Чёрная королева. Ледяное сердце

Глава 5. Рокна

Рокна ей понравилась.

Хотя в Обители старшие сёстры всегда говорили, что это город зла, греха и порока, продажных женщин и мужчин и ещё много чего, о чём леди знать не полагалось. И Кайя думала, что попадёт в мрачное и грязное место с узкими улочками, окнами-бойницами и теми самыми женщинами, что стоят в подворотнях и переулках с голыми ногами в язвах.

А город её встретил разноцветными флажками и гирляндами, водопадами лиловой глицинии, цветущей вдоль изгородей, ставнями в резных деревянных кружевах и красными черепичными крышами. Мощёные улицы стекались с холма вниз, к морю, где зажатая между двух утёсов бухта, как распахнутый сундук с драгоценностями, пестрела кораблями под всеми флагами от Эдда́ра до Ска́ндры.

Рокна – большой торговый порт, город вольный, шумный, своенравный и богатый. Защищённый с севера горами, а с юга – выступающими в море утёсами, охраняющими гавань. Этот город торговцев и свободных людей был похож на разноцветный тюрбан наршарра́хского купца, украшенный перьями, рубинами и изумрудами, сияющий и яркий, в котором все краски сплетались в причудливый клубок. Так показалось Кайе, когда они проезжали по его улицам.

Торговый квартал пестрел россыпью лавок. Плотные тюки атласа, тафты, парчи и батиста проглядывали сквозь открытые двери. Повсюду на лотках лежали муаровые ленты, костяные и перламутровые гребни и зеркала. Пряности перемежались с серебряными кувшинами и чашами, и запах корицы и ванили растекался в воздухе и дурманил голову. Бродячие артисты на ходулях и циркачи с обезьянками бродили по улицам, зазывая народ на представления. Таврачьи гадалки раскидывали карты прямо на мостовой: женщинам – на счастливую жизнь и большую любовь, а мужчинам – на богатство и подвиги.

Торговцы кричали на все лады, умело предлагая самую низкую цену. И одной рукой набрасывая на плечи женщинам тончайшие шали или прикладывая к ушам серьги, другой – выставляли, как щит, начищенное блюдо и тут же восторгались их красотой в отражении.

А их жёны стояли рядом предлагая засахаренные фрукты и халву, медовую вату, финики и изюм. И так мастерски выписывали в воздухе замысловатые фигуры большими веерами из перьев, отгоняя вездесущих пчёл-воровок, что казалось это какой-то волшебный ритуал.

На площади Кайя увидела зверинец со львами и тиграми, но на главное украшение города ей указал Дарри. Голубой дворец Лира́йе, стоявший на холме, словно парил над городом, присматривая за ним, как мать за шумным ребёнком.

Впечатлений было так много, что в первый день Кайя уснула, как убитая. После изматывающей дороги и всех тех страхов, что испытывала она в пути, здесь казалось так мирно и безопасно, что она впервые за долгое время спала без всяких кошмаров.

Но прошло три дня, впечатления улеглись и совсем иные мысли стали лезть в голову.

Кайя сидела на кушетке у окна, и тёплый ветер играл бахромой на кисейных занавесках. Глядя на зелёные ставни домов, на лазурную бухту и покачивающиеся на водной глади корабли, на то, как голуби дерутся за оставленные ею крошки, она думала.

В Рокне они уже третий день – зачем она здесь?

Отец приехал вчера вечером, осунувшийся, усталый, постаревший. Крепко обнял её и сказал – поговорим завтра. И что-то было в его голосе такое… печаль. Что-то не так. Что-то изменится. Навсегда.

Это внутреннее беспокойство появилось из ниоткуда, но больше её не отпускало.

Чей это дом, в котором они остановились?

Большой, трёхэтажный, с внутренним двориком, заросшим старыми платанами, среди которых прятались массивные гранитные скамьи. Стены расписаны фресками, на окнах – тяжёлый золотисто-зелёный шёлк. Служанки вежливы и молчаливы. Накрахмаленные простыни, душистое мыло, еда на фарфоре…

Она бродила по дому, разглядывая статуэтки из мрамора и витые бронзовые подсвечники.

