Интимная история человечества

Русское слово «работа» – однокоренное со словом «раб». Праздное общество мечтает жить как хозяин, когда всю работу выполняют роботы, механические рабы. Жало в хвосте истории рабства прячется в том, что, получив свободу, люди часто становятся роботами, по крайней мере в какой-то части своей жизни. Люди с большой неохотой отказываются от каких бы то ни было форм рабского поведения. «Верх несчастья – зависеть от чьей-либо воли», – сказал Публий Сир, сирийский раб, ставший популярным артистом и мимом в Древнем Риме. Однако фантазии о романтической любви, к примеру, основаны на зависимости. Освобожденный раб часто предпочитал оставаться зависимым, продолжая выполнять ту же работу. Отпечаток рабства стирался лишь через несколько поколений. В Китае и Африке освобожденный раб часто становился кем-то вроде бедного родственника, в Европе – был вынужден жить на пособие. Жить без покровительства кого-то более могущественного, чем он сам, казалось слишком пугающей авантюрой.

Самым примечательным качеством в рабах – по крайней мере, в тех, кто не напивался постоянно, чтобы забыться, – было достоинство. Многим из них удавалось отстаивать свою самостоятельность даже тогда, когда их принуждали к черной работе, они делали вид, что принимают свои унижения, играли роль, чтобы хозяин питал иллюзию, будто он главный, а они знали, что он зависит от них. «Притворись дураком, чтобы оказаться мудрецом» – любимая пословица ямайского раба. Иногда рабовладелец действительно осознавал, что его не только дурачат, но что и он тоже раб: «Мы пользуемся чужими ногами, когда выходим на улицу, мы пользуемся чужими глазами, чтобы видеть, мы пользуемся чужой памятью, чтобы приветствовать людей, чужой помощью, чтобы выжить; единственное, что мы оставляем для себя, – это наши удовольствия», – писал Плиний Старший в 77 году н. э. Этот римский рабовладелец, автор огромного труда «Естественная история», умер из-за того, что оказался слишком близко к Везувию, желая увидеть его извержение. Он знал, что он паразит, потому что наблюдение за природой – хороший способ научиться распознавать паразитов.

Решением проблемы рабства была не его отмена – по крайней мере, это было неполное решение, потому что изобретались новые формы рабства под другими названиями. Фабричные рабочие безропотно трудились среди ядовитых паров от рассвета до заката и видели дневной свет только по воскресеньям. Скорее всего, они вели еще худшую жизнь, чем многие древние рабы. И сегодня все те, кто предпочитает делать то, что говорят, а не думать самостоятельно и брать на себя ответственность (согласно опросу, именно так предпочитает жить треть британцев), – это духовные наследники добровольных рабов. Важно помнить, что быть свободным – тяжелое испытание; и в трудные времена любовь к свободе всегда ослабевала, как бы ее ни восхваляли на словах.

Вывод, который я делаю из истории рабства, заключается в том, что свобода – это не просто вопрос прав, которые должны быть закреплены законодательно. Право на самовыражение по-прежнему вынуждает вас действовать: решить, что вы хотите сказать, найти слушателей и постараться, чтобы ваши слова звучали красиво; эти навыки необходимо приобрести. А закон разрешает вам играть на гитаре, если вы в состоянии ее достать. Таким образом, декларации прав человека обеспечивают лишь часть ингредиентов, из которых состоит свобода.

Столь же важны встречи с людьми или местами, дающими вдохновение и мужество сбежать от скучной рутины. Всякий раз, когда происходит встреча, не дающая результатов, упускается очередная возможность – как тогда, когда никому из работодателей Жюльетты даже не пришло в голову помочь ей сделать карьеру, о которой она мечтала. Чаще всего при встрече гордость или осторожность по-прежнему мешают нам говорить о своих самых глубоких переживаниях. Шум мира состоит из молчания каждого в нем.

