Восхождение на Качкар
- -
- 100%
- +
Зданевичу удавалось совершать многодневные походы по горам вплоть до преклонного возраста. Уже в эмиграции, в двадцатые и тридцатые годы, писатель неоднократно совершал путешествия по Альпам. В его архиве, в частности, можно обнаружить рукопись неоконченного труда на французском языке «Прогулки и восхождения летом 1923 года и весной 1924 года в департаменте Верхняя Савойя». В сентябре-октябре 1934 года он совершил длительное, более чем 500-километровое путешествие пешком из Франции в Испанию, передвигаясь по Пиренеям в поисках старинных церквей в форме ротонды. Спустившись в Барселону, Зданевич остановился там на длительное время, чтобы снять план баптистерия в Террасе21, а затем продолжил путь через Барселону и Тарагону до города Морелла. О своём путешествии по Пиренеям он написал повествование «Путь в Таррасу», а также сделал описания встреченных им в дороге церквей, в архитектуре которых он обнаружил восточное происхождение, родство с древнегрузинскими храмами22. В пятидесятые и шестидесятые годы он часто пересекал пешком предгорья Альп между деревней Триганс в Верхнем Провансе, где купил себе домик, и Экс-ан-Провансом, где у него было несколько друзей, странствуя по местам, напоминающим ему о родной Грузии.
Илья Зданевич во Французских Альпах. 1939
Практика длинных горных поездок, укоренившаяся в семье Зданевичей и бывшая предметом увлечения Ильи ещё в подростковом и даже в детском возрасте, перекликалась с эстетическими высказываниями философских или художественных школ, для которых гора имела высокий символический смысл. Если любовь к горам, несомненно, находит своё начало в его юности, то встреча с ницшеанством поначалу, скорее всего, через призму символизма, придаст этой страсти теоретическое содержание. Неизвестно, читал ли молодой Илья произведения Ницше, весьма популярного среди русской молодёжи начала XX века благодаря переводам Ю.М. Антоновского. Однако такое предположение вполне вероятно. У Ницше, особенно в его самом известном произведении того времени «Так говорил Заратустра», гора – это больше, чем пространство, «…где негодяй и святой становятся более или менее похожими существами», это сама свобода, равенство и братство, а опьянение от восхождения приближает человека к космосу, заставляя его противостоять в одиночестве, лицом к лицу, пылающему солнцу или ледяным просторам Млечного Пути. Не зря поэт Колау Чернявский, которому Зданевич послал копию машинописи своего романа «Восхищение», упоминает дух Заратустры в письме, когда комментирует роман23. Французский философ Гастон Башляр пишет, что «Ницше терпеливо муштровал свою волю к власти долгими походами в горы, жизнью на вершинах, открытых семи ветрам. На вершинах же он возлюбил “суровое божество дикой скалы”. Мысль на ветру, саму ходьбу он превратил в битву. Лучше сказать, ходьба и есть его битва. Именно она придает Заратустре энергичную ритмичность. Говорит Заратустра, не сидя на месте, и не уподобляется перипатетикам, которые разговаривали, прогуливаясь. Учение своё он возвещает, энергично шагая. Он бросает его четырём небесным ветрам»24.
Экспедиция Витторио Селлы на Кавказ. Ок. 1890.
Фото В. Селлы
То, что Башляр пишет про рождение философии у Ницше, можно повторить и применительно к рождению поэзии у Ильязда. Анали зируя произведения Зданевича гимназического периода, Гали на Мару шина раскрыла весь «космизм» ранних стихотворений Ильи и показала, как символисты первого поколения Брюсов, Бальмонт, Сологуб, модные в его молодые годы, были вдохновителями того мистического отношения к природе, которое присутствует во всех его ранних стихах, и в частности, в солнечном мифе и в постоянно упоминаемом культе Солнца25. В исследовании говорится о его «страстном желании слиться со всей вселенной», восходящем к Бальмонту, а через него – к Ницше… Отметим, что именно горные пейзажи – скалы, поднимающиеся навстречу солнцу, горные потоки, ущелья, а также морские пространства, обнаруживаемые с вершин гор, – часто служат фоном для этих стихотворений, сочинённых, если верить довольно таинственным подписям, которыми они заканчиваются, среди самой природы. А неизданный Зданевичем сборник стихов 1906–1913 годов «Икар», полностью посвящённый гордому восхождению человека на Солнце, открывается стихотворением «Умирающий сокол», где мы находим скалы, ущелья и бездны.