Когда они только приехали, на их отряд, состоявший из грязных бородатых мужчин и девушки в синем платье послушницы, горничные смотрели с недоумением. Это потом, когда Дарри сходил к цирюльнику, сбрил щетину, постриг буйные кудри и надел чистый мундир, служанки стали глупо хихикать и строить ему глазки. И Кайя услышала, как они переговаривались между собой, называя капитана «красавчиком».

Кайя и сама заметила, что Дарри преобразился. С гладко выбритым лицом он стал выглядеть моложе. Тёмные волосы, вечно растрёпанные ветром, ему больше не приходилось зачёсывать пятернёй и стягивать шнурком, и они лежали на плечах аккуратными волнами по последней моде. Он даже стал вежливее, больше не бранился, и в утреннем приветствии впервые поцеловал ей руку долгим церемонным поцелуем, вогнав Кайю в краску. Её пугал этот богатый дом и то, что Дарри стал таким вот… незнакомым. И то, что он подшучивал над служанками, а они заливисто смеялись, покачивая бёдрами, и то, что он целовал ей руки – все это было почему-то неприятно.

Они ведь стали друзьями в этой долгой дороге. Она лечила его раны, слушала его истории, однажды даже полночи проспала на его плече. Он заботился о ней, и все было так просто. Если бы у неё был брат, ей бы очень хотелось, чтобы он был таким.

А теперь это исчезло. Теперь он смотрел на неё слишком внимательно, слишком пристально, а когда говорил, то голос его становился таким странным, тихим и хрипловатым. Заставляющим краснеть. Но точно не таким, каким он должен быть у братьев. И когда он подходил слишком близко, Кайю бросало в жар, и она невольно делала шаг назад. А ещё эти служанки… Почему-то их внимание к капитану раздражало её больше всего.

И она старалась не попадаться Дарри на глаза, совершенно не зная, что со всем этим делать. Весь её опыт общения с мужчинами сводился к тому, что она помогала Наннэ в госпитале лечить больных. Туда привозили раненых на войне с Лааре солдат, и все они изнемогали от боли и ужасных ран и были совсем как дети, большие, бородатые несчастные дети, которым требовались забота и уход. И когда они шли на поправку их отправляли в другой госпиталь в Шербе или же они умирали. И поэтому сейчас это странное внимание со стороны молодого здорового мужчины было для неё в новинку. Оно пугало и будоражило, и когда приехал отец, Кайя вздохнула с облегчением – теперь-то всё станет понятно. Но в ближайшее время ей придётся расстаться с Дарри – ему предстояло возвращаться в лагерь, и от этой мысли становилось грустно и больно. Так же больно, как тогда, когда отец отдал её в Обитель и уехал.

К завтраку Кайя надела своё лучшее платье из тех трёх, что у неё были с собой. Маленький стол, накрытый на террасе на втором этаже дома, прятался в тени ажурной листвы акаций. Генерал сидел тут же, в домашней одежде и мягких туфлях, и читал. Заметил Кайю, отложил свиток и улыбнулся тепло и радостно.

Поговорили немного о разном: о том, как она выросла, о дороге, Рокне, Обители и войне. И когда молчание за столом затянулось, генерал отодвинул тарелку и, выпив вина, сказал:

– Ты, верно, в недоумении, зачем мы здесь? – она улыбнулась, а генерал продолжил: – Ты же знаешь, что близится последняя битва за Лааре? За перевал Олений Рог. Уверен, мой капитан говорил тебе об этом. Битва эта будет тяжёлой… очень тяжёлой, и всё может случиться, девочка моя. Лаарцы будут стоять насмерть. Но до того, как я пойду на эту битву… я должен выполнить последнюю волю твоей матери, – генерал исподлобья посмотрел на Кайю и, видя, как побледнело её лицо, снова отхлебнул вина, нахмурился и продолжил: – Она хотела, чтобы я позаботился о тебе. Чтобы ты ни в чём не нуждалась. Чтобы вышла замуж за хорошего человека и стала счастливой. Увы, всё получилось не так, как видишь. Не хотел я, чтобы ты провела всё это время в Обители. Но мы не всегда можем делать то, что хотим. И счастливой ты тоже вряд ли была. Но одно обещание я всё же сдержать смогу. Прежде, чем я снова уеду на войну… с которой могу и не вернуться… я хочу найти достойного жениха и выдать тебя замуж. Здесь, в Рокне.

