Два дыхания. Рух

Глава 1

Глава 1. Бой на склоне

Луна в ту ночь взошла красная — как набухший волчий глаз. В горах говорят: к крови. Ильдан стоял на краю скалы, откуда йяйляу выглядел как россыпь крошечных костров, затерянных между склонами. Внизу шумела Агидель — сонная, тяжёлая после дождей. Вода пахла тиной, холодом и чем-то древним, что старше любого рода. Он не любил это чувство. Когда горы становятся слишком большими, а ты — слишком маленьким. Когда кажется, что ветер вот-вот сорвёт с тебя кожу и развеет по сосновым склонам, как прошлогоднюю хвою.

— Опять ты полез на этот гребень, — раздалось сзади. Мирас карабкался вверх, цепляясь за корни чахлых кустов. Он был слишком тяжёлым для таких подъёмов — грузный, широкий в плечах, с руками, которые привыкли держать не только меч, но и кузнечный молот.

— Тут нормальной тропы нельзя было проложить? — выдохнул он, наконец достигнув вершины.

— Ты себя к нормальным причисляешь?

— Я себя причисляю к голодным, — Мирас плюхнулся на камень, вытащил из-за пазухи вяленое мясо, — Старуха Гульназ обиделась. Сказала, что ты костей достоин, а не мяса.

— Я не голоден.

— Ты никогда не голоден. Это подозрительно.

Ильдан не ответил. Он смотрел туда, где за изгибом реки чернели остовы юрт рода Бурзян. Сегодня они прикочевали поздно — пыльные, молчаливые, без песен.

— Амир приехал, — сказал Ильдан.

— Вижу, — Мирас жевал, не глядя. — Хорошо костры развели. Чтобы все видели, какие они богатые.

Ильдан помолчал, потом спросил: — Ты знаешь, почему нас собрали именно здесь? Мирас перестал жевать. Вопрос был не праздный. Каждое лето на йяйляу съезжались юноши из разных родов — учиться, тренироваться, показывать себя. Но в этот раз всё было иначе. Старшие говорили тихо и отворачивались, когда замечали молодых.

— Говорят, — Мирас понизил голос, — что через три дня старейшины семи родов устроят байге. Посвящение в батыры. Не всех возьмут.

— Семи родов? — Бурзян, Усерган, Кыпсак, Тангаур, Тамьян, Катай, Юрматы, — Мирас загнул палец за пальцем, — Старый Буранбай рассказывал. Говорят, в древности они враждовали, пока не собрались у горы Кыркты и не заключили мир. В честь того сложили песню «Урал», которую поют стоя. С тех пор раз в несколько лет лучшие из семи родов сходятся, чтобы показать силу.

— И мы?

— И мы, — Мирас кивнул, — Ты — от юрматы. Я… — он запнулся на мгновение, — я ни от кого. Но Буранбай сказал, что если пройду отбор, меня могут взять в воины при старейшинах. Без рода. Просто за силу.

В его голосе не было горечи. Только спокойная, давняя привычка к тому, что он — лишний. Сын кузнеца. Мальчик без предков. Ильдан хотел что-то сказать, но передумал. Словами такую боль не вытащить. Он просто положил руку на плечо друга — коротко, крепко. И отвернулся к реке. А внизу, у костра рода Юрматы, сидела Сулпан. Дочь Главы рода Юрматы и сестра – близнец Ильдан. Она делала вид, что перебирает травы, но на самом деле смотрела туда, где на скале темнели две фигуры. Там, где сейчас Ильдан — и он. Мирас. Она знала его одиннадцать лет. С того самого дня, когда мать привела в их юрту незнакомого мальчика с синяками на руках и сказала: «Это Мирас. Будут жить с семьей рядом с нами. Учиться. Трогать не трогайте — он сам дикий». Сулпан тогда было семь. Она спряталась за спину матери, а Мирас прошёл мимо, даже не взглянув на неё. И почему-то в тот самый миг она поняла: этот мальчик будет для неё особенным. Не так, как все. Не как друг. Как-то иначе. Шли годы. Он рос, становился шире в плечах, голос ломался и оседал низко, как у взрослых мужчин. Он не замечал её взглядов. Он видел в ней только «сестру Ильдана» — ту, которую надо защищать, но не ту, которую хочется коснуться. Сулпан не жаловалась. Не плакала. Она просто смотрела на него каждый вечер и каждый вечер понимала: он не видит.