Вместо того, чтобы начать с экскурса в древнегреческую философию, как это обычно делают всякий раз при упоминании свободы, я предпочитаю использовать один-единственный пример человека, подобравшего правильное сочетание людей и условий, хотя на это у него ушло полжизни. Доменикос Теотокопулос по прозвищу Эль Греко (1541–1614), несомненно, остался бы рядовым малоизвестным художником, пишущим традиционные иконы и скованным по рукам и ногам формальностями и обычаями, если бы он не установил связи с другими людьми и не научился находить человечность в тех, в ком, казалось бы, ее нет.

Впитав все, что мог, из разнообразных традиций своего родного Крита – управляемого венецианцами, разделенного православным и католическим христианством, увязшего в прошлом из-за беженцев, увековечивавших умирающее искусство Византии, – он привнес в свое творчество новые измерения, путешествуя за границу. В Италии он познакомился с второстепенным хорватским художником по имени Хулио Гловио, известным как Македонец, и благодаря этому знакомству стал учеником Тициана. И опять он легко мог бы ограничить себя узкими рамками мелкого псевдоитальянского портретиста, выполняющего то, что от него требовалось; но он стремился к большему. В возрасте тридцати пяти лет он поселился в Толедо. Когда его спросили почему, он ответил: «Я не обязан отвечать на этот вопрос». Было опасно говорить во всеуслышание, что здесь он чувствует себя свободным, что здесь нет преследовавших его соперников, что его стремление писать, как он выразился, «честнее и порядочнее» Микеланджело можно осуществить только в приграничном городе.

В Толедо царило оживление, там знали, что означают и терпимость, и гонения. Когда-то здесь бок о бок жили христиане, мусульмане и иудеи. Один из королей с гордостью называл себя императором трех религий, а эпитафия на надгробии другого была выгравирована на трех языках: кастильском, арабском и иврите. И тем не менее Эль Греко стал свидетелем того, как более тысячи предполагаемых еретиков предстали перед местной инквизицией. Здесь, живя в старом еврейском квартале, одновременно уединенном и светском, проникнутом духовным пылом Контрреформации и полном друзей-философов, он стремился примирить непримиримое, изобразить переплетение божественного и человеческого начал и, набравшись смелости, нанести краски прямо на холст, без предварительной прорисовки, как будто характер слишком подвижен, чтобы заключать его в жесткие границы. Он рассматривал живопись как стремление к знаниям и пониманию личности.

Испанцам потребовалось много времени, чтобы признать его своим: в каталоге музея Прадо 1910 года он все еще числился представителем «итальянской школы». Люди долго не могут распознать свою вторую половинку, если у них слишком туманное представление о самих себе. Испанцы долго не могли осознать, что их вклад в историю примирения противоположностей важнее, чем их вклад в историю гордыни, как не могли оценить высказывание Алонсо де Кастрильо в 1512 году о том, что в конце концов люди «устают от повиновения» (так же, как они могут в конечном счете устать от свободы, если не знают, что с ней делать).

Сегодня любой может увидеть что-то свое в картинах Эль Греко, у которого был один костюм на смену, две рубашки и любимая библиотека с книгами обо всем на свете. Благодаря ему каждый может в какой-то мере почувствовать себя жителем Толедо. Он пример человека, помогающего людям находить то, что их объединяет. На том, как образуются или обнаруживаются связи между внешне не связанными друг с другом индивидуумами даже на протяжении столетий, я остановлюсь подробнее; но прежде я расскажу еще немного о моем методе и цели.

То, что мы думаем об окружающих и что видим в зеркале, когда смотрим на себя, зависит от наших знаний о мире, верований, воспоминаний, привязаны ли мы к прошлому, настоящему или будущему. Ничто так не влияет на нашу способность справляться с жизненными трудностями, как контекст, в котором мы их рассматриваем. Чем больше у нас выбор контекстов, тем меньше трудности кажутся нам неизбежными и непреодолимыми. Тот факт, что мир стал более, чем когда-либо, наполнен различными сложностями, может поначалу наводить на мысль, что найти выход стало труднее. Но на самом деле чем больше сложностей, тем больше брешей, через которые можно пролезть. Я ищу бреши, которые люди не заметили, подсказки, которые они упустили.