Её рука дрогнула, расплескав воду на голубой лён скатерти…

– Не говори так! Отец! Ты вернёшься! – слёзы навернулись на глаза сами собой и потекли, непрошенные.

Кайя порывисто вытерла их тыльной стороной ладони. Не нужно ей плакать.

– Увы, девочка моя, это не от меня зависит. А от воли богов и лаарского упрямства.

– Но я… я не хочу замуж, отец! Я дождусь твоего возвращения или, если хочешь, я могу остаться в Обители. Там не так уж плохо. Или… у меня нет выбора? – последние слова она произнесла совсем тихо.

– Нет выбора? Кайя, у тебя, конечно же, есть выбор! Через три дня здесь начинается карнавал, и вместе с ним осенний Бал невест – большой праздник. Его даже королева посетит. Мы найдём тебе порядочного жениха из хорошей семьи, такого, который тебе понравится. Ты уже не ребёнок, зачем оставаться в Обители?

– Буду учить других, лечить, буду делать лекарства… я умею. Я не хочу на бал, отец! – она почти взмолилась.

Бал невест? Мать Всеблагая! Она даже не думала об этом. Вот чтобы так неожиданно…

Генерал посмотрел недоумённо в зелёные глаза, полные слёз, и покачал головой.

– А мне казалось, ты обрадуешься. Вот уж не думал, что есть девушки, которых на бал нужно тащить силком. Ты пойми, если меня… Если я не вернусь с этой битвы, некому станет платить Обители деньги за твоё содержание. Ты же понимаешь, что леди Альба не станет тебе помогать, – горько усмехнулся генерал. – А знаешь, что сделает Настоятельница, как только я перестану исправно присылать плату? Разве ты хочешь пойти в услужение какому-нибудь купцу или стать помощницей аптекаря? Обитель не будет кормить тебя вечно. Однажды тебя отдадут замуж, но уже против воли. Твоя мать никогда не простила бы мне этого, а ведь она наблюдает за нами из своих светлых садов.

И он был прав. Другая бы обрадовалась. В Обители бывали дни, когда старших девочек собирали, мыли, заплетали волосы в красивые причёски и наряжали. А потом выводили в большой зал, выстраивая в линию. Кайя пряталась за балюстрадой на верхней галерее, наблюдая за смотринами.

В Обители, кроме таких, как Кайя, отданных на воспитание, было ещё много сирот, брошенных детей, калек и подкидышей, о которых некому было заботиться и за которых никто не платил. Их учили разному ремеслу и наукам, выделяя способных и красивых. Многие из способных уезжали потом в другие Обители – учить или лечить. Таких охотно разбирали в лекарни или аптеки, а то и в богатые дома присматривать за детьми или в экономки. Про красивых шептались, что их покупают владельцы Красных улиц из Южных городов, те же Рокна и Эддар. И они даже становятся знаменитыми куртизанками. Некоторых сватали. Считалось хорошей участью, если какой-нибудь престарелый вдовый купец приезжал в Обитель подыскать молодую жену. Чтобы могла играть на дзуне, вести купеческие книги, писать и читать, знала языки и умела делать слабительный чай. За которую и цена невелика, и никто не печётся о её судьбе. Зато работать такая сможет за троих. И девочки старались понравиться: подводили сажей глаза, щипали щёки для румянца, мазали губы соком красных слив и улыбались. Улыбались какому-нибудь старому подагрику в надежде, что он укажет пальцем на неё и скажет: «Эта».

Потом короткий обряд в Нижнем Храме, и вот небольшой саквояж с двумя платьями послушницы увозит карета, повозка или кибитка. Обитель отдавала миру зрелый плод, потому что за её воротами уже ждали новые семена – сироты, подкидыши и бастарды.

Кайя всегда думала, как же ей повезло, что у неё есть отец, который из года в год исправно платит за её обучение и содержание. Ведь однажды и она могла вот так же стоять в большом зале, выставленная на продажу, словно овца или лошадь. А вот теперь оказалось, что нет, не так уж и повезло. Только выбирать её будут не в большом зале Обители, а на балу. Отец молчал, но Кайя поняла, зачем они приехали именно в Рокну – вольный город. Здесь ей, полукровке, незаконнорождённой дочери хоть и самого генерала Альбы, может улыбнуться судьба. Сюда стекаются в поисках удачной партии женихи и невесты со всех земель. Какой-нибудь не очень знатный род, в надежде породниться со столь знатной семьёй и войти в круг приближённых к королеве, согласится женить на ней своего третьего или четвёртого сына. Или кто-то из дальних земель, из-за моря, какой-нибудь верр, которому безразлична её половинная кровь, а может даже и наоборот, веррам ведь нравятся светлокожие и светлоглазые.