— Сулпан, — позвала её служанка. — Ты чего застыла? Трава уже высохнет.

— Иду, — тихо ответила она и отвела взгляд от холма. Но сердце всё равно осталось там, на ветру, рядом с ним.

Утром, ещё до первых петухов, Буранбай разбудил Ильдана и Мираса ударом плети по войлоку.

— Подъём, джигиты!, - он помолчал, и добавил с ухмылкой, - будущие.. джигиты, если повезет конечно. Сегодня учимся дышать.

Мирас застонал и зарылся лицом в спальник. — Мы и так умеем дышать. Я вот прямо сейчас дышу. Видите?

— Ты не дышишь, ты воздух портишь, — старый воин безжалостно стянул с него одеяло. За юртой уже серело. Горы просыпались медленно: сначала запах росы, потом первые птицы, потом далёкое ржание коней. Буранбай привёл их на край утёса, откуда открывалась вся долина — зелёная, с сосновыми перелесками, с лентой реки внизу.

— Садитесь, — велел он. Они сели на траву, скрестив ноги. Буранбай сел напротив — старый, с лицом, похожим на кору векового карагача, с глазами, которые видели больше, чем кому-либо положено.

— Бой, — сказал он, — начинается не с удара. И не с захвата. Бой начинается здесь, — он ткнул себя в грудь, туда, где под кожей билось сердце, — Если внутри пустота — тебя убьют. Если внутри страх — ты убьёшь, но потом сам сойдёшь с ума. Нужно ровное дыхание. Такое, чтобы ты чувствовал каждую кость, каждую жилу, каждую каплю крови.

Мирас послушно закрыл глаза. Ильдан тоже — но не для того, чтобы учиться. Он уже знал это упражнение. Буранбай учил его дышать с детства, с тех самых пор, как заметил в мальчике странную тишину.

— Ты, — сказал тогда Буранбай семилетнему Ильдану, — будешь не только мечом махать. Будешь лечить. Потому что воин, который не умеет лечить, — половина воина. И он учил. Травам — какие останавливают кровь, какие снимают жар, какие усыпляют боль. Учил вправлять вывихи, зашивать раны, находить пальцами горячие узлы под кожей, где затаилась хворь. Учил чувствовать чужое тело как своё.

— Река внутри тебя, — говорил Буранбай. — Она есть у каждого. Но чтобы лечить другого, нужно свою реку успокоить. Иначе обе перемешаются, и толку не будет. Ильдан учился. Молча, терпеливо, не задавая лишних вопросов. В свои восемнадцать он умел то, чему другие учились годами. И никто, кроме Буранбая, не знал об этом.

— Представьте, что внутри вас течёт река, — голос Буранбая звучал в утренней тишине,— Не Агидель, нет. Другая. Тоньше. Она идёт от темени до пят, и в каждом месте, где она встречает кость или жилу, — там сила. Называйте это как хотите: рух, эйек— слово не важно. Важно почувствовать.

Мирас сопел — старался изо всех сил, открыл глаза и прошептал: — Я ничего не чувствую.

— Закрой рот и слушай тело, — буркнул Буранбай. — Оно говорит тише, чем твой желудок.

Мирас закрыл глаза снова. Ильдан скосил на него взгляд — и едва заметно улыбнулся. Друг был похож на медведя, который пытается стать бабочкой. Но он старался. Это важнее всего.

— Достаточно, — Буранбай хлопнул в ладоши через полчаса,— Ты, — он ткнул в Мираса, — будешь повторять каждое утро. Через месяц почувствуешь.

— А Ильдан? — спросил Мирас, поднимаясь.