Восхождение на горы – это возвышение из мира людей в мир богов, из мира смертных в вечность. Заглавие этого рукописного сборника дано в честь человека, который хотел оставить свое земное состояние и соперничал с Солнцем. Впоследствии, в 1914–1915 годах, реминисценция Икара встретится и в близком к мотиву альпиниста мотиве авиатора. Так происходит в стихотворении «гарОланд» и в стихах о Жюле Ведрине. Но этот вариант поэтики восходящего движения – механистический, технологический, новейший, находящийся более всего во вкусе итальянского футуризма, – останется в творчестве Зданевича изолированным.
Взбираться на горы, приближаться к солнцу, как бы спасаясь от земного притяжения, – это также стремление быть предвестником, быть первым, кто достигнет вершин. Свойственная футуризму идея первенства прекрасно сочетается с понятием горы как места, где торжествует сверхчеловек, взошедший на вершину и оттуда указующий путь. У футуристов образ восхождения, противостоящий нисходящему движению декадентства-декаданса и являющийся метафорой освободительного бунта, гораздо более убедителен, чем довольно оторванная от жизни идея космизма у символистов. Образ восхождения на горы постоянно присутствует как метафора жизни нового человека в манифестах итальянских футуристов, которые Зданевич пропагандирует между 1912 и 1914 годами, то есть в период, непосредственно следующий за его стихами, вдохновлёнными символистами. А в апреле 1914 года он читает доклад «Раскраска лица», дав ему подзаголовок «Разговор о Гауризанкаре». В этом докладе, имея целью объяснить практику росписи лица и представить Гончарову, Ларионова и самого себя как самых важных и единственных настоящих новаторов, он использует тему восхождения на горы как метафору борьбы за превосходство в русском футуризме, бушевавшей между ними и соперничающей с ними группой «Гилея». Название горы Гауризанкар, которую тогда часто путали с крышей мира Эверестом, уже использовалось главой итальянского футуризма Маринетти26. Но сам по себе текст выступления Зданевича значителен необычным поэтическим качеством, намного превосходящим простой программный текст футуристической группы, всеми подробностями, показывающими в этом повествовании настоящее, личное, даже, можно сказать, интимное знание гор.
Характерно, что слова «девственные вершины» повторяются в обеих историях о восхождениях – в рассказе о попытках подъёма на Тбилисис-цвери и в главе о Качкаре. Эти восхождения неотъемлемо связаны с тематикой чистоты, в других местах ассоциирующейся с мотивом снега (например, в «Восхищении»). Поэт-первооткрыватель не повреждает гору, на которую он взошёл, он показывает её впервые людям и тем самым рождает её, даёт ей новое начало. Поэту при родах помогают слова. У Кручёных в «Декларации слова как такового» есть такие фразы: «Слова умирают, мир вечно юн. Художник увидел мир по-новому и, как Адам, даёт всему свои имена. Лилия прекрасна, но безобразно слово “лилия”, захватанное и “изнасилованное”. Поэтому я называю лилию “еуы” – первоначальная чистота восстановлена».
Экспедиция Морица фон Деши на Кавказ. На леднике Адыр-Су. 1887. Фото М. фон Деши
Дать имя – это что-то вроде совершить первое восхождение. В каждом из этих «Восхождений» автор-альпинист именует вершину – или новый вид бабочек. Они – ключи поэтического мира Зданевича.