Когда-то давно, в детстве, в одно утро отец вот также взял её с собой в путешествие. Горничная принесла саквояж с наспех собранными вещами для маленькой Кайи и, смахивая слезу, украдкой поцеловала её в щёку, послав на прощание охранный знак. После долгих мытарств по разным местам отец решил увезти её в Обитель и отдать на воспитание. Это случилось как раз после того, как Лейна – её мачеха, отстегала Кайю мокрым полотенцем и столкнула с лестницы. Провинность была проста – она разлила воду на её новые туфли. Отец кричал на Лейну за закрытой дверью их спальни, а Кайя пряталась под лестницей и всё слышала. Её не спросили, хочет ли она в Обитель, но потом она и сама решила, что так лучше.

Отец приезжал раз в полгода, а то и реже – последние годы воевал с лаарцами. Привозил ей платья, игрушки и сладости. Давал Настоятельнице указания насчёт её обучения. И она отчаянно ждала этих встреч. Каждое её утро начиналось с того, что просыпаясь, она смотрела в окно на пыльную дорогу, ведущую из Шерба, в надежде, что по ней едет карета отца. И когда он приезжал, в такие дни они обычно садились рядом в саду на скамье, и он смотрел на неё, слушая рассказы о местной жизни. Однажды она спросила о том, почему он так смотрит.

– Ты стала так на неё похожа, – ответил он грустно, заправляя ей за ухо непослушную прядь волос, – на свою мать. У неё были такие же волосы, каштановые и упрямые. И глаза – зелёные, как весенний лес.

После того, как он уехал, Кайя помчалась в лекарню к Наннэ и, выудив из её шкафа старое зеркало, оправленное в медную раму, села разглядывать своё лицо. Матери она не помнила почти совсем. Что-то смутное, в основном песни. Она хорошо пела. И смех.

Разглядывая себя в зеркале, Кайя не понимала, как она может быть похожа на мать, если та была красавицей – так говорил отец, а она больше похожа на долговязого нескладного журавля: худая и высокая, самая высокая среди своих сверстниц в Обители. Да ещё вечно растрёпанные каштановые волосы, которые никогда не слушались гребня и норовили выбиваться из-под платка или ленты. Веснушки на носу. И глаза слишком большие для её лица, и не такие зелёные, как у матери, слава Богам, и благодаря этому она не так уж сильно похожа на веду. Вед никто не любит. И только старая Наннэ, что делала микстуры, настойки и порошки, звала их Детьми Леса, только она говорила, что не нужно бояться своих корней.

Но Кайя знала, что ведой быть плохо. Она запомнила, как в тот первый день в Обители отец, передавая деньги Настоятельнице, сказал:

– Воспитайте её человеком. И сделайте из неё леди.

Поэтому она никому не говорила, что слышит деревья – она и старалась их не слышать. Не откликалась на зов весны. Никогда не рассказывала о снах, которые видела, о том, что говорила ей старая Наннэ, и старательно прятала свои кудри, заплетая в толстую косу, а веснушки выводила соком петрушки. Она старалась быть покладистой и прилежной – человеком и леди, такой, какой хотел её видеть отец.

– Я пригласил почтенную Маргаретту заняться всем – она ждёт внизу, – произнёс генерал устало. – Она поможет найти тебе подходящую партию, подберёт платья, и прочее: ленты, туфли и всё, что там ещё полагается невесте, и подготовит тебя к балу. Ты сама выберешь себе жениха, Кайя, и я соглашусь с твоим выбором, каким бы он ни был. Муж позаботится о тебе и защитит, если… меня не станет. А теперь мне нужно уехать в город.

Он встал, поцеловал её в макушку и вышел, прихватив с собой свиток.

