- -
- 100%
- +
1
Парень осторожно присел на краешек стула. Коричневая тенниска, разорванная на плече, грязные джинсы. Бинт толстым слоем закрывает лоб и подбородок. Когда он вошел и поздоровался, голос его показался инспектору знакомым. И эти покрасневшие, припухшие глаза Ольшак как будто уже видел.
– Вы, кажется, хотели что-то сообщить? – сказал инспектор. – Мне принесли содержимое ваших карманов. Итак, слушаю.
На столе лежали удостоверение личности, военный билет, пропуск в бассейн и несколько мятых денежных купюр. Ольшак отодвинул все в сторону, оставив только ту бумажку, которая его интересовала. Обрывок бумажной салфетки с полустершимися карандашными каракулями: «Солдатская, 22, девятый этаж». Удивительное совпадение! Впрочем, совпадение ли? Именно на девятом этаже этого дома жил Конрад Сельчик. Ольшак с большим удовольствием спросил бы напрямик, чей это адрес, но сначала необходимо выслушать, что скажет сам парень.
– Меня зовут Войцех Козловский, – начал было тот, но, увидев клочок салфетки на столе, невольно сделал движение рукой, как будто хотел притянуть его к себе; ладонь застыла на полпути.
– Курите? – Инспектор протянул ему сигареты. Козловский жадно затянулся.
– Вы чудом избежали смерти, – Ольшак повторил слова поручика Малека.
«Увидишь парня, который родился в рубашке, – сказал Малек. – Звонили из „Скорой помощи“: он уже пришел в себя, хочет говорить именно с тобой. Вот его документы и все, что было в карманах». Поручик положил на стол бумаги. Инспектор хотел было возразить, что у него нет времени, что пусть Малек сам допросит этого парня, но на глаза ему попался обрывок салфетки с адресом.
Малек рассказал следующее.
…Толпа валила на пригородный перрон, когда подошел варшавский экспресс. Началась давка, так как с варшавского многие пересаживаются на щецинский, и люди бегут сломя голову. Когда по вокзальному радио объявили, что щецинский поезд пришел без опоздания, тут и закричал этот парень. Хотя трудно поверить, что в таком шуме можно было услышать чей-нибудь крик. Парень упал прямо под колеса маневрировавшего на соседних путях паровоза. Очевидцы думали, что от него осталась кровавая каша, но, когда дым рассеялся, увидели, что парень лежит между рельсами, вжавшись лицом в землю. Или у него удивительная реакция, или он просто счастливчик. Приехали «скорая помощь» и милиция, хотя последней там нечего было делать. Однако милицейская машина еще не успела отъехать, как объявился свидетель с варшавского экспресса, который утверждал, что парня столкнул с перрона мужчина в сером габардиновом пальто. Хотя свидетель и не исключал несчастного случая, так как Козловский шел по краю платформы, где спешащие люди энергичнее, чем следует, работают локтями, тем не менее милиция решила проверить это заявление.
Пострадавший пробыл в больнице два дня, но легкие царапины не представляли опасности, и врачи разрешили ему поговорить с инспектором Ольшаком. И вот он протягивает руку к измятой бумажке и отдергивает ее, как бы испугавшись, что инспектор заметит это движение. Ему ведь ничего не угрожает, его ни в чем не подозревают, он сам явился к Ольшаку. Откуда же этот испуг в глазах?..
– Почему вы хотели говорить именно со мной? – спросил Ольшак.
– Так ведь мы с вами знакомы, пан инспектор, – сказал Козловский. – Вы не помните?
Инспектор все еще не мог вспомнить, где он видел эти глаза. Как будто недавно, но, пожалуй, не в связи с делом Сельчика. Ольшак не любил действовать наобум, однако на этот раз решился.
– Вы знали Конрада Сельчика?
На мгновение парень смешался, на лице его опять отразился испуг. Значит, это имя ему знакомо.
– Я не знаю, о ком вы говорите, – ответил он наконец. У него были длинные нервные пальцы, и инспектор видел, что они дрожат.
– Вернее, это имя мне что-то напоминает, – поправился Козловский. – Где-то я его слышал, но не помню где. А почему вы спрашиваете?
Парень боялся, это Ольшак видел прекрасно.
– Что же случилось на вокзале? – Инспектор переменил тему, зная, что к прежней он еще успеет вернуться.