— Ильдан уже умеет. Он давно мой ученик.

Мирас глянул на друга с уважением и лёгкой обидой: — Ты мог меня научить раньше.

— Ты бы не понял раньше, — ответил Ильдан. — Ты слишком много думаешь о еде.

— Еда — это важно!

— Всё важно, — Буранбай поднялся, хрустнув коленями, — А теперь на тренировку. Животом. Мечом. На земле. Пока солнце не поднимется.

Они пошли вниз, к стоянке. На полпути Мирас вдруг спросил: — Ильдан… а у тебя сестра сегодня будет смотреть?

— Сулпан? Наверное. Она всегда приходит на поединки.

— Я просто… — Мирас запнулся, почесал затылок, — Она вчера мне кисет подарила. Вышитый. С тамгой нашего, то есть вашего, рода. Я не понял, зачем.

Ильдан посмотрел на друга. Тот был абсолютно искренен — и абсолютно слеп.

— Затем, — медленно сказал Ильдан, — что девушки не дарят кисеты просто так.

— Ну, может, она просто умеет вышивать. И тренируется.

Ильдан вздохнул. Сказать Мирасу, что его сестра влюблена в этого здоровенного кузнеца, было нельзя — по многим причинам. Но и молчать было больно за Сулпан.

— Мирас, — сказал он осторожно. — Ты когда-нибудь смотрел на Сулпан не как на сестру друга?

Мирас задумался. Честно, с той тяжеловесной серьёзностью, с какой он относился ко всему непонятному.

— Нет, — ответил он наконец. — А должен?

— Не знаю, — Ильдан отвернулся. — Просто спросил.

Они пошли дальше. А в кустах у тропы к реке, замерла Сулпан, прижав кувшин к груди. Она слышала всё. И сердце её сжалось так, что стало трудно дышать. Горы вокруг казались огромными и равнодушными. А Мирас прошёл мимо в двух шагах и даже не заметил её. «А должен?», — повторила она про себя его слова. И пошла к реке. Спина прямая, лицо спокойное. Только руки чуть дрожали.

Они столкнулись с Зухрой ближе к полудню, когда Ильдан нёс воду из родника, а Сулпан шла рядом, перебирая в уме засушенные цветы. Зухра стояла у тропы, подперев плечом ствол старой берёзы. Ждала. Знала, что они пойдут этой дорогой.

— Родные мои, — сказала она, не двигаясь с места. Голос мягкий, почти ласковый,— какая встреча.

— Родные? — парировала Сулпан, не сбавляя шага. — У нас один отец, но разные матери. И это не делает нас сёстрами. Зухра улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.

— Как скажешь. Твоя мать предпочитает делать вид, что меня не существует. Ты в неё пошла.

Ильдан остановился. Поставил кувшин на землю: — Чего ты хочешь, Зухра?

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто посмотреть. Как живут те, кому повезло родиться в большой юрте. С отцом. С именем, -её взгляд скользнул по Ильдану - медленно, изучающе, - с тайнами.

Сулпан напряглась. Ильдан — ни одним мускулом.

— У каждого есть тайны, — спокойно сказал он. — У тебя — тоже.

— О, мои тайны никого не интересуют, — Зухра отлепилась от дерева и сделала шаг вперёд. Она была почти такого же роста, как Ильдан. Такая же смуглая. Та же линия скул. Но глаза — другие. В них горело то, чего не было у близнецов: голод, — а вот твои… твои, братец, могут стоить жизни.

— Ты на что намекаешь? — голос Сулпан дрогнул. Она не знала, о чём говорит Зухра, но чувствовала — о чём-то страшном.

Зухра посмотрела на неё с лёгким презрением.

— Ты правда не знаешь? Или просто не хочешь знать?

— Зухра, — Ильдан шагнул вперёд, закрывая сестру собой, - если тебе есть что сказать — скажи. Прямо.

Зухра долго смотрела ему в глаза. Потом покачала головой.