Режис Гейро
Вид с горы Качкар на Пархальские горы под первым снегом. 1917. Фото И. Зданевича
Первый лист XII главы задуманной Ильёй Зданевичем книги «Западный Гюрджистан». Авторская рукопись
Проводник и сборы
Мехмет Констан-оглы – знаток окрестностей Пархали1, хорошо говорит по-русски27, проработав ряд лет хлебопёком на станции Кавказской28 на Северном Кавказе2. Лет под шестьдесят, роста ниже среднего, не выше ста семидесяти, крепкий старик, коренастый, широкоплечий, слегка кривоногий, брюнет, широкое лицо скуластое, борода лопатой с проседью, и из-под густых бровей упрямые карие глаза; жилистый, замотает, алчный и неповоротливый, когда дело идёт о помощи другому, – таков проводник в горы, доставленный мне мухтаром29 вечером 8 октября. Но я выучился в горах обращаться с этой породой, весьма выносливой, и условие тут же заключено – завтра спозаранку Мехмет должен явиться к нам, захватив немного провизии, за услуги на плоскости он будет получать р. 15 в сутки, за работу в горах по р. 30 (ставка высокая при курсе рубля тех дней). Распрощавшись и пожелав доброго сна сидевшему за чаем во дворе многочисленному обществу, я отправился уложить вещи, сопровождаемый несколькими любопытными, наблюдавшими, как я в каморке увязывал рюкзаки, а потом на балкон отдохнуть, размышляя всего более о погоде: славные дни, сопровождавшие нас от Дорт-Килиса3, будто кончились – сегодня t. mm. 7,9° (накануне 9,1°), облачность 5, барашки, бегущие на 0, то очищавшие небо в течение дня, то набегавшие вновь. Ветер слабый. Накануне после 3 небо было задёрнуто и накрапывал дождь; к вечеру распогодилось. Сейчас юго-западный, слабый (2) ветерок и немного облаков. Чему быть завтра?
Отхта-эклесиа. Общий вид с севера базилики и семинарии. 1917.
Фото И. Зданевича
Мне предстояло выполнить предпоследнюю из намеченных задач: пройти к верховьям ущелья Эрмен-Хевека, куда не проникал ещё ни один путешественник, и взойти на Качкар; девственный, как полагал я тогда, высшую вершину Понтийского хребта. Оттуда думал я обнять глазом как страну, только пройденную мной, так и окрестности массива, возвышенную область альп4, разобравшись в нерешённых вопросах орографии этих мест, и подвести географические итоги моей арены. Попутно в мои расчёты входило разобраться в номенклатуре центрального узла Понтийского хребта, подвинуть вперёд вопрос о его оледенении и собрать сведения о хемшинах5 и христианских и грузинских переживаниях в Эрмен-Хевеке30.
Отхта-эклесиа. Южный фасад базилики. 2000-е
От Пархала до Микелиса
Всю ночь на виноградниках свистели опять пархальцы и жгли костры, пугая медведя. Утро застало меня за чаем, не потому, чтобы я полагал, что Мехмет действительно явится в назначенное время: разумеется, ему приличествовало внушительно опоздать, хотя и предстояло сделать километров 28, прежде чем добраться до Хевека6: я поднялся по привычке путешественника. К восьми часам можно было сказать, что небо наполовину затянуто кучевыми, местами густыми и переходящими в серый цвет <облаками>. Направление ОNО31. Ветра в ущелье нет, t. mm. 7,7, почти как вчера. Готовый бороться с небом, предвидя трудности и осложнения из-за надвигающегося снеговья, я брожу по двору церкви, то разбираясь в картах, то оглядывая здание и припоминая ход работы. К девяти все на ногах, но Мехмета нет: он переходит положенную его крови и культуре меру. «Сабах хеирам32» мухтару, прошу послать за вашим ставленником. Бедуин является, наконец, известить меня, что вскоре он будет к моим услугам: до сих пор он был занят приготовлением горных кожаных лаптей, а живёт он от мечети совсем близко. Вскоре Мехмет возвращается с мешком, уже в лаптях, он готов. Не задерживаясь, я вручаю ему рюкзак33 с верёвкой, куда укладываю его узел и ледоруб, угощаю чаем, и в 9.15, наконец, мы можем пожать руки Д.И. Шеварднадзе7 и пархальским знакомым и приступить к решению на очереди стоящих задач.
Быстро пройдя знакомую нам дорогу по Пархалу, не доходя Гочвата, спускаемся мы вниз к Пархал-суи и достигаем её устья, небольшой поросшей травой и охваченной амфитеатром фруктовых деревьев поляны Мачхетляр. Перейдя по брёвнам Пархал-суи, вступаем в ущелье Хевек-суи и движемся дорогой, такой же качеством и местами несколько хуже той, что ведёт в Пархал из Балхи-бар. Так же глыбы серого крупнозернистого гранита, породы, пронизывающей Понтийский хребет, поминутно перегораживают тропу. Сперва ущелье узко. Обрывистые стены редко внизу, чаще к верху утыканные елями, взбегают вверх бесформенными расколотыми водостоками-полками34. Хевек-суи местами образует узкие заводи, и Мехмет нарушает молчание, замечая, что форель изобилует в этих заводях. Местами берег уширяется, и полуостров занят кишлаком либо группой дерев и глыбами – удобными сиденьями для прохожих. На таком полуострове встречаем мы группу мужчин с двумя вьюками из Земвана, шествующую по делам в Артвин. Обмен приветствиями и пятиминутная беседа. Мехмет по правилу засыпан вопросами. Мальчик и двое мужчин говорят по-русски – это тоже бывшие хлебопёки в России. По-грузински не знает никто.