Почтенная Маргаретта – пышная дама, затянутая в тугой атласный корсет, напудренная и надушенная, разглядывала Кайю недолго. Подбоченилась, поцокала языком и произнесла:

– Ну, милая, времени у нас совсем немного, а с твоим ростом, пожалуй, ко всем платьям придётся подбивать понизу кружево. А руки! Боги милосердные, ты ими что, копалась в золе?

Кайя посмотрела на свои руки, загорелые, огрубевшие, с короткими неровно обрезанными ногтями, и подумала, может, она такая и не понравится никому, тогда и замуж можно будет не выходить.

– И этот загар! Как будто ты работала в поле!

А она и работала. В Обители приходилось собирать виноград, лаванду, оливки и розовые лепестки, работать в огороде и саду. Её оплаченная жизнь там отличалась от жизни сирот только тем, что вечером она, зевая, брела в классную комнату изучать языки, письмо или танцы, а они – доить коз и мыть посуду. Но это уж точно не интересно почтенной Маргаретте, разглядывающей её, как породистого скакуна. Кайя подумала, что, может, ей ещё и зубы показать, но в Обители за такое бы высекли, и она по привычке промолчала.

Маргаретта завершила её осмотр тем, что подняла двумя пальцами выбившуюся из косы прядь волос, хмыкнула, затем заставила снять туфли.

– И нога-то у тебя, милочка, как у солдата. Тут не обойтись без соли и масла…

На этом унизительный осмотр закончился. Маргаретта отослала с поручениями девочку, всё это время терпеливо стоявшую у дверей, и кликнула всех горничных.

Кайя недоумённо смотрела на то, как они беспрекословно слушаются эту дородную даму, и тихонько спросила у одной из служанок:

– А кто она такая?

– Почтенная Маргаретта? Это же лучшая сваха во всей Рокне! Она может удачно выдать замуж даже столетний пень, – хихикнула девушка, – и она стоит очень дорого! Вам повезло, миледи!

Повезло…

Служанки носились радостно. Вскоре дом наполнился людьми, появилась худая рыжая женщина с ворохом платьев, за ней шляпник, сапожник и девушка со склянками в корзинке. Белошвейка, цветочница и аптекарь. Разложили всё принесённое в большой зале на столе, на кушетках и даже на полу. Почтенная Маргаретта сидела в кресле посреди этого женского богатства, окружённая нижними юбками из тафты, шляпками, перчатками, бархатными и парчовыми туфлями, шёлком, органзой, кружевами и вуалью, нюхала по очереди склянки и, покрикивая на помощниц, рассказывала Кайе о достоинствах некоторых мужчин, которым её представят на балу.

Сапожник примерил ей несколько заготовок для туфель, подобрал подходящие и обещал к утру перетянуть их зелёной парчой и тонкой кожей. Шляпник оставил картонки со своими творениями – веерами и шляпами для примерки, а аптекарь – румяна, духи, ароматное масло, соль и ещё какие-то склянки тёмного стекла с содержимым, о котором приходилось только догадываться.

Помощницы старались и на окрики почтенной Маргаретты лишь втягивали головы в плечи и хихикали. Одна из них готовила отвар для волос из луковой шелухи и каштана – придать их тёмной рыжине шелковистости и блеска. Вторая орудовала широким костяным гребнем, пытаясь совладать с непокорными кудрями будущей невесты, и разбирала их на прядки. Третья распаривала ей ноги, драла пятки пористым камнем и втирала масло, а ещё одна мазала плечи Кайи кислым молоком, чтобы свести загар.

А три белошвейки сидели поодаль, корпели над кружевом, мелькая иглами – удлиняли платья.

Сбежать из этого кошмара она смогла только к вечеру. И хотя почтенная Маргаретта строго-настрого запретила выходить на солнце, Кайя всё равно ушла во внутренний дворик – решила прогуляться подальше от любопытных глаз в тени олеандров.

Ощущала ли она себя невестой? Нет.

Раз в год в канун праздника урожая начинался знаменитый карнавал Рокны. Отпрыски из разных семей бросали свои обычные дела: интриги, войну, склоки и торговлю, и собирались здесь. Три дня перемирия, три дня празднеств и гуляний, три дня на то, чтобы они могли подобрать женихов и невест, заключить новые политические и торговые союзы, завести новых друзей или новых врагов. Каждый год девушки, которым не посчастливилось найти себе достойную пару, приезжали на этот бал, чтобы быть представленными в качестве невест.