– Я упал с платформы, – ответил Козловский. – Потом потерял сознание.
– Вы знаете, кто вас столкнул? Опять минутное замешательство.
– Может, кто и столкнул. Была такая толчея… – И вдруг он выпалил: – Я ведь просил свиданья не из-за этого, я хотел признаться…
– В чем?
– В совершенном преступлении, – официально закончил фразу Козловский.
– Совесть вас замучила?
– Может быть, и совесть. Просто я не могу иначе.
Ольшак посмотрел на него внимательно. За последние десять лет не раз к нему вот так же приходили и признавались в своей вине. Это были разные люди, и держались они по-разному. Однако не часто случалось, чтобы кто-нибудь хватался за признание, как утопающий за соломинку.
– Продолжайте.
Козловский внезапно успокоился, заговорил сухо и монотонно. Было заметно, что он успел приготовиться к исповеди. Он признался, что десятого мая, то есть четыре месяца назад, проник в частный магазин Антония Спа-вача на Варминской улице. Потом сообщил подробности. В магазин вела дверь со двора, которая запиралась на засов и висячий замок. Двор никем не охранялся. С замком он справился легко, просто подобрал ключ, а засов выломал «фомкой». Из магазина вынес товар на сумму – Козловский на минуту задумался – около двадцати пяти тысяч злотых. Заграничные кофты, немного бижутерии, дамские сумочки, всякие синтетические мелочи.
Заполняя протокол допроса, инспектор подумал, что это дело, должно быть, вела районная прокуратура, так как он не помнил такой кражи.
– Что вы сделали с похищенными вещами? Снова замешательство.
– Продал, пан инспектор… разным, ну, на толкучке…
– Вы работаете?
Инспектора больше интересовал сам Козловский, нежели подробности грабежа четырехмесячной давности.
– Время от времени. Два года назад меня выгнали из политехнического института, немного работал в частной мастерской у Махулевича, сейчас у Боленги… Выпускаем брошки…
– Живете с родителями?
– Нет, живу тут у одной… Это не моя девушка, пан инспектор. Она разведенная, я только снимаю у нее комнату.
– Значит, утверждаете, что ограбили магазин Антония Спавача? Совершали еще какие-нибудь преступления?
– Нет, пан инспектор, клянусь богом, больше за мной ничего такого…
– Повторяю вопрос, – голос Ольшака звучал теперь официально и холодно. – Почему вы решили признаться?
– Совесть замучила, – повторил как эхо Козловский слова инспектора.
– А не страх? – Ольшак сказал это так тихо, что Козловский мог и не услышать, однако он услышал и отвел глаза.
Ольшак склонился над бумагами.
– Подпишите.
Козловский с трудом встал и поставил свою фамилию внизу листа.
– А теперь вы свободны, – сказал Ольшак. – Если, конечно, ничего больше не хотите мне сказать.
Именно такой реакции и ожидал инспектор. Козловский опустился в кресло, лицо его было мертвенно-бледным.
– Что? – прошептал он. – Я свободен? Но почему?
– Вы свободны, – повторил инспектор. – Мы сами найдем вас. Ведь вы не намерены скрыться?
– Я… скрыться? – Козловский продолжал сидеть.
– Возьмите свои документы. – Ольшак отодвинул в сторону обрывок салфетки. Сделал он это демонстративно, может, даже чересчур демонстративно.
– Я совершил преступление! – Козловский почти кричал. – Меня нужно посадить в тюрьму.
– Это решаем мы. Признание еще не служит доказательством вины. Мы проведем следствие.
– Какое еще следствие?! Я украл и хочу понести наказание. Или вы не понимаете? – взорвался парень. Он закрыл лицо ладонями. Бинт, очевидно, не очень старательно наложенный, сполз ему на глаза.
– Хватит! – гаркнул Ольшак. – Успокойся! Козловский осторожно поправил бинт и посмотрел на инспектора как обиженный ребенок. Ольшак вдруг вспомнил, где он его видел, и сердце подпрыгнуло к горлу.
– Говори, чего ты боишься?!
– Я не боюсь, – прошептал парень. – Только посадите меня.
– Говори правду или отправляйся домой.
– Я сказал правду, – бормотал Козловский. – Я украл… Вы понимаете, я сам признаюсь…
Еще мгновение, и он бы расплакался. Ольшак поднял двумя пальцами клочок бумаги и громко прочитал записку. Затем, помолчав, добавил:
– Милиция, мой милый, это такое учреждение, которое многое знает. Или ты думаешь, нам о тебе ничего не известно? Это твой адрес?
