- -
- 100%
- +
– Ну-ка, поднажми родимые! Раз, два, три! – зычно крикнул Ард, и карета с жалобным скрипом встала на четыре колеса, хлопая сломанной дверцей.
Лошади зафыркали и заплясали, удерживаемые твёрдой рукой Арда. Подошёл Бёртон, вытирая рукавом лоб, и сунул Дарри флягу в руки.
– Ну, капитан, дурья твоя башка, как ты только жив остался?! Если бы лошади не встали, быть бы тебе вороньим кормом вон в той расщелине! И вам, миледи. На, выпей! Ежели моя настойка его не вылечит, миледи, – он поскрёб бороду пятернёй, – то рана, стало быть, неизлечима.
Он заржал, и все засмеялись, даже Дарри, придерживая рукой раненый бок. Радовались тому, что все закончилось благополучно.
Кайя смутилась, но потом принесла холщовую сумку с кистями и, достав из неё несколько пузырьков и мешочков, присела рядом с капитаном.
– Я правда умею лечить… я помогала в госпитале, и Наннэ в Обители меня учила… разному, – произнесла она негромко, так, чтобы слышал только Дарри.
Рана хоть и выглядела на редкость безобразно, в тоже время опасной не была. Но все собрались вокруг и стали наблюдать.
– Чего таращитесь? – Дарри хлебнул из фляги Бёртона и сплюнул на траву. – Боги милосердные, как ты пьёшь эту отраву! Что там случилось? Вы бы поосмотрелись, а не торчали тут, как прыщи на заднице! Простите, миледи. Что-то же напугало лошадей!
– Не знаю. Может, медведь, – ответил Тальд, прикладываясь к фляге вслед за Дарри и пропустив мимо ушей пожелание капитана уйти и заняться полезными делами.
Бёртон посмотрел вверх. Облако ушло, открыв взглядам величественный каменный мост – творение айяаррских шептунов: три полукруглых пролёта напоминали выгнувшего спину зверя, перила украшали каменные кружева, а по краям, воздев морды к небу, стояли массивные статуи волков. Кайя обернулась, вглядываясь в очертания перил, но там никого не было.
Может ей показалось? Может она приняла за чудовище фигуру каменного волка?
– Кто построил здесь этот мост? – спросила она, осторожно стирая кровь.
– Это лаарские земли, – ответил Дарри уклончиво.
– Больно? – она потрогала рёбра в нескольких местах, проверяя, не сломаны ли.
– Нет. Просто ушиб. Мне не в первой, знаю как оно…
Рёбра капитана, не смотря на отвратительную рану, были целы. Кайя хотела рассказать, что видела в облаке, но такое пристальное внимание со стороны мужчин её смутило. Они стояли вокруг, передавая флягу из рук в руки, прихлёбывая и разглядывая, что она делает, и шёпотом обсуждая это, но так, что слышно было каждое слово. И, покраснев до корней волос, она предпочла вообще не поднимать голову. Промыла рану, присыпала порошком из мешочка, что дала ей с собой Наннэ, смазала смолой, чтобы стянуть края и наложила повязку из разорванной рубахи.
Дарри смотрел внимательно, как её ловкие пальцы снуют туда-сюда со знанием дела, на её сосредоточенное выражение лица, закушенную губу и морщинку между бровей, и чувствовал, что боль отступает. Прикосновение её рук успокаивало и было приятным. А после настойки, которую она ему дала, горькой, но пахнувшей розовым маслом, даже слабость прошла. И на вкус она была уж точно лучше мерзкого пойла Бёртона.
Вблизи её глаза казались совсем уж прозрачными, точь-в-точь лесное озеро – утонуть можно, и вот так близко было заметно, что зрачки у неё то круглые, как у людей, то меняются, чуть вытягиваясь, когда она пристально разглядывала что-то. А ещё улыбка. Искренняя, доверчивая, лучистая. Глаз не оторвать…
– Ну вот, до какого-нибудь лекаря доехать сможете, а так ничего страшного нет, до свадьбы заживёт, – произнесла она и снова улыбнулась.