Я начинаю с настоящего и работаю в обратном направлении, точно так же, как начинаю с личного и двигаюсь к универсальному. Всякий раз, когда в своих исследованиях я сталкиваюсь с непонятной ситуацией, касающейся стремлений современных людей, я ищу объяснение, помещая их в контекст всего человеческого опыта, накопленного веками. И задаюсь вопросом, как они могли бы повести себя, если бы вместо того, чтобы полагаться только на собственные воспоминания, использовали бы воспоминания всего человечества.

Всемирные воспоминания обычно хранятся таким образом, что пользоваться ими непросто. Каждая цивилизация, каждая религия, нация, семья, сфера деятельности, пол и класс обладают своей историей. До сих пор люди интересовались в основном собственными корнями и поэтому никогда не претендовали на все наследие, с которым родились, наследие накопленного опыта всех людей. Каждое поколение ищет только то, чего, по его мнению, ему не хватает, и распознает только то, что уже знает. Я хочу начать с обобщения этого наследия, но не просматривая в хронологическом порядке дела умерших, а так, чтобы люди могли использовать те области наследия, которые касаются того, что их больше всего волнует.

Когда в прошлом люди не знали, чего хотят, когда теряли ориентир и казалось, что все разваливается на части, обычно они находили облегчение в смене фокуса зрения, переключении внимания. То, что прежде казалось крайне важным, вдруг становилось пустяком. Политические идеалы внезапно рушатся и вытесняются личными заботами, материализм приходит на смену идеализму, и время от времени люди вновь начинают тянуться к религии. Я хочу показать, как сегодня меняются приоритеты и какие очки нужны, чтобы за ними наблюдать. На протяжении истории люди неоднократно меняли очки, сквозь которые смотрели на мир и на самих себя.

В 1662 году началось серьезное смещение фокуса, отмеченное учреждением Лондонского королевского общества. Его основатели заявили, что оно необходимо, поскольку люди не знают, что и как искать. Эти ученые и их преемники открыли для исследования огромные территории, сделав мир совсем другим. Однако научное открытие – прерогатива специалиста. Большинство может лишь с трепетом наблюдать, и это никак не помогает им определять, как вести свою повседневную жизнь.

В XIX веке переключение внимания стало происходить чаще и, следовательно, сильнее сбивать с толку. Алексис де Токвиль[4] совершил путешествие в США в 1831 году из убеждения, что Америка может дать шанс заглянуть в будущее и что там можно открыть для себя удивительные вещи, возможные благодаря свободе. Реформирование политических институтов, чтобы сделать их более демократичными, стало целью почти всех, кто стремился к счастью; но Токвиль по возвращении предупредил о грядущей тирании большинства, и до сих пор нет такого места, где меньшинства были бы полностью удовлетворены. В том же году в результате путешествия Дарвина в царство животных, которое, как до тех пор считалось, существует для пользы людей, внимание переключилось на борьбу за жизнь. Ее все чаще считали доминирующей во всех аспектах существования. Но сам Дарвин жаловался, что из-за своих доктрин чувствует себя «человеком, который стал дальтоником», утратил «высшие эстетические вкусы» и что его разум превратился в «своего рода машину для вытачивания общих законов из обширных россыпей фактов», что это привело к «утрате счастья» и «ослаблению эмоциональной стороны характера». Исследование Марксом страданий рабочего класса и его призыв к революции разорвали мир на части на сто лет, хотя вскоре стало очевидно, что революции не в состоянии дать людям обещанное, какими бы справедливыми ни были лозунги. Затем, на исходе века, Фрейд предпринял путешествие в бессознательное венских невротиков, и это изменило то, как люди представляли свой внутренний мир, о чем тревожились и кого винили. Но надежда на то, что они простят, когда поймут, не оправдалась.

Все эти мыслители ставили в центр своих концепций идею конфликта. Эта идея продолжает преследовать мир. Даже те, кто хочет избавиться от конфликтов, используют их же для борьбы с ними.

Однако своеобразие нашего времени в том, что внимание переключается с конфликта на информацию. Сегодня наше стремление – предотвращать бедствия, болезни и преступления до того, как они произойдут, и относиться к земному шару как к единому целому. Вхождение женщин в общественную сферу усиливает вызов традиции, согласно которой завоевание есть высшая цель существования. Больше внимания уделяется пониманию эмоций других людей, чем созданию и разрушению институтов.