Крепость Агджа-кала над Тортумским ущельем. 1917. Фото И. Зданевича
Ишхани. Западный фасад главного храма. 1917. Фото из книги Э. Такаишвили
Потом ущелье несколько расширяется, положе становится левый берег, которым мы идём, и шире низменная его часть, покрытая муравой. Справа глаз видит не только скалы, но и верхнее лесистое плато правобережного хребта, отделяющего тут бассейн Хевек-суи от бассейна Згапор-суи. Окраина плато, господствующего над Пархалом, от последнего к югу, покрыта несколькими строениями – это Долоис, мегле35 Пархала. Выше к SW36 лежат и видны их проступающие сквозь зелень кровли. Позже Корпет и Солован и Бичвнар, но это уже мегле Залована. Час спустя как покинули мы двор мечети, достигли левого притока Хевек-суи речки Келенсхев и берущей начало на склонах Алты-Пармака поляны у устья – урочища Куартата, где и расположились для передышки. Теперь смысл имени уже забыт, но Мехмет зовёт реку Келенсхев, не прибавляя суи. Шум прыгающей воды и огромные валуны. Старый мост снесло, и предстоит перебираться по свеже-накиданным брёвнам. На SW в разрыве ущелья Хевек-суи высится семья стальных и злых пиков, прикрытых лохмотьями снега, обросших космами недобрых туч. Судя по направлению, это хребет Бавут-даг, тянущийся от Качкара к Гютермез-даги, разделяя верховья Хевек-суи от левых притоков Чороха. Вокруг нас пейзаж – поляна, вода, крытые елью склоны в свету, но какой скрежещущей выглядит эта дальняя декорация, на которой завтра нам предстоит разыграть ответственное наше восхождение, нашу, думал я, премьеру. Свежий снег, шедший окрест тех мест, где я был уже трижды в этом году, с числа, когда я был в Зыхике8, когда я был в Ишхане9, когда я был в Дорт-Килисе, там выпадал ещё не раз и само уверенно одел высокие склоны, грозя запутать все следы. Но охлаждающие мысли, пробегающие между прочим стремительно в голове, ничуть не задевают моего альпинистского оптимизма: несмотря на шесть недель настойчивой работы при небезупречном питании и долгие пешие переходы, я в форме и в себе уверен, и потому, оторвавшись от созерцания далёкой декорации волочащихся по небу облаков, я обращаюсь к Мехмету с расспросами. По его словам, в ущелье, кроме села Келенсхева и Боривана, есть ещё мегле Колотет, ниже Келенсхева, в 15 домов. Грузинский язык в ущелье Келенсхева уже не существует, в дни же молодости стариков некоторые женщины, «бабушки», помнили этот исчезнувший язык. Прекрасные пастбища, лежащие и верховьях речки, переживают пору упадка, как и всюду, впрочем, яйла37 Кеш-оглы заброшена, её больше нет. Сам Кеш-оглы, богатый и знатный пархалец, покинул родину и эмигрировал из-за военных и политических невзгод в Константинополь – также нередкий пример. Пока мы беседуем, через Келенсхев навстречу нам перебирается старик из Земвана, как он себя назвал. Я встаю и спрашиваю о зловещей горной декорации – не Качкар ли это. Но путник держится лазской10 ориентации, поэтому Качкар указывает в верховьях Келенсхева, по соседству к SW от Алты-Пармака. Я говорю слово Вершембек, на что старик одобрительно качает головой, несколько раз повторяя «Вершембек» и указывая в сторону горного пейзажа. Это был единственный случай, когда по сю сторону хребта я встретил знакомство с названием Вершембек. Больше ничем земванский старик полезен мне быть не мог. Имени своего не сообщил.
Ишхани. Вид в северную половину алтаря главного храма. 1917. Фото из книги Э. Такаишвили
Ишхани. Аксонометрический разрез восточной и подкупольной части храма.