— Нет. Не сейчас. Я пришла не угрожать, — она усмехнулась, - Я пришла сказать: береги свой секрет, братец. Потому что если он выйдет наружу… — она перевела взгляд на Сулпан, — вас убьют. Не сразу. Сначала вашего отца. Потом мать. Потом вас. В таком порядке.

Она развернулась и пошла прочь, тихо напевая что-то себе под нос. Сулпан стояла белая как полотно.

— Ильдан… о чём она?

— Ни о чём, — ответил он слишком быстро, -она просто злая. И хочет посеять страх. Не слушай её.

— Но она сказала про тайну…

— У неё нет тайн. Только ненависть. Пойдём.

Он взял кувшин и пошёл вперёд, не оглядываясь. Сулпан — за ним, сжимая в пальцах сухой цветок так, что он рассыпался в пыль. Она не знала, что за тайну носит её брат. Но впервые в жизни она поняла: эта тайна может их всех убить.

Поединок назначили на полдень, когда тени становятся короткими и земля прогревается так, что босиком не ступить. Площадка для боя находилась на поляне между двумя скальными выступами. Сверху, на плоских камнях, расселись старейшины семи родов — семь седых голов, семь лиц, которые видели столько, что, если сложить их память, выйдет вся история гор. Главный среди них — аксакал рода Кыпсак по имени Баязит, высокий, костлявый, с глазами, которые смотрели сквозь человека, в его душу. Вокруг, на склонах, собрались зрители: женщины в ярких платьях, дети, взобравшиеся на деревья, старики с палками.

Ильдан стоял у края поляны, скрестив руки на груди. Рядом, чуть позади, замерла Сулпан — бледная, сжав пальцы в замок.

— Он справится, — тихо сказал Ильдан, не оборачиваясь.

— Я знаю, — ответила Сулпан. Голос дрожал, даже когда она старалась сделать его твёрдым.

— Ты ему кисет подарила.

Это был не вопрос. Сулпан промолчала. Потом сказала едва слышно:

— Он не понял.

— Он ничего не понимает, — Ильдан вздохнул, -он думает, что девушки дарят кисеты, потому что тренируются в вышивке.

— Дурак, — прошептала Сулпан, но в голосе не было злости. Только боль.

На противоположной стороне поляны появился Амир. Он был выше, чем запомнилось Ильдан с прошлой их встречи. И шире. Чёрные волосы стянуты кожаным шнурком, лицо спокойное, почти скучающее. Но глаза — угли. Те самые, которые тлеют и ждут ветра. Амир был старшим сыном и главной надеждой Главы рода Бурзян — старого, хитрого, с репутацией человека, который никому не прощает обид.

Баязит поднял руку. Шум стих.

— Бой открытый. Оружие — мечи. Правила честные, — голос старейшины прозвучал негромко, но его услышали все, даже на дальних склонах, — до первой крови или до поражения. Запрещено бить в спину, по ногам ниже колена и в лицо открытой рукой. Всё остальное — позволено.

Мирас и Амир вышли в центр круга. Амир усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Сын кузнеца, — сказал он, не скрывая презрения. — Без рода. Без тамги. Без предков.

— Зато с мечом, — ответил Мирас спокойно.- А предки, говорят, помогают только тем, кто сам не ленится.

Амир хмыкнул. Первый удар нанёс он — резкий, рубящий, с полуоборота. Мирас принял удар на блок. Звон металла разнёсся по поляне и ударился в скалы эхом.

— Он сильнее, — прошептала Сулпан.

— Амир тяжелее и опытнее, — кивнул Ильдан, - Но Мирас быстрее, чем кажется. И он знает, за что дерётся.

Амир наседал. Удар, ещё удар, сбоку, сверху, обманный заход — всё по правилам, всё честно, но каждый удар был как удар кузнечным молотом. Мирас уходил в сторону, блокировал, отступал на шаг — и вдруг улыбнулся.

— Тяжело дышишь, сын Бурзяна, — сказал он, не повышая голоса. Амир рассёк ему бровь. Кровь потекла по лицу, смешиваясь с потом.