Сказала это, не подумав. Наннэ всегда так говорила раненым и больным мужчинам, но, наверное, капитан смотрел слишком пристально, и потому она смутилась ещё сильнее, отвела взгляд и суетливо стала складывать в сумку свои вещи.
– У вас руки в крови…
– А, это! Ничего, я в ручье помою, – она снова улыбнулась, опять отвела взгляд и, торопливо вскочив, побежала по камням вниз к воде.
Дарри натянул куртку и пошёл следом, придерживая рукой раненый бок.
– Я вас провожу. Не знаю, что спугнуло лошадей, не хотелось бы, чтобы вы повстречались ещё и с медведем.
Она присела на берегу реки, вымыла руки в ледяной воде и плеснула в лицо, чувствуя, как стоящий сзади капитан её разглядывает.
Они все её разглядывали исподтишка, и только Бёртон делал это не смущаясь, видимо, настойка, к которой он то и дело прикладывался, его бодрила и придавала смелости. И у всех у них, кроме Дарри, в глазах был один и тот же вопрос: «Кто она такая?». Поэтому, пока вокруг никого не было, Кайя насмелилась и спросила, обернувшись:
– Капитан? Вы не знаете, зачем отец велел везти меня в Рокну?
Дарри посмотрел на мост, парящий над ущельем, и пожал здоровым плечом:
– Не знаю, миледи. Он не сказал.
– С ним все хорошо? – она хоть и хотела скрыть тревогу, но всё равно голос её выдал.
– С вашим отцом? Вполне, – ответил Дарри успокаивая, – не переживайте, миледи, надеюсь, до зимы мы возьмём перевал, и война закончится. А теперь идёмте, надо успеть засветло выбраться из этого места. Не нравится мне все это.
Она встала, пошла к карете и, когда поравнялась с капитаном, он произнёс негромко:
– И ещё, миледи… – замолчал и добавил, словно извиняясь: – Кайя… я хотел сказать… спасибо.
– За что?
– У вас чудесные руки, – он сделал паузу и произнёс тише, – и за то, что лошадей остановили. Вы спасли нам жизнь.
– Как вы… узнали? – она снова вспыхнула, и смущение сменил испуг.
Дарри приложил палец к губам и добавил шёпотом:
– Я никому не расскажу.
Она не ответила, только, подхватив подол, торопливо направилась вверх по склону.
К закату они добрались в Брох. Но всю дорогу ей казалось, что из каждой расщелины, с каждой скалы или дерева на неё смотрят красные зрачки страшных глаз из тумана.
Глава 4. Пожар
Первым дым почувствовал Дарри.
– Стойте! – крикнул он и поднял руку вверх.
Осадил лошадь, и та заплясала на месте. Солнце клонилось к горизонту, пряталось в пыльно-красное марево, и длинные тени от горных вершин хищными пальцами потянулись в долину. До Броха оставалось не больше кварда, только обогнуть ельник.
Дарри постоял, принюхиваясь.
– Чего там? – подъехал Бёртон, глядя на разъезженную телегами дорогу, прищурился и погладил кудрявую бороду.
– Дым… Чуешь?
– Ну? Дым. Чего всколготи́лся-то? Дым как дым.
– Как вроде кожа горит…
– Скажешь тоже! Кизя́к это горит, – ответил Бёртон со знанием дела. – Это же Брох! Тут одни гурты́ кругом да скот продают погонщики, тут этого добра!
Горело дерево вперемешку с сырым подгнившим сеном и конским навозом. Это Дарри и так почувствовал. И всё-таки… кожа…
Эта война и охота за чудовищем, длившаяся не первый год, казалось, скоро и его самого превратят в зверя, заставляя вздрагивать от каждого шороха, в каждом звуке слышать крадущуюся опасность. Он видел знаки кругом – дохлых ворон, сны про рыбу или чёрных кошек, он чувствовал каждый запах – гниющей листвы, мышей или страха, он слышал, как падает с дерева сухой лист и тля сосёт лозу. И этот дым ему не нравился.
