, спасти другого… Помните это всегда, если будете чувствовать что-то неладное…»
Вдруг подул ветер, низко-низко над морем пролетели облака… Забарабанил дождь. Я начал плавно отдаляться. Женщина смотрела вслед. Когда я обернулся, былая собеседница улыбнулась мне сквозь слёзы. Затем за густой завесой дождя она начала танцевать, кружась; цвет её одежды начал светлеть, отбеливаясь… Дождь быстро прошёл – и в небе не было уже ни тучки… Вновь ярко воссияло Солнце. Белое одеяние женщины, быстро высохнув, широко развевалось по ветру. За шаркающими размахами просторных одежд собеседницу уже не было видно. Подул шквалистый ветер – материя сорвалась и мигом вознеслась в небо. Самой женщины, как в фокусе волшебника, не оказалось под этими облачениями. На том месте, где она беседовала со мной, оставался след чёрной краски. Линии чернил уносились в море, затемняя его.
***
Я шёл дальше, обгоняя Солнце… В один момент на горизонте показалась пара: девушка лет семнадцати и её парень, освещаемые лучами утра. Они сидели на краю скалы, свесив ноги в море… Её длинные прямые волосы всей своей массой покорно вибрировали вместе с порывами ветра… точно бурые водоросли в течениях океана… Он надел на голову капюшон, объяв подругу за талию.
Дно моря было прозрачным-прозрачным. Яркие солнечные лучи без труда пробивались к самому дну и рябили на глубине двух-трёх-четырёх метров обильной серповидной россыпью. Эти «зайчики» покрыли всё морское дно и, отражаясь от него, дребезжали на моей одежде, на моём лице… Такое волнительное спокойствие моря… Я тоже присел на скалу, окунул ноги … Тут же к ним подплыли рыбки… Умилился… При этом я заметил, что мои стопы стали более детскими: размеры, нежные ноготки и кожа… волосы исчезли на ногах… «Да что со мной происходит?», – недоумевал я в тот момент.
Собрался с мыслями, вынул ноги из моря… высушил стопы, подогнул джинсы на три оборота: казалось, они стали длиннее… Одел кроссовки, что уже на три-четыре размера превышали мои привычные габариты, крепко затянул их шнурами и побрёл в сторону той самой пары…
Не дойдя до них метров двадцати, я остановился, достал из рюкзака белый лист бумаги и попытался передать полезное напутствие девушке от неё же самой из будущего… В этот момент она обернула свой взгляд на меня. Я показал ей белый лист, вытянув его демонстративно вверх…
«В день, когда он будет возвращаться в армию после увольнения, не пускай его на самолёт… Впрочем, в тот день ты сама всё поймёшь – чувства тебя не обманут…»
Записав послание на бумаге, я сложил из последней кораблик и пустил его по прибрежной части моря. Течение понесло его вдоль берега к той самой паре… Девушка словила бумажный фрегат… Когда она прочла написанное, с необъятных морских долин налетел белый густой туман… Пара исчезла из виду… Через секунд пятнадцать туман рассеялся, как будто его и не было… Исчезли и молодые люди … На том месте, где они пребывали, оставалось два чернильных пятна, они стекали со скалистого берега прямо в море, ещё более затемняя его.
***
Я продолжал шествовать дальше своими уже мелкими шажками… былая, казалось бы, короткая дистанция преодолевалась всё сложнее, всё медленней и медленней. Кроссовки остались где-то позади… Они стали мне так велики, что пришлось их снять и нести сначала на руках. Потом выбросил их за ненадобностью… Джинсы подвернул уже на пять оборотов… Всё то время, что я шествовал, мне казалось, что я уменьшался в размерах… не понимал, что происходило со мной… но интуитивно знал, что мне надо идти дальше… к началу пути, где младенец лежит в коляске.
Солнце тем временем уже клонилось к восточной части горизонта, окрашивая актауское побережье, вершины его высотных домов в ярко-розовый утренний свет… Впереди замелькала детская фигура семилетней девочки в красивом полупрозрачном сарафане с пушистой юбочкой. Вдруг я споткнулся, перекатываясь через собственные джинсы. Дерзко снял их себя. Высвободился из ветровки, что висела на мне, как мешок… Снял рюкзак… Остался в трусах… Мне не было стыдно: за такое тело не бывает стыдно… оно стало таким маленьким и аккуратным, словно манекен в магазине детской одежды… Удивили припухлые грудки… почему они у меня вдруг так припухли? Приблизился к девочке, на которую в начале моего пути смотрел сверху вниз. Но в тот самый момент наши с ней взгляды поравнялись. Она посмотрела на меня и, улыбнувшись, сказала: «Ты почему ходишь в мужских трусиках? Да ещё и во взрослых? Надень моё платье».
Она побежала к лежанке, покопавшись в детском рюкзаке, достала для меня своё…
«Одевай-одевай», – она нежно приказывала мне, подавая свои вещи. Я же без всякого стеснения покорился.
«Почему мы так похожи? – спросила она меня. – Будто бы мы – двойняшки… Пойдём, я тебе кое-что покажу…»
Девочка взяла меня за руку и повела к берегу моря. Когда мы присели, дитя стало говорить в удивительно взрослой манере:
– Скалистая поверхность морского дна покрыта нитями водорослей, точно нежные детские волосы. А песок, который тонким слоем лежит между «волосами» и каменистым основанием, словно перхоть или корочка, которая покрывает макушку новорожденного, которую бережно расчесывают, чтобы постепенно высвободить голову из этого панциря. Посмотри на море… оно словно младенец…
Вдруг с необъятных пространств бездны повеяло детской уязвимостью: раньше никогда не воспринимал море таковым. Я почувствовал себя центром его внимания. Такие ощущения возникают, когда огромная голова ротвейлера ложится на колени и смотрит вверх своими огромными глазами, побуждая себя погладить. Я стал водить ноготками по морским «волосам», стряхивая с них «перхоть». Море успокаивалось, становилось всё тише и тише… оно засыпало под моими ласками…
Девочка вновь обратилась ко мне:
– Чему ты удивляешься?..
– Море всегда ассоциировалось у меня с чем-то величественным, глобальным… громоздким… А сейчас оно будто заснуло под моими ладонями, как дитя, – рассуждая, я одновременно вслушивался в свой голос: он стал таким высоким, словно девчачьим.
– Запомни одну вещь: даже в глубинах огромного моря, в самой его сердцевине, таится нечто младенческое… Всё начинает развиваться от рождения. Но младенец не вырастает, как кажется многим, он остаётся внутри той массы, которая покрывает его и которая называется взрослением. Ты можешь приручить весь мир, если обнаружишь ребёнка в нём за ширмами всех приклеенных ярлыков… Способность почувствовать крошечного ребёнка даже в необъятном море дана лишь тем, кто может сберечь его…