— Это тебе не кузница, — прошипел Амир,- здесь не перетерпишь.

— Не перетерплю, — согласился Мирас и вдруг шагнул вперёд, навстречу мечу. Амир не ожидал. Он сделал замах — и в этот момент Мирас ушёл вниз, проскользнул под рукой, ударил рукоятью меча в солнечное сплетение. Амир выдохнул — громко, страшно — и согнулся пополам.

— Сдавайся, — сказал Мирас, приставляя клинок к горлу противника.

Амир молчал. Потом медленно поднял голову. Глаза его были красными — не от слёз, от ярости.

— Никогда, — выдохнул он и вдруг, не глядя, метнул в Мираса горсть песка из-под ног. Мирас отшатнулся, зажмурился — и в тот же миг Амир вскочил, ударил рукоятью меча по его плечу. Сильно. Так, что Мирас упал на одно колено, и хруст — негромкий, но отчётливый — прокатился по поляне.

— АМИР! — закричал кто-то из старейшин. — ЗАПРЕЩЁННЫЙ ПРИЁМ!

— В настоящем бою враг не спросит разрешения, — спокойно ответил Амир, отряхивая руки. Он уже отошёл на два шага, меч опущен, лицо снова скучающее, - я победил.

Старейшины зашептались. Баязит поднял руку.

— В истинном бою враг может использовать любой приём для победы, — сказал он, - но это не истинный бой. Это посвящение. Амир — за нарушение правил отстраняется до следующего года. Мирас — допущен.

Амир пожал плечами. Развернулся и пошёл прочь. На полпути обернулся — не на Мираса, не на старейшин. На Сулпан.

— Передай своему брату, — громко сказал он, — что в следующий раз я не буду играть по правилам. Сулпан с удивлением посмотрела на Ильдана. Ильдан пожал плечами. Сулпан посмотрела на Мираса, который поднимался с колена, держась за плечо. Лицо его было бледным, по вискам струился пот.

— Плечо, — выдохнул он, когда Ильдан подбежал, - вылетело.

— Не двигайся, — Ильдан опустился на колено, осторожно взял друга за руку,- Буранбай! — крикнул он через плечо, -Буранбай, иди сюда! Старый воин уже спешил к ним, расталкивая толпу.

— Положи его, — скомандовал он, подходя, - не дёргайся, парень.

Мирас лёг на траву, закусив губу. Ильдан держал его за здоровую руку, чувствуя, как друг сжимает пальцы до хруста. Буранбай ощупал плечо — быстро, уверенно, двигая пальцами по суставам, как по струнам.

— Вывих, — сказал он, -сейчас вправлю. Терпи.

Мирас закрыл глаза. Рывок — хруст громче первого — и Мирас заорал, но негромко, сквозь зубы. Потом выдохнул и открыл глаза.

— Всё, — Буранбай похлопал его по здоровому плечу, -не двигать три дня. Завтра придёшь, я траву дам. Ильдан, ты знаешь какую.

Ильдан кивнул.

— Ты как? — спросил Ильдан у Мираса.

— Жить буду, — Мирас криво усмехнулся, вытирая кровь с лица, - руку только… руку жалко.

— Руку вправили. А голову тебе некуда вправлять.

— Тактический приём, — буркнул Мирас, но без прежней бодрости.

Сулпан стояла в стороне, плотно сжав губы. Она не подошла к Мирасу — знала, что он не поймёт, зачем она подошла. Просто стояла и смотрела, как Ильдан помогает другу встать, как Буранбай даёт последние наставления, как кровь стекает по его лицу. И внутри у неё всё кипело. Она посмотрела туда, где скрылся Амир. Потом — туда, где среди зрителей мелькнула фигура Зухры. Та стояла у дальней скалы, скрестив руки на груди, и смотрела. Не на Мираса. На Ильдана. Сулпан почувствовала холод, не связанный с горным ветром. «Что ты знаешь?» — подумала она. — «Что ты видишь в нём такого, чего не вижу я?» Но Зухра уже ушла, оставив после себя только запах полыни и горечи.