Он тронул лошадь и проехал вперёд.
Ельник кончился. За поворотом дорога уходила вниз, упираясь в развилку с покосившимся витым айяаррским столбом – дра́йгом. Столб старый, замшелый, да такой ни одной буре не под силу свалить – видно, что это люди пытались его корчевать или тащили лошадьми, но выдернуть так и не смогли. В итоге приделали к нему изгородь для загона. Пастухи, перегонявшие осенью стада с горных пастбищ на юг, останавливались здесь для продажи овец и коз местным скорнякам.
От столба в другую сторону и начинались скорняцкие мастерские и лавки, налепившиеся вдоль дороги одна на другую, как репьи на коровий хвост. Лучшие кожи, сапоги и сёдла были именно отсюда. Тут же виднелась кузница и большой постоялый двор, выходивший задами на петлявшую в зарослях краснотала и камышей речушку, а дальше черепичными крышами рыжели предместья Броха. Когда-то здесь были лаарские земли, но сейчас почти все предгорья по эту сторону хребта заселили люди.
Дым жался к земле, стелился над рекой и утекал лентой в низину – горел ближайший к столбу амбар.
Люди с вилами и косами собрались рядом с ним большой толпой, и стояли полукругом, глядя на огонь. Но никто не пытался его тушить.
– Тпрррууу! – зычно закричал Ард, карета остановилась, съехав на луг с дороги в стороне от пожара.
– Что там случилось? – спросила Кайя, выглядывая в окно.
Рука Дарри легла на дверцу:
– Миледи, вам лучше не выходить. Ждите здесь.
Дарри и остальные спешились и пошли к толпе, стоявшей у амбара. Кайя посидела недолго и выбралась наружу – спина и ноги ныли от тряской езды по камням. Хотелось снять туфли и босиком пройтись по ковру из горца и белого клевера или просто посидеть на лугу. Не важно, что там опять стряслось. Как она успела заметить за время этого путешествия, в пути вечно что-то происходит: чья-то лошадь сломала ногу, опрокинулась карета, размыло дорогу или случился камнепад, кто-то рожал, кто-то умирал, и каждый раз Дарри с серьёзным лицом говорил ей: «Вам лучше не выходить, миледи». И в чём-то он, обычно, оказывался прав.
Солнце, сбрызнув позолотой жестяного петушка, венчавшего крышу постоялого двора, поиграло розовым на белых вершинах гор и скрылось. Мимо прошмыгнула кошка в заросли вербейника, беспокойно закудахтали куры, и позвякивая бубенцами, к ручью прошла неторопливая пятнистая корова. Кайя сняла туфли, закрыла глаза, и постояла немного в мягкой траве. От реки потянуло вечерней прохладой, стало зябко. Сорвав колосок мятлика, она тихо обошла карету, чтобы Дарри не увидел, поёжилась и направилась к огню.
Зачем они жгут амбар?
Дотронулась рукой до ивы…
Не ходи туда!
Кайя вздрогнула.
Иногда она их слышала. Деревья. Травы. Веды всегда слышат лес. Так говорила старая Наннэ. Только вот она не веда. Она – человек. Так ей говорила Настоятельница. И Кайя старалась не слушать этот тихий шёпот леса. Скажешь кому, что с тобой говорят деревья – высекут. Или прикажут ночевать в подвале. Лишат ужина. В этом мире нельзя быть ведой.
В толпе ближе к дороге стояли женщины в длинных кожаных фартуках поверх платьев и тёмных платках, почти каждая с ножом или палкой. Смотрели, как огонь с треском пожирает стропила на крыше амбара, как языки пламени лижут почерневшие брёвна, и тихо переговаривались между собой. Лица серые, на глазах слёзы.
Нехорошее предчувствие шевельнулось у Кайи в душе.