И все же многое из того, что делают люди, несмотря на эти новые устремления, продиктовано старыми способами мышления. И политика, и экономика оказались бессильны перед упрямством укоренившегося менталитета. Менталитет нельзя изменить указом, потому что он основан на воспоминаниях, которые почти невозможно убить. Но можно расширить базу воспоминаний, расширив свой кругозор, и тогда меньше шансов, что человек будет вечно исполнять одни и те же старые мелодии и повторять одни и те же ошибки.

Пятьсот лет назад Европа пережила Возрождение в результате столкновения с четырьмя новыми явлениями, расширения своих горизонтов. Во-первых, она воскресила забытые воспоминания о свободе и красоте, но ограничилась лишь древними греками и римлянами. В этой книге я попытаюсь раскрыть воспоминания всего человечества и использовать их для того, чтобы осветить проблемы настоящего в контексте, не подчиненном идее вечного конфликта. Во-вторых, в эпоху Возрождения с помощью новых технологий сблизились Европа и Америка, но это было скорее географическое открытие континента, чем открытие людьми друг друга как личностей. Между жителями земного шара по-прежнему царят тишина и глухота, хотя существуют технологии, позволяющие им говорить с кем и где угодно. Я изучил, почему люди до сих пор глухи и как можно заставить их слышать. В-третьих, в основе Ренессанса лежало новое представление о важности личности. Но это было хрупкое основание, потому что люди зависели от постоянных аплодисментов и восхищения. Оваций и уважения на всех в мире не хватает. Я искал способы справиться с этим. И наконец, эпоха Возрождения породила новое представление о том, что должна означать религия. Конечной целью всех религий является сближение людей, но до сих пор религии одновременно разъединяли их. История религий не окончена. Я сконцентрировался на том, какие духовные ценности объединяют представителей разных конфессий не только друг с другом, но и с атеистами.

Уже достаточно известно и написано о том, что разделяет людей. Моя цель – исследовать, что у них общего. Я сосредоточился, в частности, на том, как они встречаются. Поиск типов отношений, новых и старых, близких и не очень, был, на мой взгляд, самым важным занятием человечества на протяжении всей истории, хотя он маскировался под разными именами и шел разными путями. Встреча с Богом была высшей целью для всех, для кого душа – божественная искра. Очарованность героем или гуру лежит в основе взросления. В личной жизни все чаще доминирует поиск второй половинки. Родители все больше и больше стремятся быть на одной волне со своими детьми. В культуре в значительной степени принято считать, что художник выражает чувства людей, которых никогда не встречал. Мысли в основном – заигрывание с мыслями других, мертвых или живых. Деньги и власть в конечном счете лишь средство для достижения более личной цели. Я исследую, как человечество запуталось, и предлагаю, как ему обрести новый ориентир.

Заглянув за пределы своего привычного окружения, научившись читать и путешествовать, люди обнаруживают, что у многих незнакомцев схожие эмоции и интересы. Но плодотворные контакты между ними – редкость. Очень немногие из тех, кто мог бы сопереживать друг другу, или вдохновлять друг друга, или объединиться для новых приключений, которые они не могли бы осуществить в одиночку, находят друг друга. Теперь, когда впервые одним из главных приоритетов человечества стала улучшенная коммуникация, нельзя считать жизнь полноценно прожитой, если не была извлечена польза из всех встреч на жизненном пути. Сегодня надежда не угасает прежде всего благодаря тому, что есть перспектива знакомства с новыми людьми.