Вечером Ильдан вправил Мирасу плечо второй раз — уже по-настоящему, чисто, как учил Буранбай. Настоял отвар из корней, замотал руку тугой повязкой из сыромятной кожи.

— Спасибо, — сказал Мирас, когда они сели у костра.

— Не за что.

—Нет, правда. Ты всегда меня вытаскиваешь. С детства.

Ильдан промолчал.

Мирас помолчал, потом спросил: — А что Зухра говорила сегодня? При вас с Сулпан?

— Ничего важного.

— Ты врёшь. Я тебя знаю.

Ильдан бросил в костёр ветку. Та зашипела, загорелась.

— Она сказала, что у меня есть тайна, которая может всех погубить.

— И она есть?

Ильдан долго молчал. В горах завывал ветер, и костёр метался, отбрасывая тени на склоны.

— Есть, — сказал он наконец. — Но я не могу тебе её рассказать. Не сейчас.

Мирас кивнул. Не обиделся. Не спросил «почему».

Просто сказал:

— Тогда расскажешь, когда сможешь. Я подожду.

Ильдан посмотрел на друга. На его большое, исцарапанное, доброе лицо. На перевязанную руку. На глаза, которые видели в нём просто друга — не тайну, не опасность, не ложь.

«Если ты узнаешь правду, — подумал Ильдан, — ты меня возненавидишь? Или спасёшь?» Вслух он ничего не сказал.

Луна взошла. Уже не красная — белая, холодная, как лёд на вершинах. В горах говорят: к долгой дороге. Они ещё не знали, что дорога будет долгой и кровавой. И что правду, которую Ильдан носил в груди восемнадцать лет, придётся рассказать раньше, чем он думал. Но это будет завтра. А пока они сидели у костра, и над ними горели звёзды — одна за одной, как свет в окнах далёкого дома.

Глава 2

Глава 2. След на белом

1. Утро.

Утро только начиналось. Горы дышали — медленно, тяжело, как огромный зверь, который просыпается после долгой зимы. Туман сползал с вершин, обнажая мокрые сосновые склоны, ещё хранящие холод ночи. Камни блестели от недавнего дождя. Воздух пах мятой, прелой хвоей и водой — той самой водой, что шумела внизу, в долине.

Агидель текла серебряной лентой, рассекая зелёное море лесов. Вода была быстрой, своенравной, с космами тумана над перекатами. Агидель, Белая река. Легенда говорила, что это след девушки, которая превратилась в бурную реку, чтобы сохранить свою любовь.

Ильдан сидел у входа в юрту и смотрел на реку. Ему казалось, что Агидель помнит всё - и тех, кто пришёл сюда первым, и тех, кто ушёл навсегда. И следы, которые они оставили на её берегах. Он не спал всю ночь. Слова Зухры застряли в голове, как заноза: «Вас всех уничтожат». Они жгли изнутри, не давали закрыть глаза. Он смотрел на горы, но не видел их. Перед глазами стояло её лицо — бледное, с горящими глазами, в которых не было ни страха, ни сомнения. Только холодная решимость. Ильдан покачал головой, отгоняя мысли, резко встал и зашел в юрту.

Мирас спал на животе, разметавшись. Перевязанное плечо торчало из-под одеяла, рука лежала неловко, и даже во сне лицо было напряжённым — брови сдвинуты, губы сжаты. Ильдан толкнул его в здоровое плечо.

- Вставай. Буранбай ждёт.

- Дай поспать, зачем пришел - простонал Мирас, не открывая глаз. - У меня рука отваливается.

- Перестань ныть как девчонка, тебе вчера вправили плечо, ничего не отваливается.

- Душа отваливается.

Ильдан усмехнулся краешком губ — той усмешкой, которая у него означала всё: и насмешку, и тепло, и усталость. Не стал спорить и вышел в холодную утреннюю мглу.

Буранбай уже ждал на плоском камне. Старый воин сидел неподвижно, скрестив ноги, лицом к востоку. Его глубокие морщины в утреннем свете казались трещинами на древней скале. Глаза закрыты. Дыхание ровное, почти незаметное.