Дарри и его отряд ушли к соседней лавке, там же толпились мужчины, в основном скорняки: кто с цепом и косой, кто с вилами. Несли мешки. Ард разворачивал какую-то сеть, Бёртон и Тальд побежали с саблями к реке. Кайя подошла ближе.
– Эй, барышня, вам туда не надо! – один из мужчин схватил её за руку, но она уже шагнула к большому окну лавки, в котором была выставлена на продажу упряжь, и только потом поняла, что лучше бы ей было не видеть того, о чём шептались местные.
– …как чувствовала…
– …да кабы знали! Засов-то выломал, куды против такой силищи!
– …третьего дня только приехал. В Ирхе, говорит, также было, и никто не слышал, а потом мельницу спалили…
– …не только амбар, но и лавку-то теперь сжечь надо бы, как бы не вернулося…
– …в два пальца борозды от когтей…
– …даже на потолке…
Она только увидела Дарри, который бросился к ней и, не удержавшись, ругнулся:
– Миледи! Вашу мать! Сказал же сидеть в карете!
Очнулась она на мокрой от росы траве. Между лопаток упирался острый камень, а сверху нависал капитан, отчаянно размахивая перед её лицом своей шляпой с журавлиными перьями. Веера у неё отродясь не водилось, как и нюхательных солей, да и не думала она, что ей, выросшей в Обители, когда-нибудь это понадобится. Но сейчас перед глазами снова встала картина, которую она увидела поверх сёдел и сапог, стоявших в окне лавки, и забыть её она не сможет до конца своих дней.
Что это был за зверь, который мог сделать такое? Медведь? Волк?
Только сейчас ужас подкатил куда-то к желудку, сжал его, выворачивая наизнанку. Оттолкнув заботливые руки Дарри, Кайя вскочила, бросилась в ближайшие лопухи, и там её стошнило. Какая-то сердобольная женщина помогла, усадила её на деревянную колоду, погладила по голове, как ребёнка, и пока тошнотворный клубок крутился где-то внутри, Кайя слушала обрывки разговора. О страшном Звере. О сотнях разорванных им людей в деревнях вдоль всей границы. О войне, о мести и её отце – генерале Альба, который должен уничтожить проклятых горцев. И о чудовище из Лааре по имени Эйгер.
Тошнота, наконец, отступила.
Надо было уйти, спрятаться куда-нибудь подальше от этого страшного места. Ива ведь предупредила. Не надо было ходить. Но кто же мог подумать, что всё окажется настолько страшно…
Вернулись Бёртон и Тальд, вытирая потные лица и пряча сабли, расстроенные и злые, они тихо переговаривались между собой. Дарри стоял на пороге лавки с хмурым, сосредоточенным лицом, и Кайя решила незаметно прошмыгнуть мимо – не хотелось попадаться на глаза капитану. Она и так нарушила его запрет, да ещё её тошнило при нём, а леди допустимо при мужчинах только падать в обморок, но ничего больше. И поэтому было стыдно.
Вот только край глаза зацепился за знакомый узор за его плечом – лилии и розы. Три алых лепестка и зелёная ветка на бежевом шёлке, испачканном кровью – её незаконченная вышивка, которая выпала из кареты на мосту.
Пяльцы с вышивкой были насажены на гвоздь, вбитый в дверной косяк той самой лавки.
* * *В ночь не поехали, остались в Брохе. На том самом постоялом дворе с жестяным петушком на крыше.
Амбар догорел, только куча чёрной золы все ещё тлела, мерцая в темноте и сочась едким дымом, но не давала уже ни света, ни тепла. Люди разошлись. Дверь в лавку и окна заколотили досками и завесили рядном, решив, что утро покажет, что делать дальше. К утру из Броха должны были приехать храмовники – дурные вести расходятся быстро.