Действительно, любое научное открытие происходит в результате подобного поиска, благодаря встречам идей, никогда прежде не пересекавшихся. Искусство придавать жизни смысл и красоту работает так же. Оно подразумевает установление связей между, казалось бы, не связанными друг с другом вещами, соединяет людей и места, желания и воспоминания посредством деталей, значение которых остается незамеченным. Поиск идеальной второй половинки – это лишь часть интимной жизни; личности становятся все более многогранными; поэтому я пишу о родственных душах, у которых есть элементы характера или взгляды, способные сочетаться с элементами другого и производить вместе больше, чем каждый из них по отдельности. Точно так же, как изучение материалов привело к изобретению многочисленных новых удобств благодаря тому, что одни и те же молекулы были обнаружены в объектах, на первый взгляд совершенно разных, и ученые выяснили, как эти молекулы можно перестроить, так и кажущиеся несовместимыми люди могут стать восприимчивы друг к другу и соединиться множеством тонких связей. Обнаружение внутренней близости между людьми открывает перспективу примирения и приключений, до сих пор казавшихся невозможными. Но просто ждать взаимного признания недостаточно. Мечта космополитов, что антагонизм исчезнет сам по себе, была слишком проста и не вызывала доверия, потому что они недооценивали, насколько уникальны и уязвимы каждый человек и каждая группа. Я изучил, как устанавливаются отношения разной степени близости, и при этом люди не отказываются от своих взглядов и уникальности.

Может показаться чистым безрассудством даже представить себе новое Возрождение, но надежда всегда восставала из пепла, даже если казалось, что она угасала насовсем, сколько бы времени ни потребовалось для ее пробуждения. Конечно, в новом Возрождении не может быть веры в утопии, ибо они вызвали слишком много катастроф. Чтобы найти новые ориентиры, оно должно избавиться от страха неудачи; если неудачу ожидают и готовятся к ней, она не должна подрывать мужество людей.

Вместо того чтобы втискивать факты в рамки обычных категорий, которые только подтверждали бы, что привычные экономические, политические и социальные факторы сильно влияют на всю деятельность человека, я перегруппировал информацию, найдя новые точки соприкосновения между обычным и экзотическим, прошлым и настоящим, чтобы быть в состоянии ответить на наиболее важные для нынешнего поколения вопросы.

Я рассматриваю только ограниченный круг людей, мест и тем, потому что пытаюсь предложить метод и подход, а не раскладывать все факты по полочкам, и потому что даже нескольких жизней не хватило бы, чтобы исправить свое невежество или собрать всю доступную информацию. Что делать со слишком большим объемом информации – великая загадка нашего времени. Я предлагаю рассматривать факты одновременно сквозь две линзы: в микроскоп, выбирая детали, освещающие жизнь в тех аспектах, что наиболее близко касаются людей, и в телескоп, обозревая масштабные проблемы издали. Надеюсь, я достаточно понятно объяснил, что у людей гораздо больше возможностей, чем они сейчас думают.

Галерея портретов в основе моей книги – это портреты отдельных личностей, а не статистически репрезентативная выборка: они призваны заставить читателя размышлять, а не указывать на поверхностные обобщения. Я предпочитаю писать о женщинах, потому что сам не принадлежу к ним и потому что всегда предпочитал писать о предметах, по отношению к которым я не испытываю соблазна высокомерно полагать, что когда-нибудь смогу полностью понять их; но прежде всего потому, что многие женщины, как мне кажется, смотрят на жизнь свежим взглядом, и их автобиографии в разных формах составляют наиболее оригинальную часть современной литературы. Их столкновение с устаревшим менталитетом – это тупик, затмевающий все остальные тупики. Мысли о том, как это можно решить, и привели меня к замыслу этой книги. Мой вывод состоял в том, что я должен говорить об обоих полах одновременно.

Фрейд писал о человечестве, исходя из бесед с пациентами в основном из одной страны, хотя и задрапировал свою кушетку восточным ковром. В ходе своего исследования я подолгу беседовал с людьми восемнадцати разных национальностей и мог бы начать каждую главу с представителя какой-то новой части мира. Я не хотел, чтобы возникло впечатление, будто какая-то конкретная страна так или иначе более подвержена тревожности или слабости определенного рода. Большинство ныне живущих персонажей этой книги происходят из Франции. Страна богатая (хотя и бедность там присутствует), свободная (при этом там существует много не столь очевидных ограничений), притягательная для туристов в силу своей любви к хорошей жизни, привлекающая каждый год столько же туристов, сколько в ней жителей, но тем не менее живущая не так уж беззаботно и, вероятно, вызывающая в иностранцах не меньше неприязни, чем восхищения. Таким образом, я могу задаться вопросом, что остается делать людям, когда у них уже есть основные удобства и свободы или, по крайней мере, часть из них.