-Горы дышат, - сказал он, не открывая глаз. - И вы дышите с ними. Не быстрее, не медленнее. Когда почувствуете, что ваша грудь поднимается в такт склонам - тогда поймёте, что такое настоящий Рух.

Ильдан опустился напротив. Закрыл глаза. Сделал вдох — медленный, глубокий, до самого дна лёгких. Выдох — долгий, с лёгким свистом. И снова вдох. В такт склонам, которые темнели и светлели под лучами восходящего солнца.

Мирас приплелся через десять минут. Заспанный, злой, с перевязанной рукой. Он плюхнулся на траву с кряхтеньем, как старый дед, и закрыл глаза.

- Дыши, - велел Буранбай.

- Я дышу, - буркнул Мирас.

- Дыши по-настоящему. Сердцем дыши. Не торопись. Горы не торопятся.

Мирас замер. Ильдан скосил на него взгляд. Друг был похож на медведя, который пытается стать бабочкой - неуклюжий, смешной, но старательный.

— Не думай о плече, — добавил Буранбай. — Думай о воздухе. Как он входит. Как выходит. Ты сам воздух.

Мирас притих. В голове крутилась только одна мысль: «Буранбай иногда такую несёт чушь. Видите ли, я - воздух. Как же…» - он краем глаза посмотрел на Ильдана. - «…его надо спасать от этого полоумного старика».

Ильдан закрыл глаза и снова сосредоточился на дыхании. Горы дышали в такт его сердцу. Тепло разливалось по груди, спускалось к животу, поднималось к плечам. Он чувствовал каждый позвонок, каждое ребро.

Туман медленно поднимался, открывая дальние вершины. Первые лучи солнца коснулись сосен, и капли росы на иголках засверкали, как осколки стекла.

2. Холм у берёзы.

Арслан стоял на коленях у маленького холма. Берёза стояла белая, как кость. Она была единственным светлым пятном среди тёмных сосен. Корни её сплелись с корнями соседних деревьев, будто род, который держится вместе, даже когда кто-то уходит.

Здесь, под старой берёзой, вот уже много лет спал его первый сын. Тот, кого он успел подержать на руках всего два года. Мальчик с чёрными, как у него, волосами и большими карими глазами. Арслан помнил его смех - звонкий, как горный ручей. Помнил, как сын хлопал его по щеке маленькой рукой.

Арслан провёл рукой по земле. Трава была холодной, жёсткой. И вдруг он подумал:

«В старину говорили: там, где белая луна коснулась земли, остаётся след. Не тот, что видит глаз, а тот, что помнят горы. Мы все идём по таким следам. И не знаем, чьи они - предков или богов».

Он не знал, кто оставил этот след -судьба или его собственная гордость. Но след был. Белый. Холодный. И он вёл к этому холму.

- Ты опять здесь, - голос жены прозвучал тихо, почти шёпотом.

Тылсым подошла неслышно, на ней было тёмное платье, слишком мрачное, и старый платок, повязанный низко на лоб. Она положила ладонь ему на плечо.

Он не отстранился, но замер, как камень, который вода точит, но не может сдвинуть. Его пальцы всё ещё касались холодной земли.

- Когда я перестану приходить сюда, мое тело станет прахом, а моя душа уйдет к сыну.

Нависло тяжелое молчание, ветер шевелил траву на холме, поднимал пыльцу с белых цветов. Один лепесток оторвался и полетел вниз, к реке — белый след на белом ветру.

Они шли обратно молча. Арслан - впереди, Тылсым - чуть позади. Между ними - расстояние в несколько шагов, которое казалось длиннее всей жизни. Трава под ногами была мокрой, хлюпала. Где-то внизу, в долине, заржал конь - тоскливо, протяжно.

- Я тебя не виню и не винил никогда, но взял вторую жену, потому что ты не могла родить мне сына, - сказал Арслан, не оборачиваясь. - И родилась Зухра. Я разочаровался.