Дарри решил переночевать здесь и выехать пораньше, чтобы не встречаться с рыцарями Храма и их дознавателями. Они убивали едва ли не больше людей, чем Зверь, и сжигали больше деревень, чем уничтожала война. И ведь никогда не знаешь, кого они на этот раз назовут одержимыми. У храмовников все просто – если Зверь пришёл, значит, жители приманили его. И капитан понимал, что рано утром нужно убраться отсюда, иначе с их допросами можно потерять и ещё два дня. Уехал бы и сейчас, но наступила ночь и рисковать не хотелось. Да и карета требовала ремонта.
На постоялом дворе кроме них осталась только какая-то женщина. Остальные гости, что были днём, уехали в Брох искать другой постоялый двор для ночлега. Оно и понятно – кто захочет ночевать в таком месте? Так что хозяйка была рада – пятеро вооружённых мужчин давали надежду, что Зверь не сунется снова, или на то, что они его остановят, если понадобится. Она послала младшего сына распрячь и покормить лошадей, а сама с невесткой бросилась хлопотать у печи, то и дело вытирая краем платка заплаканные глаза. Быстро собрала на стол: жаркое из козлёнка и окорок, лепёшки, сыр, пироги с ревенем и свежий сидр.
– Сейчас ещё грибочков принесу бочковых и похлёбки рыбной, – смахнула передником крошки со стола и ушла.
Кайе отвели лучшую комнату в верхней части дома с кроватью под кисейным балдахином и вытертой медвежьей шкурой на полу. Единственное окно закрыли ставнями и приладили поперёк толстую балку – на всякий случай. Хоть Дарри и сказал, что Зверь не вернётся, но всё равно так было спокойнее. И еду ей принесли сюда же, только есть она всё равно не могла. Отщипнула кусочек пирога, вышла на лестницу и села в темноте прямо на дощатый пол. Ей хотелось знать, о чём будут говорить мужчины внизу, и она стала вслушиваться, наблюдая за капитаном сквозь деревянные балясины.
Про Зверя она слышала и раньше. В Обители по ночам, когда старшие сёстры тушили свечи и уходили, девушки собирались на чьей-нибудь кровати и рассказывали друг другу шёпотом разные истории. Про принцев, за которых кому-то из послушниц удавалось выйти замуж, про странствующих рыцарей и айяарров из далёких земель, про чёрных, как уголь ве́рров, высоких, как сосны, и очень богатых, которые живут за морем. И однажды один такой приезжал в Обитель за невестой. Был он, конечно, ростом не так высок, как в рассказах, но чёрен был и правда, как печная головешка. Улыбался много и забрал в жёны Адну. Послушницы шептались, что у него целый гарем таких жён, но Настоятельница разрешила. В Нижнем Храме совершили обряд, и Адна уехала с ним, сияя от счастья, как медный таз. Для подкидыша, которым была невеста, выйти замуж за знатного – высшее благо, какое могут даровать боги.
Говорили и про Зверя. В основном это были страшные истории, которые рассказывала Синайя. Родом она была откуда-то из ближайших к Лааре земель. Иногда по большим праздникам она уезжала к родственникам, а возвращаясь, рассказывала…
Она говорила о том, что в долине за горными хребтами живёт чудовище, которое днём ходит, как человек, только в маске, а ночью превращается в зверя и охотится на людей. И что живёт чудовище в красивом замке, у него много слуг и жён, что он айяарр, колдун и вообще – лаарский князь. А ещё, что он очень богат и может любой камень превратить в золото, а вместо сердца у него большой алмаз.
Кайя не верила в такие истории. И только после увиденного сегодня в лавке, думая об этих рассказах, она поняла – не все из этого ложь. Хотя, как может такое совершить человек? Пусть даже айяарр.
Голос Дарри выдернул её из раздумий.
– Так ведь нет ещё полнолуния! Как такое возможно? – стукнул он кружкой по столу.
Мужчины ужинали и спорили, обсуждая сегодняшнее событие. И потому, как капитан ходил вдоль стола, ставя время от времени ногу на лавку и нависая над своими людьми, и задавал вопросы, видно было, что он очень расстроен и зол.
– Может, этот поганец и не один? – задумчиво ответил Ард.
– Старуха сказала один.