Почтенная Маргаретта расписывала во всех красках как же Кайе повезёт всё это увидеть: украшенный гирляндами из цветов изумительный дворец Лирайе, ливрейных слуг, сотни золотых и серебряных канделябров, розовое игристое вино и редкие блюда.

– Милая ты едва ли пробовала копчёных угрей, – обмахивалась веером почтенная Маргаретта, – а лимонное суфле? Клубнику в меду и шоколад?

В Обители изысками не баловали…

А почтенная Маргаретта всё говорила и говорила: про маскарад и фейерверки, про то, что на бал соберётся весь цвет знати и, конечно же, про танцы.

Город будет веселиться, город будет пьян и беспечен, народные гулянья пройдут по улицам, но главное торжество будет во дворце, и это – бал невест.

Кайя не любила танцы. Вернее, может, и любила бы, если бы умела хорошо танцевать.

Девочки в монастыре занимались танцами через день. А какая в этом радость, если каждый раз Кайе, как самой высокой из них, приходилось изображать чьего-нибудь кавалера? И она, когда могла, сбегала к старой Наннэ в оранжерею или в лекарню, где та готовила порошки и микстуры и рассказывала разные истории. Наннэ умела хорошо рассказывать, а Кайя умела слушать. Забравшись на скамью или старый бочонок, она помогала толочь листья в ступке, слушая напевный негромкий голос, который убаюкивал, заставляя уноситься вдаль к красивым городам и далёким странам. В её историях все девушки были красивы, а мужчины благородны, злодеи коварны, а добродетель вознаграждалась. И зло всегда было ужасным, причиняя героям столько мук, что временами Кайя вскрикивала в страхе или тихонько вытирала слёзы в ожидании того, когда же добро победит. Добро всегда побеждало у последней черты, на самой грани, тогда, когда верить уже перестаёшь, вымучив героев и выпив досуха. И каждый раз ей хотелось слушать ещё.

Наверное, потому она и не научилась хорошо танцевать.

– Миледи? Прошу проще… – голос Дарри вырвал её из раздумий и заставил вздрогнуть. – Кайя? Простите, я вас не узнал!

Она обернулась. Капитан стоял на дорожке, ведущей к дому, и странно смотрел на неё, будто не веря своим глазам, и от его взгляда она смутилась. Старания почтенной Маргаретты не прошли даром. На Кайю натянули пышное светлое платье, зашнуровав корсет так, что она едва могла дышать, уложили волосы на затылке – высокую причёску Маргаретта не одобрила: «Куда вы из неё жердь делаете? – прикрикнула на помощниц и пробормотала: – И так уж верба знатная, да ещё каблуки будут».

Украсили локоны лентами, даже веер дали, только она его оставила в библиотеке. И туфли на ней были по южной моде – на каблуках, чтобы до бала привыкла и не ковыляла, как гусыня.

– Я просто задумалась, – Кайя всплеснула руками в тонких кружевных перчатках, которые ей пришлось надеть, чтобы руки снова не загорели, и, повертев ими, смущённо добавила, – вот, теперь придётся всё это носить.

Дарри, видно, только что приехал, его начищенные сапоги слегка припорошило пылью, и волосы растрепались. Тёплые сумерки, сгущаясь под деревьями, окутали их, смягчив черты лиц, румянец и неловкость.

– Всё это вам очень идёт. Я даже не сразу вас узнал, подумал – кто эта незнакомая красивая леди, которая гуляет здесь одна? – улыбнулся капитан.

– Я чувствую себя такой неповоротливой во всём этом, – она грустно улыбнулась в ответ и вздохнула: – Даже не знаю, что мне со всем этим делать на балу.

– На балу?

– Бал невест. Вы разве не знаете?

– О чём?

– Вы разве не знали, что отец велел меня привезти сюда, чтобы выдать замуж? – она посмотрела ему прямо в глаза. – Я думала, вы просто деликатно умолчали…

– Что? – Дарри был удивлён.

– Значит, действительно не знали? Простите, я была уверена, что вы просто скрыли это от меня, – она вздохнула, сложив перед собой руки в перчатках. – Бал невест. Он нанял сваху, чтобы подыскала мне подходящую партию. Это случится уже послезавтра.