С большинством женщин, о которых пойдет речь ниже, я познакомился во Франции, стране, которая на протяжении всей моей взрослой жизни была для меня лабораторией, постоянным источником вдохновения. Мои книги о Франции были попытками понять искусство жизни в свете фейерверков, которые эта страна запускает в небо, пытаясь осознать себя. Особенно я ценю ее традицию думать о своих проблемах в универсальных терминах и, хотя она эгоцентрична, выходить за рамки эгоцентризма, свойственного всем нациям. Декларация прав человека была принята от имени всего мира. Мне кажется, что любое новое видение будущего должно в большей степени, чем когда-либо прежде, охватывать все человечество, и именно поэтому я выстроил свою книгу таким образом.

Глава 2. Как мужчины и женщины постепенно научились вести интересные беседы

Коньяк (население – 22 тысячи человек) стоит посетить не только потому, что здесь делают знаменитый напиток, развязывающий языки, и не потому, что это родина основателя Евросоюза Жана Монне, благодаря которому война сменилась спорами, и не потому, что здесь есть старинный замок, а потому, что здесь знают цену тишине. Здесь можно наблюдать не только старые традиции беседы, но и ее nouvelle cuisine, новую кухню.

Работа капрала полиции Лидии Розье двадцати семи лет состоит в том, чтобы выслушивать признания. Однако после нашей с ней беседы она, вся красная, вышла из комнаты, сказав, что мои вопросы были очень сложными, что она не привыкла отвечать на вопросы, только задавать их. Ей никогда не приходилось много говорить о себе: «Наша профессия не позволяет нам заниматься самосозерцанием. Нас учат быть осторожными. Можно иметь собственное мнение, но нельзя его высказывать».

Стиль речи любого человека представляет собой смесь отголосков разных эпох: Лидия напоминает благоразумных и скромных чиновников прошлого века, гордившихся тем, что они представляют государство, и заботившихся о том, чтобы не скомпрометировать себя, сказав что-то не то. Ей незачем заниматься пустословием: ничто, кроме концентрации на своих обязанностях и выслуги лет, не может принести ей третий шеврон. Ее личная жизнь на паузе. Неприятные воспоминания вызывают разговоры о фабрике, где она когда-то трудилась в поте лица и где большинство рабочих составляли женщины: личные отношения там были сложны, говорит она, потому что «женщины более скрытны и агрессивны по отношению друг к другу, чем мужчины». Беспокоится ли она о том, что не может свободно высказываться? Нет, потому что она много читает. Она только что дочитала книгу о… секретных спецслужбах. Однако недавно она читала биографию Марии Кюри: «Мне бы хотелось быть ею. У нее был невероятно сильный характер, огромная сила воли».

Лидия верит в силу воли, а не в слова: большинство несчастий – результат слабости воли. Хотя она не проходила причины преступности во время учебы, она не согласна с подходом современной психологии к этому вопросу. «Много людей живут в ужасных условиях, и они не стали преступниками. Никого не заставляют идти по скользкой дорожке, пусть даже для того, чтобы не попасть на нее, нужно проявить характер». Но где взять сильный характер? «Это вопрос устремлений. Нужно быть хозяином своей жизни».

Она любит, когда правонарушители, с которыми она беседует, это понимают. Например: «Парень лет четырнадцати угнал машину. Это было его первое преступление. Он сказал: “Я поступил глупо. Мне нужна помощь. Я сам не справлюсь”. Мы ответили: “Хорошо”. Теперь он хочет в армию и больше не нарушает закон. У него есть мотивация». По телевидению не должны показывать людей с оружием так, будто это нормально. Лидия, конечно, сама носит пистолет, и ей «возможно, придется достать его и застрелить кого-нибудь». Об этом говорят в полиции. Ее тоже могут застрелить. Ее пугает только смерть, но она не говорит и не думает о ней. Если так случится – жаль. Она не забивает себе голову и будущим: «Я живу одним днем».