По обмеру А.Н. Кальгина исполнил Н.П. Северов.
Чертёж из книги Э. Такаишвили
Я стою и садиться снова незачем. Мехмет подымается. Мы переходим речку. Здесь старая граница Кискима и Диваны – теперь мы вступаем в пределы Кискима, идя по такой же тропе, как и шли раньше. Впрочем, дорога тут хуже. Ущелье мало меняется в характере, то сужаясь, то показывая вновь верховья правобережного плато. Местами на обоих берегах осыпи. Первая сосна, совершенно одинокая; так одиночками внизу сосновые деревья встречаются почти до Хевека, но плато вскоре начинает показывать сосновый лес. В 11.50, всё следуя правым берегом, мы достигли Земвана.
Село, уходящее вверх по ущелью Земван-дараси, из таких же, как повсюду, деревянных гюрджийских11 построек. Внизу деревянная же мечеть, небольшая, недавно выстроенная. Про грузинский язык этого сохранившего такое грузинское название села нельзя сказать и того, что про Пархал и Келенсхев. Пересекая поляну под мечетью, мы догоняем стадо телят и идём вместе. Но вот наши пути разделяются. Против устья Земван-суи стадо вброд перебирается через Хевек-суи, а мы должны по мосту перебраться на правый берег и потом по тропе, пропадающей в сомнительных осыпях, карабкаться по левому38 берегу, пока не удастся спуститься ниже к берегу, где мы обгоняем стадо и вновь идём по тропе. Теперь нам открыт левый берег ущелья, после Земвана ставшего более пологим и менее угрюмым. Напротив Сергат (мегле Буцакета), над ним на плато – Вехнар (мегле Земвана). Вскоре мы проходим через Буцакет, разбросанный постройками по ущелью. Два старика и ни души больше. Навстречу из Мике-лиса двое мужчин, один несёт крупную редьку. Редькой засеяны и огороды Буцакета, и Мехмет занимается усиленными поисками вкусных кореньев. По мосту перебираемся вновь на левый берег. Дорога снова скалистая. Отличный родник. В разрывах поворотов встают вновь декорации пиков, уже недалёких, но таких же недовольных. Это Гютермез-даги и его соседи. Но погода портится. Было ушедшие облака вновь набежали, теперь шинные, серые. В 1 ч за Буцакетом t. 15,9, облачность 6, подымается ветер по ОNО, куда идут и облака. Мехмет тоже разглядывает небо. Больше часа мы идём ещё по ущелью, пока в 2.20 ущелье не раздаётся вновь. Перед нами поросший лесом склон и влево ущелье речки, замкнутое высотами Гютермеза. Под лесом, спускаясь вниз, тянутся рядами несколько десятков деревянных строений, спускающихся к реке. У реки зелёные заплаты проса, родник и кладбище с памятниками, частью каменными, частью с парой обмотанных цветными тряпками человеческих чучел на каждой могиле. Мост на правый берег. Родник. Привал. Это Микелис.
Жители горной деревни. 1890-е. Фото В. Селлы
От Микелиса до Хевека
Мехмет отправляется в село за свежим хлебом и вскоре возвращается в обществе мухтара, ограничившегося приветствиями и отправившегося дальше по делам. Из мешка Мехмет извлекает свои запасы: несколько кусков варёного мяса, яблоки и сушёную туту39. Последнюю я предпочитаю в данное время всем своим консервам и принимаюсь усердно за неё, угостив взамен проводника объёмистыми тартинками из принесённого им хлеба, начинённого маслом и сыром. Просидев с полчаса, мы отправляемся дальше. Немного по правому берегу Хевек-суи, вскоре опять по левому. Дорога значительно лучше – вьючное сообщение Хевека с Мике-лисом возможно без помех и пригодно не только для ослов, как дорога, по которой мы шли сегодня. Теперь ущелье идёт уже не на SW, как от Пархала, а на W, и характер его меняется. Лесу значительно меньше. Где он есть – редкий и тянется невысоко, а дальше вновь обнажения. Кругом осыпи и сели. Там, где я подымаю шлак, Мехмет указывает место, где обвалом недавно задавило человека. Две V. antiopa L.12, кокетничая жёлтыми каймами, пролетают одна вскоре за другой. Ещё встретил G. rhamni L.13 – все бабочки, каких я видел за день. У одного из водостоков, поросших лесом, группа