– Ты кому веришь, капитан, тавра́чьей бабке? – вступился Бёртон, вымакивая куском лепёшки остатки похлёбки. – Да той вра́ницу пустить, что с горы катиться, да ещё когда ей платят! А ты бы её за жабры-то взял, да поглубже, так она тут же и пошла бы враспя́ть. Сказала бы, что и зверь не один и является раз в три дня. И что медведи по небу летают.
– Думаешь, соврала? Но… зачем?
– Любой тавра́к соврёт – недорого возьмёт. А уж когда видит монету, всё едино скажет то, что ты хочешь услышать. Такое уж они подлое отродье. Да и ты вспомни, капитан, как по-первости упырь-то этот, почитай, по пять раз за месяц появлялся. И в основном головы отрывал, а уж опосля стал только в полнолуние ушкы́рничать да на части рвать, – Бёртон подцепил ложкой огромный осклизлый груздь и, вонзив в него нож, отправил его в рот. – Может это он опять за старое взялся?
– А как ты вот это объяснишь? – Дарри зло ткнул пальцами в лежавшие на столе пяльцы с вышивкой. – С какого это рожна он нам стал знаки посылать?
– Ну, это ты нам, капитан, объясни, – воскликнул Тальд, – до этого мы ловили его, как бешеную собаку, которая не ведает, что творит. Собака и есть собака. А теперь, погляди-ка, собака нашей барышне весточки шлёт! И за каким гнусом она сдалась этому поганцу? Вот ты и скажи нам, капитан, кто она такая? Может по её душу-то Зверь и приходил? Может, мы бы тут попусту и не пересыпали с левого кармана в правый! Может, оно и понятно бы стало, чегой-то у него такая любовь к бабскому рукоделью?
– Ты это, следи за помелом-то, – шикнул Бёртон, – неча орать на всю округу, чай не на ярмарке.
Дальше голоса стали тише, и сколько Кайя не вслушивалась, не смогла понять, о чём они говорят. Тихонько вернулась в комнату и легла, пытаясь заснуть. Но слова о том, что Зверь приходил по её душу, так засели в голове, что сон не шёл.
Ночью было тихо. Так тихо, что слышно даже, как под полом скребётся мышь и пищит комар, путаясь в складках балдахина. И Кайя временами проваливалась в короткий тревожный сон, но тут же просыпалась, глядя, как медленно тает свеча на полке. Скоро совсем потухнет, а с темнотой придёт и кошмар. Глаза с красными зрачками, что смотрели на неё из тумана…
Она встала с кровати, натянула на себя платье и, взяв огарок, вышла из комнаты – найти ещё свечей. Прямо за дверью наступила на что-то мягкое, лежавшее на полу, отскочила, уронив свечу, которая тут же потухла. Взвизгнула бы, но страх перехватил горло. Зацепилась рукой за невесть откуда взявшуюся саблю, и та с грохотом упала на пол.
– Миледи! Вашу же… так! Раздавите же! – послышался из темноты возглас Дарри.
– Капитан? – раздался снизу голос Бёртона. – Это вы?
– Я, кто же ещё!
– Простите! Что вы здесь делаете, на полу? Под моей дверью? – спросила Кайя шёпотом, радуясь, что не завизжала в голос и не разбудила всех.
– Вас охраняю! А вам зачем понадобилось выходить посреди ночи? Говорил же – заприте дверь и не выходите!
– Я… я хотела сходить за свечами, – виноватым тоном произнесла Кайя.
В темноте понемногу глаза привыкли. Внизу в печи догорал огонь, отбрасывая на стену и лестницу багровые тени. Дарри прислонился к перилам, стащил с себя одеяло, которым был укрыт, и потёр лоб.
– А… можно я посижу тут, с вами?
– Тут? На полу? Зачем? – удивился капитан. – Я принесу сейчас свечи, и вы пойдёте спать или, если хотите, спустимся вниз… если вам надо.
– Не беспокойтесь, я просто тут посижу, недолго.