– Нет, – прошептал парень.
– Не стоит врать, правда? А чей?
– Одной девушки, пан инспектор. Я познакомился с ней в кафе, и она записала, где живет…
– Как зовут девушку?
Козловский задумался. Пауза была слишком длительной для того, чтобы ответ показался правдоподобным.
– А где ты познакомился с Конрадом Сельчиком? – спросил Ольшак.
– Я только фамилию слышал. А может, читал в газете. Да, наверное, это тот самый, который покончил жизнь самоубийством.
– На этой бумажке, – раздельно сказал Ольшак, – записан адрес Сельчика. А ты говоришь, что не знал его.
– Я не был с ним знаком, пан инспектор, честное слово, может быть, когда и встречались, а может, что-то слышал…
Ольшак встал и наклонился к Козловскому.
– Он бросился с балкона накануне происшествия с тобой. Или ты тоже хотел покончить счеты с жизнью? Все вранье сначала до конца. Ты знаешь, что за ложные показания тебя могут привлечь к ответственности? Подумай: тебе лучше самому сказать правду, чем услышать ее от меня.
Парень взглянул исподлобья, поправил бинт, потом нашарил в кармане платок и высморкался. Ольшак вернулся к столу.
– Вы задержаны на сорок восемь часов, – сказал он официально. – Вашу дальнейшую судьбу решит прокурор.
Спрятав обрывок салфетки в ящик стола, инспектор приказал увести Козловского.
Почему он его задержал? С Ольшаком часто случалось, что он действовал импульсивно и не всегда мог аргументировать свои решения. Начальник уголовного отдела майор Керч, который был моложе Ольшака, по крайней мере, лет на десять, решил бы не задумываясь: «Выпустить, проверить, присмотреться». А теперь он, безусловно, спросит: «Опять интуиция, капитан Ольшак?» Про себя же подумает: «Стареет инспектор!» И вернется к делу о краже в ювелирном магазине, расследование которой тянется уже второй месяц без заметных результатов.
А чем занимается в это время хорошо сработавшаяся группа капитана Ольшака, в которую входят такие способные люди, как поручик Кулич и старший сержант Марыся Клея? Эта группа выясняет причины самоубийства магистра экономики Конрада Сельчика. Почему Ольшак не закрывает дело? Опять какие-то осложнения? А есть ли они на самом деле? Человек выбросился с девятого этажа дома на Солдатской улице, оставив записку. Графологи утверждают, что она написана рукой Сельчика. «Прошу никого не винить. Умираю, так как это наилучший выход». Вроде бы все ясно…
– Чего ты хочешь? – спросил его на днях Керч. Они перешли на «ты» года два назад, когда Ольшак нашел убийцу таксиста Гжеляка. Это был его самый большой успех.
– Хочу, – сказал Ольшак, хотя знал, что не сможет переубедить начальника уголовного отдела, – хочу выяснить несколько существенных деталей…
Инспектор посмотрел на мятый обрывок салфетки, найденный у Козловского, и расправил его на столе.
2
Ольшак сидел напротив майора Керча, читавшего следственные документы, и старался припомнить все странные, как он считал, подробности, связанные со смертью Конрада Сельчика.
Итак, 4 сентября, то есть три дня назад, в 1.15 ночи с балкона нового дома на Солдатской улице выбросился магистр экономики Конрад Сельчик тридцати трех лет, холостяк. Милиция, вызванная по телефону дворником, прибыла через двенадцать минут. Около трупа находилась невеста Сельчика Иоланта Каштель. Девушка была в полуобморочном состоянии, ее с трудом удалось оторвать от тела. Когда через несколько минут приехал поднятый с постели Ольшак, несколько жильцов дома вышли во двор, однако подойти близко никто из них не решился, ибо зрелище было действительно не из приятных. Бывают разные смерти, многое приходилось видеть Ольшаку, но такое… Дом заселили недавно, строители не разобрали еще подсобных помещений, где хранились всякие инструменты и материалы. Сельчик, упав с девятого этажа, ударился головой о пологую крышу инструменталки и потом уже рухнул на бетонные плиты двора, недалеко от песочницы. Удар был сильным – ботинок с ноги самоубийцы отлетел почти на двадцать метров. Милиция составила акт, сфотографировала труп и отправила его в морг. Врач «Скорой помощи» занялся Иолантой Каштель, а следователи поднялись на девятый этаж.