хевекцев; отсюда начинается рубка на зиму уже редкого леса: берёза и сосна. Рубят только сосну. Скаченные сверху брёвна загромоздили берега реки. Среди хевекцев несколько лазов, явившихся в Хевек по делам из-за хребта. Порубки леса попадаются всё чаще. Догоняем и везущих лес. Это больше женщины Хевека. Низкорослые, некрасивые, с широкими плоскими и прямыми спинами. Головы у них повязаны платками, лица открыты, при встрече отворачиваются, не всегда останавливаются. Одеты в заплатанные рабочие платья. Несут они огромные вязанки дров, сильно согнувшись, медленно передвигая ноги, пробуя шаги, чтобы не потерять равновесия. С ними идут мальчики и девочки, также чрезмерно нагруженные. Мужчин в пути мало, навьюченных нет. Изредка идёт рядом с лошадью, везущей дрова, франтовато наряженный гюрджи, иногда в феске, чаще в башлыке, или сидит верхом, перебросив через спину мула или лошади мешки с небольшой долей дров. Внезапно40 на фоне горного пейзажа в глуши понтийских отрогов я столкнулся с одной из сцен, которые в путешественнике, привязанном как будто к Востоку, свыкшемся с ним, полном проблем и композиций, чуждых Европе, готовом ассимилироваться и уже приобрётшем навыки стран дальних от его родины, вдруг будят вражду, и неожиданное озлобление подступает, и сквозь мираж отречения от аритмичной культуры Запада проступает громкое сердце европейца. Трёхсот лет не стукнуло с поры, когда Ислам-победоносец проник и в эти трущобы, вчера всего замолкла тут грузинская речь, оставив кое-какие крохи, и ещё не замолкла по соседству в ущелье Кобака и к востоку, и уже жизнь отказалась от одного из важнейших культурных отличий обитателей водоёмов Риона и средней Куры: от положения там женщины. У больших дорог, в Ишхане, допустим, женщина сохранила все черты декоративности, присущей грузинке плоскостей14. В горах нет и не было места сентиментальности низовий. Чадра не закрывала здесь её лица, неизнеженного, строгости Ислама не воплотились, но мужчина в тяжёлых условиях жизни сделал из неё вьючное животное, притупил её дух, хотя Амазонки жили неподалёку от наших мест, оставив себе величественное право <нрзб.> и траты на себя самих заработанных денег, как говорил Абдулла. Развитие отхожих промыслов углубило это положение дел. Мехмет на мои замечания отвечал сухо, очевидно, тема была не совсем приятна ему: русский город сумел развратить хлебопёка, хотя бы внешне. Но будь на его месте Абдулла или мухтар Тэва или почтенный Маулюд-эфенди41 из Лёка – они смогли бы с достоинством отстоять новые порядки.
Тимоти Хауз. Бабочка Vanessa antiopa. 1838. Гуашь, бумага
Маулюд-эфенди. Лёк, 1917.
Фото И. Зданевича
Так, обгоняя навьюченных женщин и обгоняемые самодовольными мужчинами верхом, мы идём по ущелью, принимающему постепенно альпийский характер, минуя правые притоки Хевек-суи, сбегающие со склонов Бавут-дага. Но пейзажа никакого: справа наш берег, осыпи, левый берег несколько круче и покрыт поредевшей сильно сосной. Прошли речку Циндзик-суи. Вот Урвелет. Левый берег его – уже зелёный откос пастбища, кое-где пасётся скот – нигде мы ещё не наблюдали такого роскошества. Выше лес густ. Сразу в разрыве видна котловина, широкая довольно, в кольце зелёных пастбищ. Ещё несколько поворотов, и перед нами склон в домах на правом берегу, под лесом, и альпийский пейзаж высокогорного селения, замкнутый оснеженными зубьями торчащих вершин. Мы в котловине Эрмен-Хевека, первые дома Шаразе – восточное мегле Хевека. Тянет предзакатным воздухом с гор, и лёгкие надуваются, как мехи старающегося слесаря. И вот кровь бежит через сердце тем особенным темпом, который хорошо знаком альпинистам, начинающим борьбу за вершины. Я смотрю на злые пики области Качкара и чувствую прилив новых сил. Всё путешествие кажется подготовительными ступенями. Но Качкар не виден и отсюда – он продолжает оставаться ожидаемым, но не приходящим незнакомцем. Уже 6 часов.