Кайя присела рядом, поджала колени к подбородку и, натянув платье на ноги, завернулась в одеяло. Леди так сидеть не полагалось, особенно при мужчинах, и Настоятельница бы высекла за такое, но было темно, а Настоятельница теперь далеко, так что все это не имело значения.
– Зачем вам свечи понадобились посреди ночи? Чего не спите? – голос капитана смягчился.
– Я не могу спать одна, – произнесла Кайя, а Дарри в ответ только хмыкнул, и она смутилась, радуясь, что в темноте этого не видно, – простите, я, кажется, глупость сказала. Просто в Обители все девушки ночуют в одной большой спальне, а тут темно, тихо и я совсем одна. Я с детства не ночевала одна. Не могу заснуть. А вы чего спите прямо на полу? Вы же сказали, что никто не заберётся сюда.
– Я, как лошадь, могу и стоя спать, – ответил Дарри с усмешкой в голосе, – а тут так, на всякий случай, мало ли что.
– И с саблей? Вы думаете, Зверь может вернуться?
– Миледи, вам не стоит бояться. Мы вас защитим. Никто вас не обидит. Даже Зверь, – твёрдо ответил капитан.
Они помолчали, слушая, как сверчок повторяет однообразную трель, и кто-то из отряда Дарри звучно вторит ему своим храпом.
– Давно вы с моим отцом? – спросила, наконец, Кайя.
– Четыре года.
– А что вы знаете про этого зверя?
– Про чудовище из Лааре? – Дарри помолчал и добавил: – Много чего.
– Расскажите.
– Зачем это вам, миледи? Хотите опять пугать лопухи? – в голосе капитана послышалась насмешка.
– Мне очень неловко за мою несдержанность, – Кайя радовалась тому, что её внезапного румянца никто не видит.
– Да не переживайте так! Видели бы вы как Мартина, уж поверьте, бывалого разведчика, выворачивало наизнанку. Простите за подробности. Так зачем вам знать про зверя?
– Мой отец воюет с ним.
– Думаю, ваш отец не обрадуется, если я буду рассказывать вам то, что леди знать не полагается.
– Кое-что страшное я уже видела, – ответила Кайя, – так что выдержу и ваш рассказ. А насчёт леди… Я из тех леди, что умеют доить коз, копать коренья руками, собирать виноград, печь хлеб и лечить раненых. Я выросла в Обители. А там, знаете ли, даже леди не каждый раз могут поесть на ночь.
– И что же вы хотите знать? – спросил Дарри серьёзно.
– Всё.
– Эх, миледи, если бы я сам знал о нём все, то давно бы его поймал. А пока я знаю только то, что раз в месяц в полнолуние, он приходит и убивает. Хотя вот сегодня я узнал, что не только в полнолуние. И если раньше я думал, что этот зверь, как бешеная собака, не ведает, что творит, то теперь, после вашей вышивки на двери я уже ни в чём не уверен.
– А кто он?
– Одни говорят, что это сам лаарский князь, который превращается в зверя в полнолуние, другие, что зверь принадлежит лаарскому князю. Но мне всё едино, я убью их обоих, когда до них доберусь!
– А вы что думаете? Кто он? Кто он на самом деле? – шёпотом спросила Кайя.
– Раньше я думал, что это просто зверь. Волк или горный лев… Потом, что этот зверь не простой, а создан колдовством айяарров. Но теперь я думаю иначе. Может это, и правда, сам Эйгер. Если бы вы хоть раз взглянули в его жёлтые глаза… Эйгер, кстати, в переводе с айяарр – Людоед.
– И вы его видели?
– Да, несколько раз.
– Какой он?
– Большой. Высокий и очень сильный, – Дарри говорил медленно, – горбатый. Косматый, как горный медведь. На лице носит маску, а одну руку всегда держит в перчатке. Говорят, он безобразен, но без маски и плаща я его не видел. И ещё он ничего не боится. В бою дерётся, как зверь – это правда. Он же айяарр и колдун, а им неведом страх.