Сельчик жил в однокомнатной квартире под номером 34, дверь была закрыта изнутри на задвижку и цепочку: цепочку пришлось распилить ножовкой, задвижку подняли без труда. Обычная однокомнатная квартира: комната – восемнадцать квадратных метров, ванная, кухня. В глаза сразу бросился необыкновенный порядок, царящий в помещении. Очевидно, Сельчик был педантичен буквально до последней минуты. В комнате стояли тахта под пестрым покрывалом, стеллажи с книгами, расставленными по разделам и алфавиту, стол, два кресла и стул, все как будто минуту назад вычищенное и протертое. На столе – ничего, кроме последнего письма самоубийцы и старательно вымытой пепельницы, никаких, абсолютно никаких предметов, которые бы находились не на своем месте. Посуда в шкафчике, аккуратно развешанные полотенца в ванной, туалетные мелочи на подзеркальнике.
Тот же самый идеальный порядок инспектор Ольшак застал, когда пришел сюда на следующее утро. Только белый порошок покрывал мебель, стол, трубку телефона, с которых оперативная группа снимала отпечатки пальцев. Собственно, для такого очевидного случая это была простая формальность. Но ведь еще вчера, прежде чем он получил результаты дактилоскопии и прежде чем начались допросы, Ольшак сказал, что сам берется за расследование.
Как всегда, он поддался первому впечатлению: эта удивительная чистота в квартире, этот порядок поразили его. Инспектор не мог представить себе человека, который сначала старательно убрал комнату, а потом выбросился с девятого этажа.
Ольшак сел в глубокое кресло и принялся за осмотр ящиков стола. В среднем лежала рукопись неоконченной докторской диссертации. Первый раздел содержал рассуждения, которые покойный кандидат в доктора назвал «Типичные ошибки, или Магия статистики». Рукопись пестрела научными терминами, но можно было понять: Сельчик хотел показать, что в поле зрения экономики порой не попадают отброшенные как статистически незначительные, интересные факты о работе мелких предприятий, в то время как выяснение этих нетипичностей может иметь в отдельных случаях решающее значение. Одним словом, покойного интересовали нетипичные факты и случаи, которые обычно в статистических таблицах фигурируют в рубрике «И другие». Ольшак подумал, что в этом что-то есть, и выдвинул следующий ящик… Он нашел две-три открытки с поздравлениями, письма от бывших друзей-студентов, не содержащие ничего существенного, письма от какой-то родственницы из Варшавы и несколько старых фотографий. На одних были изображены, по всей вероятности, родители Сельчика и он сам в студенческие времена. На других – веселые компании на улицах, на пляжах, в море. И ни одной фотографии, ни одной открытки от девушки – это сразу бросалось в глаза. Как будто самоубийца перед смертью уничтожил все, что говорило бы о его личной жизни. Была еще здесь старательно перевязанная папка с документами: диплом, несколько свидетельств о наградах и премиях, копия договора с ГТИ – Государственной торговой инспекцией, где Сельчик работал. Мало, страшно мало. Ольшак перевидал на своем веку столы многих людей и знал, сколько бумаг, мелочей и безделушек накапливает человек за свою жизнь.
Позже, когда инспектор осмотрел рабочий стол Сельчика в ГТИ, он обнаружил то же самое. Папки со служебными бумагами, которыми Сельчик занимался в последнее время, черновые записи отчетов ревизий. Из них явствовало, что Сельчик добросовестно и серьезно относился к своей работе, никому не давал поблажек, и можно было даже считать, что принимал во внимание самые незначительные мелочи. В обоих столах – и дома, и на работе – все как бы специально было приготовлено для постороннего. Ольшак не мог себе представить человека, который в любую минуту может открыть ящик стола и сказать: «Смотрите!» Но с Сельчиком обстояло именно так.
В домашней библиотеке книги по философии, экономике, истории и политике. Ни одной повести, ни одного журнала. Корзина для бумаг совершенно пуста. В степном шкафу висят два костюма, на нижней полке – три пары черных полуботинок (только черные, одного и того же фасона). Ни много ни мало, именно столько, сколько должен иметь молодой мужчина со средним достатком.
Инспектор прохаживался по квартире, стараясь обнаружить хоть что-нибудь такое, что выделялось бы на фоне этого почти музейного порядка. Напрасно. И только когда Ольшак уже собрался уходить, он вдруг почувствовал какое-то смутное беспокойство, словно в этой квартире не хватало чего-то действительно очень важного. Ольшак остановился посреди комнаты, в которой царила абсолютная тишина, даже с улицы не доносилось ни звука. Он взглянул на свои часы и вдруг догадался. Да, да, в квартире Сельчика не было часов! Можно, конечно, не иметь будильника, но у магистра экономики должны быть хотя бы наручные часы!
Это была первая деталь из тех, которые позднее так усложнили следствие.
Ольшак вышел на балкон. Собственно, это была узкая лоджия, идущая вдоль всего этажа и разделенная кирпичными перегородками. Трудно было предположить, что кто-то, держась за перегородку, мог перейти с одной лоджии на другую. Хотя, если в стену вбить крюк…
Размышления эти были чисто теоретические и неизвестно почему приходили в голову инспектора. Ведь Сельчик оставил записку: «Прошу никого не винить», а графологи установили, что эти слова собственноручно вывел на бумаге бывший магистр.
Лоджия была такой же чистой и прибранной, как и квартира. Может, именно поэтому Ольшак сразу заметил на блестящем каменном полу окурок. «Французская сигарета», – отметил про себя инспектор. Он поднял окурок, завернул его в бумажку и спрятал в карман. Очевидно, Сельчик стоял здесь ночью с последней сигаретой. Неужели он курил «Галуаз», которые продаются по тридцать злотых за пачку в гостиницах «Орбиса»[1]? Нужно проверить. Итак, Сельчик выкурил эту сигарету, затоптал ее каблуком и кинулся вниз, написав предварительно записку, которая ничего не объясняет. В конце концов люди не кончают с собой без всякого повода, а если такое и случается, он, инспектор Ольшак, не может этого понять.
Допросы свидетелей он вел вместе с Куличем. Проходили они несколько хаотично, без всякого плана, ибо такового еще и не было, а мелкие, как говорится, зацепки появились гораздо позже.
Первой допрашивали Иоланту Каштель. Она только что возвратилась из морга. Девушка поставила у стены чемоданчик с вещами Сельчика и закурила.
– Почему он сделал это, пан инспектор?
Она была очень интересной, эта Иоланта Каштель. О таких говорят: «Яркая блондинка». Неизвестно почему Ольшак отметил это про себя. Похоже, у нее сильный характер.
– Я видела его, – продолжала Каштель. – Меня просили опознать. Он лежал на досках, а я смотрела на его пальцы… У него были очень длинные пальцы.
Она раздавила окурок в пепельнице, встала и подошла к окну.
– Чем я могу быть вам полезна, пан инспектор? Рассказывала она быстро и охотно. Ольшаку было знакомо такое состояние: она еще долго будет говорить о Сельчике. Каждый факт, еще вчера несущественный и пустяковый, станет теперь важным и значительным.
– Я познакомилась с ним четыре года назад, – сказала она. – Не так уж давно, а мне кажется, что прошла целая вечность. Я работала тогда еще машинисткой в управлении мастерских по ремонту электроприборов, и только три месяца назад меня перевели на должность секретарши директора. Я стала девушкой Конрада. Мы хотели пожениться. Конрад тщательно подсчитал – он всегда все тщательно подсчитывал, – что свадьба состоится в этом году. Он должен был защитить докторскую и попробовать перебраться в Варшаву. Кроме того, мы откладывали деньги на квартиру.
– Но ведь Сельчик недавно получил однокомнатную.
– Он хотел большую, – сказала Иоланта. – Я ведь снимаю комнату. Два месяца назад я выиграла по лотерее – «сирену». Сначала мы хотели продать ее, но так приятно было ездить по воскресеньям за город.
– У вас есть машина? – удивился Ольшак.
В конце концов это было единственным их развлечением.
Конрад много работал, объясняла девушка. Она даже обижалась на него, ведь нужно же время от времен): развлечься, посмотреть на людей. Однако Сельчик был тщеславен, хотел занимать высокую должность. Он принадлежал к тем людям, которые любят лезть «наверх», но в течение последних пяти лет он ни на шаг не продвинулся по службе, и это его страшно угнетало.
– У него никого не было, кроме меня, – продолжала она. – Родители Конрада погибли во время войны, воспитала его тетка, старая дева, единственная его родственница. – Каштель приоткрыла сумочку и украдкой взглянула в зеркальце. – Вы не поверите, но за все это время мы с ним только трижды были в ресторане: в самом начале, потом как-то на мои именины и еще раз случайно, так как оказалось, что у него дома ничего нет на ужин.
Девушка вытерла платком глаза, сухие, без следов слез. Замечала ли она что-нибудь необычное в последнее время? Пожалуй. Даже наверняка. Сельчик стал таким раздражительным, хотя и старался это скрыть. Конрад всегда был очень скрытным, не любил говорить о себе.
Иоланта немного оживилась, потом опять угасла и рассказывала монотонно, как бы повторяя заученный урок.
– Даже рубашки себе стирал сам. У него были две нейлоновые, но ходил он в них редко, берег. Чаще всего он носил шерстяной свитер, который я привезла ему из Закопане. Даже летом… В этом свитере…
– Когда вы его видели в последний раз?
– Это было так… – Иоланта на секунду подняла на инспектора глаза. – Конрад всегда обедал в столовой, а потом приходил ко мне, если, конечно, не собирался работать.
– И надолго у вас оставался?
– Иногда до утра, – ответила она просто, – а иногда я приходила к нему. В тот день он явился сразу после обеда. Ко мне как раз приехала подруга из Недзи-цы. Конраду это не понравилось, он держался не слишком приветливо, даже резко… Мы вместе посмотрели телевизор, потом я собрала ужин. Конрад лег на тахту, я думала, что он заснул. Чеся, моя подруга, хотела поискать место в гостинице, но было ясно, что из этого ничего не получится… Около девяти Конрад вдруг сорвался и объявил, что ему нужно уладить кое-какие дела. Он взял ключи от машины, я хотела поехать с ним, однако он пробурчал, что в этом нет необходимости, и обещал через час вернуться. – Иоланта замолчала и снова посмотрела на инспектора. – Прошло два или три часа, по телевизору еще шел какой-то фильм, но я ничего не помню… Позднее, по-моему, около двенадцати ночи, я решила, что, очевидно, что-то случилось. Набрала номер его телефона: никто не отвечал… Потом еще раз…
– В котором часу это было?
– Я уже сказала – в начале первого. Мне не сиделось дома. Конрад часто выключал телефон, на ночь почти всегда, так как его номер был похож на справочную вокзала. Я решила поехать к нему. Чеся вышла вместе со мной… Во дворе на обычном месте стояла моя «сирена».
– А ключ?
– Он был внутри. Представляете, он пригнал машину, оставил ее открытой и не зашел ко мне. Этого с ним никогда не случалось. Я села за руль. Чеся – рядом, мы поехали… Когда мы вышли из машины, я сразу увидела свет в его окне. Впрочем, сейчас даже не знаю, что я увидела сначала… Этот свет или белый свитер на асфальте…
Удивительное совпадение! Она приехала в тот самый момент, когда он выбросился из окна.
– Значит, он был жив, когда вы ему звонили.
– Он был бы жив, – сказала она, – если бы мы выехали на пятнадцать минут раньше, если бы…
Инспектор спросил о часах. Иоланта удивилась. Да, конечно, у Конрада были часы. Правда, она не помнит, какой марки. Когда можно будет войти в его квартиру? Ей бы хотелось забрать фотографии, письма…
– Их там не слишком много, – сухо ответил инспектор.
Потом Ольшак допросил дворника. Тогда он еще считал, что все дело займет у него три или четыре дня и он напишет постановление о его прекращении: «Самоубийство по неустановленной причине». Он не любил этой формулировки – «неустановленной». То есть такой, которой он не сумел установить.
Дворник рассказал немного. Пан Сельчик поселился здесь недавно. Впрочем, здесь все живут недавно, дом-то новый. Солидный, спокойный человек. Дворник помнил, что к Сельчику время от времени приходила девушка, и, пожалуй, больше он никого не видел. Той ночью он спал и сам не знает, что его разбудило. Окно его комнаты, выходящее во двор, было открыто, а живет он на первом этаже… Какой-то грохот, словно мешок ударился о мостовую, а потом крик девушки… Он выскочил из постели и еще из окна увидел белый свитер пана Сель-чика. По этому свитеру он его сразу узнал. Потом позвонил в милицию. А невеста покойного была уже у тела.